Дворянин-крестьянин

Лионель сам вызвался проводить Арно в Лаик. Они ехали верхом от самой Олларии, под копытами лошадей шуршали осенние листья. Конечно же, по дороге Ли не упустил случая дать Арно важные наставления. Первым делом он сообщил, что в Лаик поступит Ричард Окделл и что кардинал Сильвестр велел коменданту Арамоне всячески унижать наследника мятежного рода. И горе тому, кто решит вступиться за него. Арно немедленно проникся к Окделлу симпатией и решил, что обязательно подружится с ним. Ли перечислял фамилии будущих унаров, занудно рассказывая о каждой семье. Арно украдкой зевал — история Талига, если речь не шла о войнах и сражениях, навевала на него тоску еще со времен уроков мэтра Дюбуа. В конце концов Ли махнул рукой на политику и начал рассказывать о собственных приключениях в Лаик. Кое-что Арно взял на заметку — если Арамона в самом деле такой дурак и трус, как о нем рассказывают, можно будет устроить ему парочку неприятных сюрпризов. Свиномордый комендант в полной мере оправдал ожидания. Он угодливо кланялся Лионелю, заверяя его в совершеннейшем почтении, передавал поклоны Его Высокопреосвященству и Его Величеству (именно в таком порядке), обдавал запахом пота и кислого вина. На лице Лионеля застыла презрительная гримаса. В отличие от приехавших издалека однокорытников, Арно не пришлось провести лишнюю ночь в келье. Попрощавшись с братом, он быстро протараторил какому-то монаху клятву и, наскоро переодевшись в грубо скроенную унарскую форму, позволил слуге проводить себя в зал. Не терпелось увидеть тех, с кем ему предстояло целых полгода ходить по узким коридорам бывшего аббатства. Но едва ступив под своды трапезной, Арно в ужасе замер. То ли он слушал Лионеля недостаточно внимательно, то ли брат в самом деле забыл упомянуть, что в Лаик, кроме герцога Окделла и виконта Сэ, поступил и нынешний граф Васспард. У самого Ли, конечно, хватило бы выдержки равнодушно пройти мимо. Но Арно застрял в дверях, глядя, как расширяются от удивления глаза Валентина. Наверное, стоило хотя бы поздороваться, но пока Арно судорожно вспоминал слова, от него отвернулись, презрительно поджав губы. Точно как виделось в кошмарах. Не чувствуя ног, он дотащился до толпы однокорытников и бессмысленно уставился на витраж с изображением какого-то святого. Или Леворукого, кошки их разберут, эти витражи. В зал с шумом ввалились близнецы-бергеры, вслед за ними вошел русоволосый юноша с настороженным взглядом. На щеке его багровела царапина. Должно быть, тот самый Ричард Окделл. Ли рассказывал, что по распоряжению Арамоны неугодному унару кладут в полотенце осколок стекла. Арно покосился на Валентина. На знакомом до последней черточки лице порезов не было. Либо Арамона побоялся ссориться с супремом, либо Валентин оказался предусмотрительнее других. Неужели им придется провести бок о бок целых полгода?! Валентин не обращал на однокорытников ни малейшего внимания и разглядывал свои руки, Окделл же наоборот, затравленно озирался по сторонам. Арно собрался было подойти к нему, но тут слуги возвестили о явлении Арамоны. Унары по очереди представлялись, но припоминать их фамилии, вопреки наставлениям Ли, Арно даже не пытался. Время покажет, кто чего стоит, а политические интересы семейства Савиньяк пусть идут к кошкам. Произнося собственное имя, он все же решился посмотреть на Валентина, но тот с отрешенным видом разглядывал витраж. Это было обидно. К вечеру ничего не изменилось. И на следующее утро тоже. Таким образом, с самого первого дня в Лаик унар Валентин делал вид, что унара Арно не существует. Садился на противоположном конце стола, будто невзначай оказывался с другой стороны фехтовального