Ничто на свете, кроме тебя

— Адам. Нет… Господи, нет, не может такого быть, пожалуйста, хватит… Да он же вконец спятил, все мозги пропил, неужели и правда конец… — Адам. Нет… Это невозможно… Его нет, ты просто рехнулся!.. — Адам… Очнись, очнись! — Адам, прошу тебя… Ты не сошёл с ума, взгляни на меня. Он отказывался смотреть, крепко зажмурившись, как маленький ребёнок. Если я этого не вижу, значит этого нет, уходи, уходи… Не ушло. А там в груди, где много лет хозяйничала воющая серая пустота, начало тянуть, но как-то непривычно, иначе, возрождая в памяти давно позабытое — но нет, не забытое — ощущение. Адам резко развернулся. Морок никуда не исчез. Глаза могли обманывать, но нутро — никогда. — Михаил… Сердце пронзило калёной иглой. Как давно он не произносил это имя по собственной воле, так много лет не надеялся когда-нибудь ещё раз назвать. Новообретенная тёплая тяжесть в груди рвалась, тянула вперёд почти физически, и такого не могло быть ни во сне, ни в самой правдоподобной галлюцинации. — Ты. Не отводя взгляда, Михаил шагнул ближе. Адам поднялся из-за стола медленно, пошатываясь, но тоже не сводя с него глаз, даже не моргая, боясь, что в противном случае видение рассеется, как дым. — Я сплю? — дурацкий вопрос из клишированного кино сорвался с губ в обход мозга. — Нет. — Я умер? Михаил чуть заметно вздрогнул, невольно метнувшись взглядом к обронённому ножу и тут же вновь перехватил его взгляд, будто умоляя без слов: не смотри туда. Адам и не смог бы, даже если бы захотел, как зачарованный прилипнув взглядом к его — своему собственному — их — лицу. — Нет, — Михаил будто хотел подойти ещё ближе, но не решился, опасаясь… чего-то. Что Адам шарахнется от него, как от прокажённого? Или попытается закончить начатое, не выдержав эмоционального потрясения? Едва переставляя подкашивающиеся ноги, Адам приблизился к нему сам, протянул трясущуюся руку, та нерешительно зависла в воздухе, будто наткнувшись на незримую стену, но спустя мгновение всё же протянулась к плечу под болотной курткой. Вот сейчас пальцы пройдут сквозь пустоту, и тогда он точно покончит с собой. Рука натолкнулась на препятствие: твёрдая поверхность, тепло живого тела, шершавая текстура ткани. И электрический разряд по всему телу, пронзивший в момент прикосновения. Вновь накрыло ощущение свободного падения, на этот раз — настоящего. Адама хватило лишь на то, чтобы прикрыть глаза и приготовиться к удару, но уплывающее сознание успело ухватить лишь ощущение крепких объятий, а затем наступила темнота. *** Невозможно определить, сколько прошло времени. Может, пара минут, а может, и несколько часов. Очнулся Адам лёжа на диване в гостиной. Михаил стоял на коленях на полу рядом с ним и смотрел так, будто не знал, какой реакции ожидать и с неясным страхом. Страхом чего? Что Адам соскочит, психанёт? Он бы не смог, даже если бы захотел. Тело давило к дивану так, словно гравитация усилилась втрое. Голова раскалывалась, во рту поселилась Сахара. Перед лицом возник стакан чистой прохладной воды, и Адам опрокинул его в два глотка, закашлявшись до выступивших слёз. Михаил всё это время стоял на коленях рядом, не произнося ни слова, лишь тревожно разглядывая его лицо. Адам медленно сел, свесил ноги на пол и откинулся на спинку. