Часть первая
13 апреля 2023 г., 12:38
Он вырос передо мной будто бы из-под земли, когда я распахнул двери — сияющий улыбкой до ушей, в темном жилете поверх сапфировой рубашки с тремя расстегнутыми пуговицами. У него были добрые, почти ласковые глаза. Глаза щенка или плюшевого медведя, глаза прежнего человека, которого мне доводилось знать чуть больше десяти лет назад. И, конечно, он больше не страдал повышенной патлатостью типичного гранж-рокера — он стал самим собой, настоящим, теплым, как луч солнца ранней осенью. Живая душа, открытая и готовая ко всему. Душа, которая почувствовала дыхание и липкие ледяные пальцы смерти, но вырвалась в последнее мгновение и ускользнула от неизбежного. Мне казалось, на пороге стоял веселый призрак или галлюцинация. А Дейв был абсолютно реальным.
— Ты постарел, — нахмурившись, вдруг буркнул он — этакий джентльмен, только без пиджака, но в любимых лакированных ботинках. — И зарос.
— Правда? — невозмутимо хмыкнул я, почесав в затылке. Мои потрепанные джинсы и растянутый домашний свитер его, похоже, удивили гораздо меньше.
И тут он засмеялся, мгновенно посветлев лицом.
— Ал.
Он уверенно перешагнул через порог и обхватил меня руками так, что захрустели рёбра — захрустели словно ломающиеся ветки для костра. Очень крепко, с чувством, с обманчиво мягкой силой — я и забыл, что можно обнимать так. Забыл, какие ощущения при этом испытываешь. Дейв обнимал, а я стоял, прижатый к нему, и думал о Боге. Да, черт возьми, о Боге — спустя столько-то времени, после всей той неприязни, которая поднималась во мне при одной только мысли о религии, вернее, о той её стороне, которая чаще всего показывалась обществу. Наверное, во всех этих разговорах о Личном Иисусе несколько лет назад что-то оказалось отчасти правдивым. Кощунственно, но Дейв действительно был таким. Вызывающим благоговение.
— Давно не виделись, — довольно вздохнул он, хлопая меня по спине — и в этом вздохе слышалось какое-то облегчение. Как будто ему пришлось простоять снаружи час, прежде чем найти в себе решимость позвонить. — Сто лет прошло.
— Всего два года, — пробормотал я, держа подбородок на его плече, — если тот случай, конечно, можно назвать коммуникацией. Ты тогда еще прислал нам с Хэп букет цветов — в честь рождения Пэрис.
— Маленькая зараза Пэрис, да… Как она? Ничего?
— Растёт, ползает по углам, разбрасывает пепел из камина, что-то лепечет по-пэрисовски…
— Или по-уайлдеровски?
— Или по-уайлдеровски, хотя ей ещё рановато учить этот язык.
— Да брось, — хихикнул Дейв. — Ты сам-то когда его освоил?
На этот вопрос не требовалось ответа, он был риторическим. Мы как бы болтали обо всем и ни о чем одновременно, стремясь ухватить как можно больше из того промежутка времени, когда не знали о делах друг друга ровным счётом ни слова — альбом Ultra не в счёт. Я мог выцарапывать крупинки информации об успехах Depeche Mode через друзей или брызжущих желчью приятелей, но никто из них не мог рассказать мне о Дейве, о его мучениях в рехабе, о его походах на анонимные собрания наркоманов. О скрытой тяге ширнуться еще раз, еще самую малость, а потом-то уж ни в жизнь, никогда, ни за какие коврижки. Он ведь думал об этом. Бывшие наркоманы не могут не думать, выходя на свободу, даже если от порошков и шприцов их тошнит. Это привычка, страшная и отвратительная, но привычки можно изменить. От них требуется лишь одно — держать глухую оборону против собственных желаний.
И Дейв держал. Отстранившись, я любовался его посвежевшим лицом, вернувшимися мягкими щеками, блеском в глазах, таким радостным и настоящим. Ничего общего с чудовищем из девяносто третьего года, лежавшим на каталке скорой помощи, пока мы с Мартином исполняли Death's Door.