зала, чтобы ментору не пришло в голову поставить их в пару. Если им случалось встретиться в коридоре — смотрел сквозь Арно, будто того не существовало вовсе. Не то чтобы такое отношение задевало, хотя раздражало изрядно. Арно отвечал сторицей. Заметив впереди Валентина, он шел так уверенно, будто там никого не было. В первый раз Валентин не подумал отстраниться, и Арно, проходя мимо, больно толкнул его плечом. Другой полез бы в драку, но Придд трусливо промолчал. Это разозлило еще больше. Хотя если бы не Придд, жизнь в Лаик казалась бы вполне сносной. Арно все же подружился с Диком Окделлом, смелым и честным юношей, и шумными братьями Катершванцами. Часто к ним присоединялся веселый кэналлиец Паоло. Скучать не приходилось. Арно и Паоло позволялось почти в открытую дразнить менторов, что они и делали, мстя за придирки к Дику Окделлу. Иоганн Катершванц подсыпал в суп Арамоне какую-то горную траву, похожую на нарианский лист. Норберт и Дик были слишком серьезными для подобных шуток, зато с ними можно было вести длинные беседы о народных поверьях и обычаях. Унар Валентин неизменно держался особняком, очевидно, не нуждаясь в друзьях. Презрительно молчал, когда наглый Эстебан Колиньяр пытался задеть его. Арно отпускал шуточки про надутых индюков, и друзья дружно смеялись, думая, что он говорит об Арамоне. Валентин оставался глух к насмешкам, и это раздражало чем дальше, тем сильнее. Раздражало надменное выражение лица, равнодушие к глупым шуткам, аккуратный вид форменной куртки. Даже среди одинаково одетых унаров Валентин умудрялся выделяться. Арамона тоже замечал это. Валентину Придду доставалось вполовину меньше, чем Дику Окделлу, но все же доставалось. Его не за что было наказывать, но за две недели он трижды остался без ужина. Желающих принести ему хлеба с общего стола не находилось — на что неизменно указывал насмешник Колиньяр. Арно смеялся вместе с другими. Временами он почти ненавидел Валентина. Покажи тот слабость хоть раз, Арно сломя голову бросился бы на защиту. Но в его защите не нуждались, и злость раз за разом толкала задеть, одернуть, оскорбить. Но всему рано или поздно наступает конец. Однажды в гости к Арно явился Норберт. Случилось это незадолго до отбоя — унаров уже разогнали по кельям, велев читать Эсператию, но двери еще не заперли. — Про важное говорить я бы хотеть, — степенно произнес Норберт, усаживаясь на плетеный стул под портретом Фердинанда. Арно сперва не понял, решив, что речь о происшествии на уроке фехтования. — Послушай, я уверен, что у Луиджи защитный колпачок упал случайно. Он трус и ни за что бы не выдумал такое сам. Норберт покачал головой. — Есть другое важное. Ты и унар Валентин, — Арно невольно поежился, а друг продолжал, будто не замечая: — Зачем плохо обходиться? Ты есть хороший юноша, он есть хороший юноша. Не Эстебан, не Северин. Зачем ты обижать? Не есть правильно. Близнецы-бергеры не слишком грамотно говорили на талиг, из-за чего порой казалось, что они туго соображают. Но Арно уже имел возможность убедиться, что Норберт наблюдательнее многих унаров. И, как ни обидно было это признавать, умнее. — Он заслужил. Высокомерный надутый индюк, нос задирает, будто не граф захолустного Васпарда, а анакс всех Золотых земель. Посмотри на Дика — он герцог, а и то не чванится. Норберт, однако, не согласился: — Так это не есть. Ты форайнгеноммен… как на талиг? Лукавый? Нет. Заранее думать плохо, как будет? — Пристрастен, — буркнул Арно. — Но ты не прав. Эти Придды цены себе не сложат. Валентин всех презирает, в точности, как его отец. Конечно, Юстиниан вовсе не походил на заносчивого Вальтера Придда. Но Юстиниан умер, а его брат — лицемерная дрянь. — Почему