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, ни один не решался заговорить первым. Адам рассматривал Михаила, словно в первый раз. После обморока сознание, как ни странно, немного прояснилось, хотя в висках всё ещё пульсировала боль, а тело одолевала слабость. — Я… — голос охрип и казался каким-то чужим, — глазам не верю. Как ты… Как? Михаил тоже глядел на него так, словно хотел насмотреться впрок, словно это Адам вот-вот мог исчезнуть, как призрак. Казалось, он хотел и приблизиться, прикоснуться, но не осмеливался. Михаил заговорил вполголоса: — Джек вернул к жизни всех, кого стёр мой отец, но меня это не коснулось, потому что я не был невинной жертвой. Но тебе, полагаю, об этом уже известно. Адам стиснул ледяные пальцы на коленях. — И как же ты вернулся? Михаил взглянул ему в глаза с таким сложным и глубоким чувством, что Адам на минуту забыл, как дышать. — Благодаря тебе. — Что… я не понимаю. — Джек вытащил меня из Пустоты. Он сказал, что пока хотя бы одна живая душа верит в меня и так нуждается в моём существовании, я заслуживаю второго шанса. Из-за одного-единственного человека, что молился за меня и звал каждую ночь. Он сказал, что вернул меня, потому что такие молитвы и такую боль невозможно игнорировать. Я жив только благодаря тебе. Адам. Он вроде бы сидел на диване, ощущал пол под ногами, но чудилось будто одновременно и взлетает, и проваливается куда-то со смертоносной скоростью. Адам сжал кулаки, чувствуя вскипающую злость. — То есть все эти годы… практически с самого начала ты был жив… но тебе как-то не пришло в голову даже намекнуть… — воздуха катастрофически не хватало, ярость одновременно и добавляла сил, и иссушала. — Почему? Михаил низко опустил голову. — Да видят небеса, с первой же минуты я ничего не жаждал столь сильно, как вернуться к тебе. С самого сотворения я не ведал искушения и близко сравнимого с этим. Я горел и умирал внутри каждую минуту, глядя на тебя, но не позволяя себе ни прикоснуться, ни даже приблизиться. Знал, что иначе ты это почувствуешь, в тебе ведь до сих пор осталась моя благодать… Адам судорожно стиснул руку на рубашке в области груди. Вот, что это было. Слепок архангельской благодати, прогнивший от горя и нескончаемой тоски, превратившийся в отравляющую серую пустоту, проросшую во все внутренности — вот, что мучило и изводило его все эти годы. Михаил между тем продолжил: — Я решил, что должен отпустить тебя. Дать возможность вернуться к нормальной человеческой жизни. — Ты решил, — отрешённо повторил Адам. — Ты решил? То есть моё мнение для тебя не в счёт? Просто взял и сделал всё по-своему, — в голосе начинала проступать неподдельная злость. — А как же наша договорённость? Все вопросы решать вместе, всегда. Куда это всё ушло?! Я нуждался в тебе, я звал тебя день и ночь! Что мешало тебе хотя бы дать весточку, что ты жив, что ты есть. Михаил окаменел в плечах так, словно приготовился к удару, но всё ещё прятал взгляд где-то в его коленях. — Ничего так сильно я не желал. Но после всего, что ты пережил с тех пор, как оказывался втянут в весь этот бардак, пережил из-за меня в первую очередь… Мне показалось, что для тебя будет лучше оставить всё это в прошлом и жить нормальной, обыкновенной человеческой жизнью: учиться, работать, завести семью и детей… Всё это трудно осуществимо, когда твоё тело и разум принадлежат не только тебе. Я подумал, если ты никогда не узнаешь, что я жив, то у тебя будет шанс отпустить прошлое и прожить полноценную жизнь во всех её красках, как все нормальные люди. Адам молчал довольно долго и столь же долго не поднимал головы. — Я идиот, — отрешённо произнёс он в конце концов. — Возомнил себе, будто достаточно хорошо тебя знаю, и разлучит нас только смерть, — он едко усмехнулся. — Самонадеянный болван, и о чём я только думал. Сэм был прав… Тысячелетие в Клетке — для меня целая вечность, но для тебя ведь это пшик, слишком мизерный срок, чтобы разобраться в человеческой натуре как следует. Михаил наконец-то посмотрел на него, но не спешил с ответом, безмолвно ожидая приговора. Всего, что Адам сочтёт нужным ему высказать или сделать. Адам вдруг поднял голову, устремив на него ясный и чистый взгляд покрасневших, но сухих глаз. — Ты не понимаешь людей, — отчётливо произнёс он. — Не понимаешь меня. — Всё то время, что мы