Мороз по коже.
— Чарли, ты в порядке? — спросил он. Забавно нахмурил свои темные брови, поджимая улыбчивые губы.
— Да, — ответил я, усмехнувшись и отводя взгляд. — Просто слишком рад тебя видеть.
Когда мы разорвали объятия, мне стало холодно.
— А где Хэп? Решил спрятать от меня свою очаровательную женушку, м-м?
— На кухне, делает обед. Ты заявился очень вовремя — не изменяешь своей хомячьей натуре.
— Конечно, я еще в Хитроу, забирая багаж, почувствовал аромат твоего любимого цыплёнка в медовом соусе, дружище.
— Не шути об этом, мясоед чертов. У нас сегодня грибное соте и яблочный пирог, кажется. Присоединишься к нам?
— Еще как!
В доме было до неприличного чисто, каждая полочка блестела. Мы шли по коридору и я чувствовал, что Дейв улыбается, разглядывая меня со спины — эта улыбка так и звенела в воздухе, от неё дурно становилось. По-хорошему дурно, словно возвращаешься в прошлое, вот только в прошлом этого дома у меня не было. В прошлом я обретался где-то в Бристоле, прежде чем и там всё сошло на нет. Прежде чем я увидел объявление в Melody Maker. «Группа с именем, синтезаторы, до двадцати одного года…»
Он шёл чуть позади, почти такой же, как тогда.
Идиот, он с тех дней очень изменился — где-то в лучшую сторону, а где-то в худшую.
Всегда на острие ножа, всегда где-то там, будто бы с тобой, а будто бы с самим собой, закрывающийся руками, бледный и лепечущий тихое и обессиленное: «отвали от меня…»
Нет, черт побери, это не он. Ты всё перепутал, Алан, ты путаешься от счастья.
Всё-таки в доме слишком чисто. Я вдруг возненавидел эту жуткую стерильность, лезущую из каждого угла.
Хэп на кухне нарезала яблоки, пугающе красные, сочащиеся соком как переспелые ягоды. Она выгребла тряпкой всё до последней крошки, до последней пылинки, не придраться. Смазала форму для пирога маслом, блестело так ярко и так аппетитно. Мне впервые захотелось укусить металл.
Дейв остановился рядом, скрестив руки на груди и улыбаясь. Я не мог понять, реальность это или сон.
— Хэп!
Она обернулась — нос в муке, в губах зажат яблочный ломтик. Очень мило.
— А вот и Дэвид! У меня грязные пальцы — надеюсь, ты не обидишься, что я не смогу тебя обнять как следует.
— Ничего, я сам обниму. Стой, где стоишь, леди — будет не больно, правда-правда.
Он всегда так говорил — а потом хрустел твоими рёбрами. Словно ветками для костра.
Я смотрел, как он вкрадчивой смешной походкой подобрался к ней и сгрёб в охапку, как шумный дурачащийся старший брат. Украл с разделочной доски кусочек яблока, едва присыпанный мукой. Кухня насквозь пропиталась этими до боли знакомыми запахами, вызывающими непрошеные воспоминания. Яблоки, тесто, сахар и корица, лимоны для коктейлей. Блестящие от крупинок губы, до невыносимого приторные, сладкие. Что-то не так, что-то не то. Хэп, делающая сахарный скраб. Она говорила, что после него губы должны стать мягче. Дочка с крошками печенья на щеках. Скраб из крекеров, детская забава, подражание любимой мамочке.
Кто-то дернул меня за безвольно повисшую у бедра ладонь. Я опустил взгляд. Пэрис, легка на помине. Светленькая растрепавшаяся макушка, огромные глаза на пухлой загорелой мордашке. Она слишком быстро научилась гулять по дому без нашей помощи, зараза.
Я вздохнул, погладив её по мягким как шёлк прядкам.
— Этот дуралей первым подарил тебе цветы, знаешь? Не знаешь, конечно, ты еще слишком маленькая, чтобы понимать такие вещи.
Дуралей лукаво глянул на меня и подошёл поближе, опустившись на корточки.
— Здравствуй, милая Пэрис. Ты подросла.