ты есть думающий, что презирает? Арно пожал плечами. С первой же встречи в Лаик Валентин дал понять, что его тошнит от Арно Савиньяка. Да и от прочих однокорытников — иначе почему он так и не сошелся ни с кем? — Ты спросить? Валентин сказать? — Граф Васспард не снизошел до объяснений. Мало ли, кто чего не говорит. Почему никто до сих пор не поведал Арамоне, что он дурак и трус? Давно ведь пора. Может, на стене углем напишем? Норберт вновь покачал головой и поднялся. — Ты не хотеть говорить. Но ты думать. Как не вести себя животное свинья, не быть похожий на глупый Эстебан. А вот это уже пахло оскорблением. Сравнить Арно Савиньяка с каким-то мерзким Колиньяром! У него все же хватило самообладания не оскорблять друга в ответ. Но когда тяжелые шаги Норберта стихли за дверью, Арно упал на выстывшую постель и завернулся с головой в одеяло. Валентин мог подойти первым, если бы захотел. Сам он свинья! Спрут надутый! Еще не хватало его спрашивать!.. Проворочавшись в неудобной кровати целую вечность, Арно все же пришел к выводу, что Норберт в чём-то прав. Чем больше Арно думал, тем лучше понимал: неприязнь Валентина грызла, день за днем подтачивала его изнутри. Холодный взгляд светлых глаз, которые он помнил искрящимися от смеха, больно задевал какую-то струну в сердце. Арно с каждым днем всё выше задирал подбородок, отвечая презрением на презрение, но это не помогало. Хлопая по плечам новых друзей, размахивая шпагой в фехтовальном зале, слушая нудные уроки мэтра Шабли, Арно то и дело косился на Валентина. Что скрывалось под маской равнодушия? В замке Васспард Валентину было ужасно одиноко, иначе бы он не подружился с первым попавшимся денщиком. Почему же в Лаик он вел себя так, словно не нуждается в друзьях вовсе? В конце концов Арно решил, что «спросить» — не такой уж плохой совет. Сделать вид, что не услышал прямой вопрос, Валентину не позволит воспитание. Как отодвинуть наружную задвижку изнутри, когда-то рассказал Эмиль, щедро поделившийся с младшим братом секретами Лаик. Прежде, чем выйти из комнаты, Арно с ног до головы закутался в плащ. Танкредианцы когда-то держали в нишах статуи святых, теперь же унары прятались там от шныряющих по коридорам служек. Форменные куртки, как назло, шили белыми, так что присланный Эмилем плащ оказался незаменим. Лунный свет падал из окошка в конце коридора, рисуя на полу разбитый прямоугольник. Из-под дверей пробивались узкие полосы света, но это только сгущало темноту на уровне глаз. Арно пробирался почти на ощупь, хватаясь за ледяные камни. Келья унара Валентина находилась в самом конце, напротив кельи унара Ричарда. Еще один признак опалы: в этих кельях было по два окна, а значит, особенно холодно. Стучать в дверь он не стал — лишний звук грозил разоблачением. Арно молча проскользнул в келью, задвинул за собой задвижку, и только тогда повернулся. Внутри горела лампа. Валентин сидел на кровати в одной рубашке. Ноги его были накрыты одеялом, сверху белела книга. — Доброй ночи, унар Арно, — он все же соизволил показать удивление. — Чем обязан столь позднему визиту? Что ж, хотя бы с ним разговаривали. Арно переступил с ноги на ногу и невольно поежился. В келье Придда и впрямь было холодно как в Закате. — Мне показалось, мы с вами не договорили. — В самом деле? Когда же? До Арно вдруг дошло, насколько он соскучился. Валентина хотелось обнять как тогда, на берегу. Обнять, согреть своим теплом… Или дать ему по шее, чтобы не смел так равнодушно смотреть. — В самый первый день. Вы меня ненавидите? — он так и не придумал вопроса умнее. С полминуты Валентин молчал. На стене за ним колыхалась тень, то удлиняясь, то укорачиваясь — это сквозняки играли с