проторчали в Клетке и после неё… Если кто-то присутствует в твоей жизни очень долго, это неизбежно накладывает отпечаток на всё оставшееся время. Нельзя просто вырвать из памяти и забыть огромный кусок своего прошлого, это не так работает, я не… — он замолк, не в силах закончить. Горло сдавило невидимой рукой, Адам с трудом справлялся с запутанным клубком собственных чувств и далеко не сразу смог выделить из них главное. Обида. Он чувствовал себя обманутым, ведь их связь и взаимопонимание на поверку оказались далеко не такими совершенными, как ему думалось, раз Михаил решил, что бросить его и оставить в неведении будет наилучшим решением. Жгучая обида за то, что, как идиот, все эти годы продолжал верить в нечто, не подкреплённое ни логикой, ни фактами, ни свидетельствами. Просто потому что не мог иначе. Разум отказывался принимать истину, навсегда застряв на стадии отрицания. Не могло такого быть, чтобы Михаила больше не существовало в этом мире. Слепая вера как она есть. — Неужели ты не понимаешь… после всего, через что мы… после всего я уже не смогу жить, как будто ничего не было, это невозможно, если только не стереть мне память подчистую. Уже никогда мой мир не будет прежним, таким тривиальным и понятным, но знаешь что? — Адам цепко перехватил его взгляд. — Пусть это дико прозвучит, но будь возможность переиграть всё заново, я бы ничего не поменял. Умер бы, попал в Клетку и умер снова. Всё что угодно, лишь бы после этого остаться с тобой. Адам уставился куда-то в пустоту и сидел, обхватив себя руками, словно замёрз. Михаил продолжал смотреть на него, так ошарашенно, будто не знал... или отказывался признавать. И долго не мог подобрать слов. — Прости меня. У меня не было намерения причинить тебе боль. Я полагал, что за столько лет ты отпустишь прошлое, забудешь обо мне, сможешь жить, как раньше… Ты считаешь меня эгоистом, и это вполне справедливо. Я поставил твоё благо превыше своего, но руководствовался лишь собственными соображениями, ничего не обсудив, и чуть не потерял тебя… снова. Адам устало закрыл глаза. Глубокая складка меж бровей, горький излом на губах. Беспристрастное время оставило свой текстурный отпечаток на человеческом лице. Уже не юноша, некогда оказавший меж двух огней, и которого Михаил взял под своё покровительство и защиту. Мужчина проживший не такую уж длинную по человеческим меркам — ничтожно короткую в масштабах Вселенной — и не самую счастливую жизнь. — Я пытался существовать, как раньше — именно что существовать, потому что это не жизнь, — он прервался, уйдя куда-то в себя. — Пытался с другими… но они — не ты. Никто и никогда не будет, как ты. Пусть даже и лучше тебя… мне не надо других. Михаил потупил взгляд. — Я не предполагал, что после всего ты действительно захочешь меня видеть. Тебе ведь известно от твоих братьев, что я сделал. Адам кивнул. Винчестеры в подробностях всё рассказали, когда после воскрешения он явился в бункер за ответами. И, по выражению Сэма, у них не было причин ему лгать. Адам и не искал подвоха в их словах, просто принял всё услышанное, как сухие факты. Для него это всё равно ничего не меняло. Ни правда, ни ложь не могли отменить прошлого. И не могли никого воскресить. — Знаю. И я понимаю, почему ты так поступил, никто не хочет умирать. Но Чак был совсем отбитый, и он не пощадил бы никого. — Ошибаешься, Адам. Адам удивлённо поднял голову. — В моём решении посодействовать самоубийственному плану твоих братьев не было корыстного умысла, как и в том, что я сделал после. Адам моргнул, ничего не понимая, и это чувство начинало злить. — Это же бессмыслица, за кого ты меня… — В тебе, Адам. Объяснение всем моим решениям за последние годы всегда сводилось к одному и тому же. И всё, что я делал на грани гибели этого мира. Равно как и