Она застеснялась его, стала прятаться за меня, не выпуская руку из на удивление крепкой для ребенка хватки. Я со слабой улыбкой пожал плечами.
— Вся в отца, благоразумная с рождения — ни шагу к плохим парням.
— Может, рассказать ей, что её папаша тоже в своё время был плохим парнем? — хитро прищурился Дейв.
— Попробуй только. Да и что плохого, спрашивается, в том, чтобы петь песенки с голубоватой синт-поп группой из восьмидесятых да портить волосы тонной лака?
— Это с какой стороны посмотреть.
Хэп поставила пирог в духовку.
— Может быть, вина? — предложила она, возвращаясь к нам. — Чарли, откроешь ту бутылку, припрятанную «на черный день»? Судя по виду Дейва, он все-таки настал.
Это она говорила про его темный, «ночной» прикид. Да, он выглядел в нём очень хорошо. Только улыбаться перестал, услышав про алкоголь.
— Кхм…
Тишина, воцарившаяся в воздухе вылизанной дочиста кухни, царапала барабанные перепонки хуже скрипящего по школьной доске мела.
— Дейв не пьёт, — быстро сказал я, старательно наблюдая за скачущей по кухне Пэрис, увлеченно гонявшейся за собственной тенью.
Он улыбнулся — и это была улыбка виноватого человека, вечно бьющего поклоны в бесконечных извинениях. Может быть, так оно и происходило, последние-то три года.
— Прости, Хэп. Связан по рукам и ногам.
Она всегда ориентировалась быстро. Понятливая Хэп. Самая лучшая Хэп. За одно это я мог бы благодарить её бесконечно.
— Что ж, апельсиновый сок тоже сгодится, правда?
— Я сам налью ему, не волнуйся. До ужина мы будем у бассейна — если что, зови, ладно?
— О’кей, муженёк.
Если ему и хотелось, он никогда бы мне не признался, потому что это автоматически означало бы просьбу. Казалось бы, полбокальчика, ничего дурного, культурный отдых у бассейна, где вода еще теплая и манящая, но спиртное для него теперь сродни коварному рецидивисту, вновь и вновь совершающему одно и то же преступление. Соблазны повсюду: призывно мелькают неоновые вывески баров или кто-то по старой памяти оставляет бутылку-другую на столе в гримёрной — ненавистно, невыносимо, больно. Они всё никак не могут запомнить, через что он прошёл. Тычут ножами в шрам на месте не заживавшей годами раны.
— Слушай, тебе необязательно… — начал Дейв, наблюдая, как наполняется второй стакан.
— Сегодня без алкоголя, — заявил я — и сказал это так, чтобы он понял, что отговаривать меня бессмысленно.
Был во всём этом какой-то оттенок жертвенности — слишком пафосно и глупо, наверное, но я чувствовал себя ближе к нему, перенимая его ритуалы и новые привычки. Сок вместо пива или виски, тонна шоколада на замену героину — совсем как в юности, когда они с Джо набивали карманы конфетами от немецких фанатов. Шуршали обертками, купаясь в море из запечатанных «помадок» и мармелада. Спорили, получится ли вытянуть две одинаковые конфеты одновременно. Наверное, он тоже частенько вспоминал об этом последние дни.
Он поймал мой взгляд — намеренно, подойдя поближе и подхватив стаканчик. В глазах плескалось чистое веселье.
— Ты сегодня странный. Не из-за меня, надеюсь.
— Нет, — тихо ответил я, рассматривая расстегнутые пуговицы его сапфировой рубашки. — Не из-за тебя. Пошли.
Я слышал, как смеётся в гостиной Пэрис, играя с Хэп в догонялки. И ускорил шаг.
— Значит, тур. И когда?
— А то ты не знаешь.
— Не знаю — поэтому и спрашиваю.
Дейв покосился на меня, постукивая пальцами по стакану. От залитого и блестящего под солнечным светом бассейна тянуло едва уловимой прохладой. Лето в этом году выдалось жарким.
— Ни за что не поверю, что Дэниел не делился с тобой подробностями. Мы же на одном лейбле сидим, забыл? Он точно хвастался.
