Сегодня я умру

      — Ну что, я жду, — он говорил равнодушно. — Жду, когда же ты всадишь пулю в мою голову.       Тэхен не смеялся, только холодно смотрел вперед, не скрывая замеревших на щеках слез. Вспоминать болезненное прошлое, этот удушающий огонь в душе — все это малость подшатало рассудок парня, так что заскоки эмоций, перетягивание каната от ярости до безумного спокойствия, только объясняли нестабильное эмоциональное состояние не только Тэхена, но и Чимина, потерявшего возможность говорить после этого монолога.       Гостиная погрузилась в отчаянную тишину.       Чимин не предпринимал никаких действий. Только с искривленным выражением лица, олицетворяющим шок и непонимание, отбросил пистолет в сторону. Еще на середине рассказа он изменил позу: выпрямился и уставился невидящим взглядом в пол. Ладони скрестил в замок, а локтями оперся о колени. Потемневшие серые глаза передавали весь спектр эмоций: от ужаса до отчаянного непонимания происходящего. Ладони то и дело потели, а ноги нервно дергались после каждого злобного и опечаленного слова, сказанного Тэхеном.       Не только тело выдавало его нервозность. Даже если мимика лица оставалась неподвижной, пульсирующая жилка на шее выдавала его чувства с головой, показывая все волнение, испытываемое во время этого монолога.       Ситуация окончательно запуталась. Чимин взъерошил волосы. Он уже ничего не понимал. Все казалось до ужаса абсурдным, грустным и таким смешным.       — Что, у тебя не хватит сил убить меня? Убей, мне нечего терять. Только не забудь себя подстрелить следом.       Светловолосый парень после этих слов вздрогнул, а потом, вернув своему организму возможность дышать, устало выдохнул, снова потер виски и охрипшим голосом, смотря куда-то в пол, печально произнес:       — Нет, ты не понимаешь... Я не хотел убивать ее. Правда. Это случайность.       — Ахахаа, что ты несешь! Твой вшивый отец так ловко тебя прикрыл! После моего последнего прихода уничтожил улики, ловко отправил тебя за границу, чтобы потушить скандалы, так еще и подкупил полицию, ведь ему охереть как выгодно сотрудничать с ними! Поверь, поймай тебя полиция за убийством, несдобровало бы как раз ему в первую очередь! А знаешь почему?! Этот гандон убил уже не одну женщину в порыве ярости. Я уверен, была бы возможность, он бы и тебя убил, да только шанса как такого не представилось. Конченный гандон! А хотя... Знаешь, ты заслужил такого отца. Оба хороши, только ты еще растешь. Посмотрим, скольких ты захуяришь самолично, к сорока годам.       — Да что ты, блять, знаешь обо мне, чтобы такое говорить?!       Чимин встал, подошел к парню и схватил его за воротник рубашки. Со всей яростью, накопившейся в душе, прокричал:       — Что ты знаешь обо мне, чтобы такое говорить?! Разве я плохой человек?! Почему ты винишь во всем меня, если это твоя мать была плохим человеком, а не я? Я пытался найти с ней общий язык. Я, честно, пытался! Но она, стерва, не хотела меня слушать, грубила мне и угрожала. Конечно, я сорвался, разок ее толкнул, но я ее не убивал. У меня и в мыслях такого никогда не было. Не называй меня убийцей! Не смей!       — Убийца, — холодно отчеканил Тэхен, не став дослушивать Чимина.       — Заткнись.       Подобно маленьким детям, Тэхен только и повторял одно слово, пока Чимин всячески мотал головой, находясь терпением на самом пределе и постепенно подступая разумом к истерике. Он только и бормотал: «Нет. Нет».       Юнги, видя то, как они ругаются, сжался еще сильнее. Этот спор напоминал ему о доме. Теперь уже не Тэхен, а его собственная мама тыкала ему пальцем в лицо и шептала: «Ты убийца. Ты убийца, как и твой отец. Я знаю, знаю, придет время, и ты кого-нибудь убьешь».       И как Чимин, Юнги тогда только затыкал уши, плакал и шептал: «Нет, я не убийца. Мама, не говори так, я не убийца. Я никого не убивал. Я пока что никого не убил». А мама только дико смеялась, била его и повторяла, словно проклятие: «Пока что... Пока что... Однажды я проснусь, а ты будешь стоять с подушкой около моей кровати... Или однажды я увижу, как ты с ножом убьешь соседа. Ты убийца, прекрати это отрицать. Ты убьешь меня, как и твой отец, убивший своего брата. Признайся, я видела тебя тогда, испачканного в крови. Видела. Видела. Это ты убил ту женщину! Да, ты! И однажды ты убьешь и меня».       