моё решение покинуть тебя. Всё было ради твоего блага, как понимал его я. Не жду, что ты примешь это или хотя бы поймёшь, но в любом случае ты имеешь право знать правду. Я не верил, что безумный замысел твоих братьев сработает, шансов на это было один к бесконечности, и мне было безразлично, чем они кончат. Финал казался настолько предсказуемым, что подсознательно они сами, я полагаю, не верили в благоприятный исход, но пошли на это просто потому, что не приучены сдаваться. Я был на их стороне ровно до тех пор, пока в том оставалась вероятность успеха. Но ни они, ни даже я не мог ничего противопоставить Ему. Меня не волновала участь ни твоих братьев, ни всего остального мира. Только ты. Ничего кроме. Я пошёл бы и не на такое, будь в том хоть призрачный шанс на удачу. И на тот момент я сделал всё, что, как я думал, было в моих силах, лишь бы вернуть тебя. Тогда во мне всё ещё теплилась любовь к отцу и глупая вера в его справедливость, пусть и неисповедимую для всех его творений. За эту ошибку я поплатился жизнью, но будь шанс всё провернуть обратно, я бы ничего не сделал иначе, потому что ничего не имело значения. Только ты. Адам низко опустил голову. — Я так нуждался в тебе. Я звал тебя дни и ночи напролёт, умолял вернуться ко мне… Михаил как-то дёрнулся к нему, но стиснул руки в кулаки, не разрешая себе прикоснуться. Не заслужил. — Я всё слышал. И поверь, Адам, ничто на свете для меня не было сложнее и мучительнее, чем оставлять без ответа твой зов. Адам резко соскочил с дивана и заходил по комнате, как пойманный в клетку дикий зверь. Михаил медленно поднялся на ноги и замер как вкопанный, неотрывно наблюдая за ним. То есть всё-таки слышал. Не закрылся. Все эти годы, практически каждую ночь, когда Адам сражался с кошмарами и призраками прошлого за крохи восстановления и отдыха — Михаил всё это слышал. И продолжал жить, как ни в чём не бывало. Какая-то струна внутри лопнула, и Адам бросился на Михаила, ударив кулаками в грудь, раз, второй, ощущая, как силы покидают его тело столь же стремительно, как вода затапливает налетевший на айсберг судно. Михаил даже не предпринял попытки его остановить, полностью принимая всё, что Адам пожелает с ним сделать. Но сил хватило лишь на несколько смазанных ударов. Гнев и ярость выгорели в считанные мгновения, как кислород в герметичном помещении. Ужасно мутило, голову разрывало от боли. Стиснув зубы от бессильной злобы на собственную ничтожность, Адам кинулся на Михаила весом всего тела, на полпути уже начиная заваливаться набок. Михаил подхватил его, разворачивая и мягко, но уверенно прижимая к себе спиной, обхватив одной рукой поперёк живота. Адам ощутил легчайшее прохладное прикосновение двух пальцев к своему пылающему виску, и почувствовал, как тошнота, головная боль и слабость — всё симптомы запойного похмелья — отступают, как прибой. — Нет… — вяло запротестовал он, впрочем, не предпринимая попыток вырваться. — Прости. Так будет лучше. И действительно, через несколько мгновений накатило благословенное облегчение, и Адам обмяк в объятиях уже обеих рук архангела, откинув голову ему на плечо. Несколько блаженных секунд сладостного бездумья и небытия — лишь тепло тела Михаила за спиной, его прерывистое дыхание возле уха, его надёжные объятия — будто всё стало как прежде, будто и не разделялись они никогда, и не было всех этих муторных, бестолково потраченных лет. Казалось, ещё пара минут — и он заснёт прямо так. Соблазн был велик, но Адам бы себе этого не простил. Нехотя он выбрался из объятий, и Михаил сразу отпустил его. Адам развернулся лицом, и несколько секунд они молча смотрели друг на друга в повисшей тишине. Михаил вдруг как в первый раз осознал, до чего же Адам красив. Самый красивый из людей. Под таким его вдумчивым взглядом Адам