пламенем свечи. — Я дал вам повод так думать? — наконец спросил он. — Вы не дали мне повода думать иначе, — огрызнулся Арно и упрямо вскинул голову: — Кляча несусветная, я понимаю, что вышло глупо! Но ведь можно было спросить! Я бы объяснил! Я бы извинился, в конце-то концов, — неожиданно для себя добавил он. — А не вот так! — У меня не сложилось впечатления, что вы желаете продолжить знакомство. Вас можно понять. Очевидно, вы решили, что шутка слишком затянулась, — в голосе Валентина вдруг зазвенела обида. — У вас было достаточно времени посмеяться над моей наивностью, виконт Сэ. То есть, прошу прощения, унар Арно. — Да мне и в голову не приходило смеяться! — Арно даже топнул ногой для убедительности и тут же устыдился. Как жеребенок, в самом деле. Валентин мог бы сделать какое-нибудь презрительное замечание, но не стал. Он дотянулся до лежащей на стуле форменной куртки и накинул ее на плечи — видимо, все-таки замерз. — Так что… — начали они одновременно, и оба осеклись. Арно жестом предложил Валентину говорить первым. К счастью, тот не стал играть в придворные церемонии. — Вы можете убедиться, я не испытываю к вам ненависти, господин Савиньяк, виконт Сэ, унар Арно, Николя из Тронко — или каким еще именем вам будет угодно назваться, — это прозвучало без ехидства, устало. Потом Валентин зачем-то спросил: — Стоит ли мне надеяться на ответную любезность? — Надейтесь, — проворчал Арно и криво ухмыльнулся, показывая, что шутит. Он вдруг с ужасом осознал, как гнусно вел себя в последнее время. «Животное свинья»! Мысленно он поклялся никогда больше не говорить гадостей про Валентина, а заодно и врезать Колиньяру, если тот снова примется насмехаться. Хотя, он прекрасно понимал, это вовсе не означало, что завтра Валентин вновь не посмотрит на Арно как на пустое место. «Не испытываю ненависти» не означает «я скучал». Или «давай снова будем друзьями». Или… На берегу Виборы Валентин оттолкнул денщика Николя. А как насчет Арно Савиньяка? Может, виновата была вовсе не разница в положении, просто Валентин хотел убедиться, что гайифский грех ему не по душе. И убедился, но оправдываться перед денщиком счел ниже своего достоинства. Поди теперь спроси! За такое и самому по шее схлопотать можно. Арно снова переступил с ноги на ногу, как застоявшаяся лошадь. Валентин не спешил продолжать беседу, но и прогонять незваного гостя не торопился тоже. — Холодно здесь, — пробормотал Арно. Валентин пожал плечами: — Холод мне привычен. В замке Васспард такие же толстые стены. Подобные старые строения невозможно протопить. — Думаю, здесь и летом… Валентин вскинул руку, требуя тишины — и очень вовремя. Мгновение спустя скрипнул отодвигаемый засов. Спрятаться в маленькой келье можно было только под кроватью. Туда Арно и протиснулся, едва не закашлявшись от полезшей в нос пыли, когда уже открывалась дверь. Сверху сползло одеяло, закрыв обзор. Видно было только, как мечется по полу круг света от лампы. — Унар Валентин, — прошелестел невидимый служка, — разве вы не слышали, как пробило одиннадцать? Извольте погасить свечу. — Прошу прощения, я увлекся «Наставлениями святого Винсента», которые задал мэтр Шабли. В келье стало темнее, запахло горелым фитилем. — Доброй ночи, унар Валентин. — Благодарю. Доброй ночи. Закрылась дверь, пошевелив сквозняком край одеяла, в который раз скрипнул засов. Арно на всякий случай подождал, но больше ничего не происходило. От пыли свербило в носу. Хочешь — не хочешь, пора было вылезать из-под чужой постели и убираться в свою. Эмиль советовал, когда уходишь, оставлять вместо себя «куклу» из тряпья, но Арно забыл это сделать. Оставалось надеяться, что служка заглядывает только на