— Да нет, — пожал я плечами. — Просто обмолвился мимоходом, когда я сидел у него в офисе Mute. Это было давно. Так когда ты уезжаешь?
— Через полторы недели, — ответил он, помедлив. — Я в хорошей форме? По мне видно, что я, ну… В порядке?
Более чем, хотелось ответить мне. Он выглядел замечательно, обновленный, но в обратную сторону. Он пах дорогим одеколоном и легкий ветерок шевелил полы его небрежно расстегнутого жилета — словно через пять минут ему выходить на сцену. И он полюбил жизнь заново. От него веяло свободой, но не тем крикливым уродливым её подобием из начала девяностых — нет, он по-настоящему освободился, он…
Я вдруг поймал себя на мысли, что хожу по краю. Пытаюсь что-то сказать самому себе и не могу. Это всё равно что созерцать убранный до блеска дом, будучи снедаемым нестерпимым желанием вывалить посреди гостиной кучу мусора, мусора правды, на который рано или поздно придётся обратить внимание.
— Видно. Ты такой румяный, что надкусить хочется.
— Не порть аппетит перед ужином и пожалей свои зубы, Чарли. Хотя… Можешь попытаться, если в желудке останется место после яблочного пирога.
— Вряд ли твоя Дженн простит мне это кощунство.
— Дженн? Да, Дженн…
Смеясь, Дейв сгрёб меня в объятия — снова, бесцеремонно и удивительно нежно. Я шутливо забился в его руках, пытаясь вывернуться, чувствуя, как чужое дыхание опаляет мне макушку и изредка висок. Он дунул мне в ухо, будто дразнил только подаренного щенка. Потом подул в лицо, обжигая ароматом лимонной карамели с фруктовой начинкой, и я явственно различил этот глухой звук перекатывавшейся вдоль ряда зубов пластинки из жженого сахара, увидел, как он облизывает губы — и конфета лежала на середине его языка, и цитрусовый запах словно бы усилился, как усиливается громкость музыки, если повертеть тумблер.
Мы устроились за летним столом, недалеко от воды.
— Так ты приехал погостить перед туром? — отдышавшись, спросил я. — Навестить мать, вспомнить былое?
— Вроде того, — Дейв не сводил с меня взгляда. — Мама — это вообще само собой разумеющееся… И ты. Да, представляешь, в один день я проснулся и понял, что мне надо срочно с тобой встретиться. С тобой и с Хэп. Посмотреть на Пэрис. Должен же я понимать, кого ты теперь боготворишь больше всех.
— Ах вот как…
— Угу-м.
— Тебе надо было захватить вещи из отеля — нам слишком о многом придется поговорить, чтобы ты без конца мотался из Лондона в Хоршэм и обратно. Даже на тачке.
— Похоже, это приглашение. Постелешь мне в гостиной? — плутовато ухмыльнулся он. — Или на полу, рядом с супружеским ложем?
— Нет, запру в отдельной комнате без окон. Солнце тебе не нужно — и без него светишься так, что этого с лихвой хватит.
— Значит, комната без окон?
— Мгм-м.
— И яблочный пирог?
— Мгм-м, — я улыбнулся, барабаня пальцами по сдвинутым коленям. — И, разумеется, игра на рояле каждое утро. Мучение для непривыкшего плебея.
— Думаю, я это переживу.
— Конечно. До тех пор, пока до рояля не доберётся Пэрис.
Мы затихли, молча рассматривая друг друга. Дейв лениво щурил глаза, подставляя лицо ярким теплым лучам из-за облаков. Он был похож на большого отдыхающего кота.
— Я…
— Ужин почти готов, — оповестила нас выскользнувшая из садовых зарослей Хэп. — Чем таким интересным вы тут заняты? Собираетесь поплавать, пока от холода кости не ломит?
— Ничем, — ответил Дейв, пожимая плечами. — Чарли меня подкалывает. Наверное, эти пару лет он на тебе тренировался.
То, что мы ничем не занимались, было ложью. Занимался, по крайней мере, я — тем, что незаметно для себя влюблялся в него.