как-то смешался, ощущая тепло на щеках, но несмотря на подкравшееся смущение и физически-моральное истощение чувствовал, что конфликт не может быть исчерпан так легко. — Не рассчитывай, что я тебя вот так сразу прощу. Михаил смиренно кивнул. — Я серьёзно, мы об этом ещё как следует поговорим!.. — Конечно, Адам, всё, что захочешь, — шаг вперёд. — Одно твоё слово — и я всё сделаю, — он протянул руки ладонями вверх. При виде этого жеста, такого примитивного, но такого многозначительного, Адам понимал, что уже не может гневаться, как бы ни хотел. И сейчас, когда ярость и физическое недомогание больше не застили глаза и разум, он увидел… что-то. Нечто недоступное взору, но определённо реальное и не дающее покоя, как камешек в ботинке. — Михаил… — произнёс Адам каким-то не своим, надтреснутым голосом. — Что с тобой? Михаил медленно опустил руки и взглянул на него с каким-то непонятным настороженным выражением, не спеша с ответом. Но Адам продолжал всматриваться, не в силах отделаться от странного предчувствия. Как зуд где-то глубоко под кожей, который никак не унимается, сколько ни чеши. Михаил выглядел так же, как и раньше, абсолютно таким же, каким Адам его запомнил, до мельчайших деталей. В конце концов это было его собственное лицо и тело, даже одежда не изменилась с того самого дня, когда они упали в Клетку. Однако… что-то было не так, совсем не так, Адам не мог понять, что именно, но чувствовал. Может быть, не только благодаря их остаточной связи через благодать. Ответ вертелся на кончике языка, до тех пор пока… — Достань их. — Адам… не стоит. — Михаил. Покажи, — Адам осёкся от собственного повелительного тона и добавил уже мягче: — Пожалуйста. Михаил колебался, это было видно по глазам, но в конце концов повёл плечами как-то скованно, будто разминая спину после тяжёлой работы. Воздух за его спиной заискрился, резко запахло озоном, и через несколько мгновений напряжённой концентрации в физическое измерение с громким шелестом вывалились его крылья. Адаму почудилось, что земля уходит из-под ног. К горлу подкатил горький ком. Рука самовольно потянулась вперёд, но он одёрнул себя. Он хорошо помнил, что стало с крыльями Михаила после Клетки: обожжённые, обломанные, вырванные, местами так и не отросшие заново перья, грязно-пепельные вкрапления на белоснежном покрове, как спорынья на пшенице. Криво сросшиеся переломы, шрамы. И фантомные боли, терзавшие Михаила особенно сильно по ночам, когда Адаму хотелось поспать. Было непросто, но они научились справляться и с этим, вместе, как и всегда, и те несколько недель с их освобождения стали для Адама самыми счастливыми за всю его сознательную жизнь. Они обзавелись домиком в глуши, много путешествовали по всему свету, исследовали простые радости жизни, делили смех и боль, и ничего иного Адаму даром было не нужно. И как ему казалось — Михаилу тоже. Пока всё не рухнуло. Однако теперь с крыльями всё стало совсем плохо, куда как хуже, чем тогда. Что могло быть страшнее Ада? Что могло ещё сильнее навредить Архангелу Михаилу, Наместнику Небес, старшему и сильнейшему из первых ангелов? Адам боялся узнать ответ, хотя в глубине души уже и сам догадывался. Поле молодой зелёной травы плавно колышется под легчайшими дуновениями ветра. Кристально чистый воздух овевает лицо, ерошит волосы. Он стоит на холме, прикрыв глаза и подставляя лицо солнцу. Вкушает краткие минуты покоя и благословенной тишины, когда можно позволить себе не заботиться ни о чём. Безмолвно уставив взгляд куда-то в неопредёленную точку среди бескрайних, дышащих жизнью и процветанием лугов Рая, давая себе время просто быть, без единой мысли. Сквозь сон наяву проникает тихий шорох чужих крыльев, но архангел даже не оборачивается, чтобы посмотреть, кто нарушил его