Тогда Юнги много плакал. Ему снились ужасы, где вместо отца был он сам. Жестокий и равнодушный, чьи руки без зазрения совести пачкались в крови снова и снова, забирая еще чью то жизнь. Тогда он просыпался в холодном поту и рыдал. А в голове уже крутилась навеки застрявшая пленка: «Ты убийца».       Вспышки воспоминаний наплыли с новой силой. Теперь в мыслях без конца мелькала белая футболка, испачканная в крови и он, бегущий по тротуару домой. Побои мамы и крики, раздирающие душу: «Это ты ее убил!».       — Я не убивал, — крик перешел в слабый хрип. Чимин устало сел в кресло и закрыл ладонью глаза. Голос превратился в отчаянный шепот, — Не убивал я... И никогда бы не убил.       В отличие от яростных криков, тихие слова, сказанные на пределе, привели не только Тэхена в чувство, но и Юнги. Оба настороженно и с немой болью в глазах уставились на хозяина дома.       Теперь настала очередь Чимина рассказать то, что уже не покидало его ни один год.       Парень, откупорив еще одну бутылку, принесенную с холодильника и припрятанную за креслом, отпил прямо из горла. Слегка покраснел. Доза алкоголя наконец повлияла на него, проявив себя с помощью красных век, помутневших глаз и развалившегося в сидении тела.       Он окинул стоящих парней взглядом, полным печали. Выдохнул, а потом указал рукой на диван:       — Садитесь.       Такая внезапная смена обстановки удивила и Тэхена, и Юнги. А когда Чимин рывком встал, подошел к Тэхену и принялся развязывать ему руки, челюсти обоих чуть не отпали насовсем.       Не сумев сдержаться, брюнет настороженно спросил:       — Ты в своем уме?       Вместо вразумительного ответа опьяневший Чимин посмотрел в никуда и пробормотал:       — Пускай. Делай, что хочешь.       Тэхен на эти слова никак не отреагировал, только освободившись от пут, позволил себе обнаглеть и сесть на диван, не забыв при этом немного потянуться и похрустеть костями. А потом, с видом влиятельного человека бросил:       — Чаю мне.       Чимин скривился, но, удивительно, никак не выразил свое недовольство, только кивнул головой и, напоследок бросив пристальный взгляд на продолжающего стоять Юнги, вышел из гостиной.       Спустя пару минут он вернулся с чашкой чая в руках, довольно небрежно поставил ее перед Тэхеном и вернулся обратно в свое кресло.       И в этой странной молчаливой ситуации проявились две важные детали.       Первое — Чимин больше не смотрел Юнги в глаза.       Второе — даже несмотря на то, что пистолет находился в метре от него, Тэхен так и не взял его в руки.       Теперь все сидели и молчали, ну, кроме Юнги. Он стоял и не двигался, ожидая дальнейшие развития событий.       Каждый из них окунулся в море боли, называющейся результатом прожитой жизни. У каждого свое эхо звучало в голове. И были свои мысли. Но кое-что объединяло их всех — боль. Душевная боль. Каждый из них еле сдерживал предательские слезы. Но не хотел их показывать, ведь показавшаяся на воле боль — слабость.       Так что надо скрывать свои шрамы, которые слепые, не видящие чувства других люди, продолжают вспарывать снова и снова. И пускай их никто не лечит. В конце концов мы с болью всегда наедине. И лучше уж сами, лично, вскроем себе раны заново, чем это сделает кто-то другой, так и не приняв наши слезы.       — Я не знаю, изменит ли это твое отношение ко мне. После моего рассказа ты можешь остаться при своем мнении. Можешь даже убить меня, но для начала выслушай, пожалуйста, и узнай, как я видел эту ситуацию все это время. А потом уже делай выводы.       В этот момент в сердце Юнги родилась надежда. Раз они тут все собрались для того чтобы выговориться, возможно и ему дадут возможность объясниться. Возможно и правда, чтобы не было никаких недопониманий, нужно просто сесть и поговорить, даже если хочется вспороть близжайшему соседу глотку.       — Юнги, сядь.       Внезапно голос, ставший таким родным за пару дней, коснулся ушей Юнги. И от неожиданности юноша вздрогнул. Но сразу же послушался и сел.       Да, ему не развязали руки. Да, он даже не посмотрел в его сторону, когда это сказал. Ну и пускай. Это совсем не страшно. Юнги только обрадовался, что впервые за эти пару часов Чимин обратился именно к нему, перестав игнорировать его существование.       Поэтому он поудобнее устроился, выпрямился, чтобы слишком не давить на связанные руки и приготовился слушать, в душе оставляя надежду на то, что скоро наступит и его время.       И тогда... Возможно Чимин выслушает его.       А может быть... Даже поймет.