свет. Выползая из-под кровати, Арно еще больше перемазался в пыли. В келье царила кромешная тьма — Валентин, как и все, закрывал на ночь ставни. Очевидно, выбираться предстояло наощупь. Арно вытянул руки и шагнул вперед. Пальцы коснулись чего-то теплого. В следующий миг их накрыла чужая ладонь. Валентин! Валентин прижал его руку к своей груди. Что было потом, Арно помнил смутно. Помнил, как отбросил плащ — прогрохотал по каменным плитам сбитый со стола подсвечник. Тогда Арно замер, готовый вновь нырнуть под кровать, но служка так и не вернулся. Постель оказалась неожиданно холодной, но жар их тел согрел простыни вмиг. Показалась лишней одежда — и в этот раз им не помешало ничего. Все случилось так быстро, так просто и естественно, словно их с самого начала создавали друг для друга. Они понимали друг друга без слов, такой сумасшедшей близости Арно не испытывал никогда и ни с кем. В какой-то миг стало так сладко, что почти больно, и… Валентин застонал, не разжимая губ, и в тот же миг Арно выбросило за край. Как он жалел, что нельзя остаться на ночь! Собирать одежду с пола пришлось в темноте, натыкаясь на углы и друг на друга, со смехом поминая закатных тварей. Валентин смеялся! — ради этого Арно готов был ползать голышом по ледяному полу хоть до утра. И все-таки ему пришлось натягивать выстывшие панталоны и рубашку, чувствуя себя последним выходцем. Арно сказал об этом Валентину и снова услышал его смех. Потом он брел по коридору, чувствуя, как горят от поцелуев губы. Как только он жил без этих прикосновений, без этих объятий, без этого счастья… Арно поклялся сам себе, что скорее умрет, чем расскажет кому-нибудь о том, что случилось. И наверняка случится еще — от этой мысли сердце сладко замерло в груди. Вальтер Придд никогда ничего не узнает. Валентину ничего не грозит. Ничто больше не встанет между ними: ни вражда, ни обман, ни лицемерие. Уж во всяком случае друзьями они останутся навсегда. Эпилог Поначалу Арно держал мушкет без труда, но чем дальше, тем тяжелее тот становился. Вытянутые руки сводило от напряжения, пот заливал глаза. — Держать, держать, — шипел учитель фехтования, прохаживаясь между унарами. Пытки не избежал никто — руки одинаково тряслись и у опального Ричарда, и у любимчика Эстебана, и у трусливого Луиджи. Арамона с мрачным видом сидел на ступенях, ни на кого не глядя. От него, как всегда, несло потом и дешевым вином. Хотя потом сейчас разило от всех. Дышать становилось все труднее. За спиной мелко затопотал служка, склонился в поклоне у ступеней. В руках Арамоны медью сверкнуло кольцо, на котором угадывалась знакомая печать Сузы-Музы. — Как вы думаете, в чьей комнате это нашли? Арамона ожил на глазах и повеселел. Унары один за другим встречали его взгляд — никто не опустил глаз. Хотя бы потому, что это означало признание вины. — А я даже и не сомневался! — истерично выкрикнул Арамона, грубым ударом заставив Ричарда опустить мушкет, чтобы ткнуть ему в лицо какую-то записку. Арно шагнул вперед. Если он чего и боялся в этот миг, так это выронить мушкет из ослабевших рук. — Извините, господин капитан. Произошла ошибка. Унар Ричард тут ни при чем. Суза-Муза это я. Все повернулись было в его сторону, но тут дружно стукнули об пол сапоги Норберта и Иоганна. — Это тоже есть ошибка. Суза-Муза быть мы. Два удара сердца спустя из строя вышел Валентин. Молча, но его молчание было красноречивее всяких слов. Разумеется, общему примеру последовал и Ричард, решительно вскидывая мушкет. Вопль Арамоны потряс древние своды: — Всех Суза-Муз в заброшенную галерею! Они уходили вместе, плечом к плечу. Арно, Ричард, Норберт, Иоганн — и Валентин. В этот миг Арно был совершенно счастлив.