уединение. — Здравствуй, Михаил. — Кастиил, — отстранённо приветствует он в ответ, так и продолжая смотреть в никуда. Ангел почти бесшумно становится рядом, лишь тихо шелестят покачнувшиеся чёрные крылья да сочная трава под ногами. Они стоят плечом к плечу, глядя вдаль, и на какое-то время воцаряется молчание. Они не пересекались в личном порядке с того самого дня, когда мир погиб и возродился заново. Рай бесконечно огромен. Отменить последнюю волю Чака, дабы воскресить человечество и всё живое на Земле, — одно дело, но разрушенные Небеса пришлось отстраивать практически сызнова, распределять миллионы и миллионы неприкаянных душ, лишившихся своего вечного пристанища. Новоявленному Богу не справиться со всем этим в одиночку, даже Чак, придумывая свои миры, создавал себе помощников в лице ангельского войска. В их мире осталось совсем мало ангелов, а работы — непочатый край. На Земле минуло несколько лет, и лишь относительно недавно Рай в полной мере стал похож на тот, что был прежде. Нет, даже лучше прежнего. Ангелы потрудились на славу. Михаил сам в значительной степени приложил руку к тому, чтобы всё сделать, как надо, наверное, чуть ли не больше всех остальных вместе взятых. Работа стала настоящей отдушиной, и он, в отличие от большинства других ангелов, не покидал Небеса все эти годы. Он блуждает полуприкрытым взглядом по цветущим лугам, раскидистым деревьям, горам, рекам и оврагам. Ангелы не нуждаются во сне и не ведают физической усталости, однако Михаил ощущает себя неестественно тяжёлым, крылья свисают до земли и почти не шевелятся. Кастиил не поворачивает головы, но Михаил чувствует: тот исподволь наблюдает за ним. Молчание затягивается, но ангел не спешит уйти, и игнорировать чужое присутствие уже надоедает. — Мы прекрасно потрудились, — наконец нарушает тишину Кастиил. — Удивительно, что это место теперь более походит на тот Рай, каким его представляют люди. Больше никаких казарм. Наш настоящий дом. Михаил наконец собирается с мыслями, переставая бессмысленно глядеть в пустоту. — Ты ведь не об этом явился поговорить со мной. Другие ангелы с куда бо́льшим воодушевлением разделят твой восторг. Ты пришёл с вопросами. Кастиил делает глубокий вдох — совершенно ненужный, бессмысленный и такой человеческий — разворачиваясь к нему лицом, и Михаил поступает так же, подметая крыльями землю. Он помнит Кастиила разным. Новорождённым рядовым ангелом — энергичным клубком ярко-синего света. Суровым, непреклонным и педантичным командиром дивизиона. Очеловечившимся и ополчившимся против собственных братьев смутьяном. Кастиил нынешний… сияет. Все ангелы по своей природе сияют, но он — как-то по-особенному. Вороные крылья синевой переливаются на свету, катая блики по глянцевой поверхности безупречного оперения. Уравновешенность и спокойная уверенность во взгляде. Одухотворённость столь явная, что чувствуется с расстояния. Твёрдый внутренний стержень и одновременно мягкость. Внутреннее умиротворение того, кто, преодолев тернистый путь, обрёл гармонию и своё место в жизни. Настоящих друзей и настоящую семью. Истинную любовь, что всегда ждёт его на Земле. Михаил отводит взгляд. — Если ждёшь моего покаяния, то напрасно. — Не передо мной тебе отчитываться, Михаил, — спокойно отвечает Кастиил. — Джек так решил, а ему я полностью доверяю и поддерживаю. Михаил нетерпеливо встряхивает крылом, глядя куда-то вдаль. — Я не намерен злоупотреблять вторым шансом, что мне подарили. И полагаю, ещё не давал повода усомниться в этом. Твой… сын не в пример милосерднее и справедливее нашего отца и будет лучшим Богом, какого знал этот мир, — он наконец удостаивает собеседника прямым взглядом. — Это ты хотел услышать, Кастиил? Ангел чуть склоняет голову набок, словно не понимает причину его раздражения. — Я не с обвинениями пришёл, Михаил, и