Сладость греха, именуемого любовью

Притон трущобного лорда, потерявшего обличье человеческое и то, что называется душой, — в заброшенных развалинах, подземельях. В бесконечных подвальных коридорах с маленькими окнами, закрытыми снаружи частой проволочной сеткой, под сводчатым потолком болезненное горе души сожрало, лики человеческие стёрло, не живут люди в логове Его. Воняет спиртом и муравьиной кислотой, но эти запахи, как и сырость, все ещё возможно вытерпеть. Стук ботинок от неспешных шагов отбивается от голых бетонных стен. Достоевский проводит обтянутой в светлую ткань ладонью по пыльной стене, стягивает перчатку, с безразличием отбрасывает в грудь Ивана, когда тот благоговейно принимает его дар. — Что ты сделал? — холодно спрашивает Демон, не оглядываясь на подчинённого. В ванной в плохо освещённом помещении лежит бездыханное тело, окутанное формалином. Белая коса растрепалась, ангельски-светлые волосики гадко топорщились, прилипая к охладевшей коже. На груди Гоголя виден глубокий порез от ранения кинжалом, неаккуратно перекрытый швом ниток. Такие же ранения расходятся по животу и оголенному плечу. — Мой хозяин, он не был готов к схватке и явно не желал победы так сильно, как желал я. — отвечает Гончаров, расплываясь в широкой самодовольной улыбке. — Что ты сделал? — повторяет Достоевский чуть громче и раздраженнее. Проводит кончиками пальцев по влажной щеке трупа Николая, аметистовые глаза разглядывают родное лицо с опущенными ресницами и побледневшими губами. Голос звучит, словно удар похоронного колокола. Негромкий, но наполненный умело сдерживаемой злобой, пробирающий до мурашек, заставляющий трепетать в предвкушении того, как ядовитый паук в обличии безобидной бабочки набросится и растерзает горло. — Хозяин, я теперь буду вместо него! — Иван взволнованно бросается к мужчине, хватается за его рукав, как утопающий за спасательный трос. Будто Демон может пощадить его. — Буду я…— я из более прочного теста, я достоен занять его место, я многое делаю лучше… — Прочь. — Достоевский резким движением руки отбрасывает подчинённого в сторону, тот падает на холодную грязную плитку. Кровопиец приближается плавной походкой, поглаживая пальцами пистолет, который достал из внутреннего кармана плаща. — Как ты посмел сотворить такое? Если шавка выходит из-под контроля и перестаёт слушаться, это верный сигнал того, что пришло время избавиться от нее. — Н-нет, но почему? Хозяин… — Иван падает на колени, протягивая руки к своей смерти. Но его Смерть безжалостна, жестока, ядовита; она уже совсем близко. Раздается выстрел. Затхлая стена обрызгивается вязкими алыми каплями, быстро стекающими вниз тонкими дорожками. Через несколько мгновений Федор опустил оружие и вновь устремил свой взор на тело человека, что мил был сердцу. Злоба отступила, и вместо нее горечь поглотила разум, а удовлетворение от свершившейся мести так и не пришло.