не желаю ворошить прошлое. Мы все совершали ошибки, так же как и люди, но хочется верить, больше не позволим поддаться гордыне и считать себя лучше них. — Кастиил. Зачем ты здесь? Ангел обращает взор на размеренное течение кристально-прозрачной воды в реке вниз по склону. На сущность его наслоняется незримая вуаль печали. — Он зовёт тебя. День ото дня, неустанно. Отчего ты не пойдёшь к нему? Ведь он всё ещё верит, где-то в глубине души, может и сам того не осознавая, но верит. И ждёт. Михаил отворачивается, стиснув зубы. — Другие хотя бы могут от этого закрыться, но ты… Технически, Михаил тоже может, пусть и молитва, вознесённая лично, звучит громче остальных. Может, но не станет. Просто не сумеет оборвать последнюю связующую нить. — Это ради его же блага. Всё — ради него. После того, что я… ему будет лучше без меня. Даже если бы он узнал… он не простит, никогда не простит… — Ты действительно в это веришь? Ведь зная всю правду, он до сих пор-… Михаил резко разворачивается к нему лицом, пригвождая грозовым взглядом. — Я давно всё решил, Кастиил. И повторяя твои собственные слова: не желаю ворошить прошлое. Чего ты добиваешься? Будь благодарен, что обрёл своё счастье, но ты напрасно уподобляешься людям во всём, пытаясь устроить жизнь окружающим, а тем более мне. И ты заблуждаешься, думая, будто всё понимаешь. Драгоценное хрупкое спокойствие пошатнулось. Висевшие плетями крылья мелко подёргиваются. Под ноги срывается несколько тусклых грифельных перьев, будто кучка мёртвых насекомых. Кастиил поворачивает к нему голову, и Михаил, поняв, что тот намерен перечить и дальше, осознанно-неосознанно пропускает в голос нотки давно позабытого командирского тона, жёстко предостерегая: — Кастиил. Не смей рассказывать ему. Ни ты, ни один из вас. Если он узнает, я… — Земля под ногами вздрагивает, река вниз по склону бурлит, над водой выпрыгивает несколько перепуганных рыб. Михаил, теперь уже точно неосознанно, пробудил свой истинный голос. Чистый свежий воздух мгновенно как будто густеет от повисшей невысказанной угрозы. Кастиил не вздрагивает, не встаёт в оборону и не потупляет взгляда, но иссиня-чёрные крылья как будто приглушают своё сияние, чуть пригибаясь к спине. Крылья Михаила вибрируют от мелкого тремора. Как стучание зубов, как непроизвольные мышечные сокращения на лютом морозе. На землю срывается ещё несколько тусклых кудлатых перьев. — Михаил… это погубит вас обоих. — Это не твоё дело, солдат. Более не смей приходить ко мне по этому поводу. Я всё сказал, — Михаил резко отворачивается, хлестнув крыльями высокую траву. Тихий шелест знаменует, что он наконец-то остался один. Каменное напряжение медленно, нехотя покидает плечи. Он грузно оседает на землю. С холма открывается прекрасный вид на цветущую долину. Сочная трава мягко колышется под дуновениями ветерка. Размеренное течение девственно-чистой реки. И блаженная безмятежная тишина. Всё, как и прежде, будто и не было ничего. Он заводит крылья вперёд. Некогда белоснежные, с серебристым отливом, они теперь всегда кажутся облепленными грязью или сажей. Михаил равнодушно разглядывает тусклое, встопорщенное и пожухлое оперение. Захватывает двумя пальцами одно из тёмных ломких вкраплений и, почти не морщась, выдёргивает, небрежно бросая возле скрещённых ног. Затем ещё одно и ещё одно. Заниматься этим можно часами, и он периодически делает это в краткие перерывы от насущных дел. Есть в этом что-то медитативное. В такие моменты в сознании обычно не остаётся никаких мыслей, лишь благодатная пустота, сопровождаемая короткими импульсами терпимой боли. Он мог бы исцелить их, но какой в этом смысл. Спустя некоторое время всё станет по-прежнему. Но сегодня желанное бездумье никак не наступает. Дёрг. …он зовёт тебя… Дёрг. …ведь он всё ещё верит… Дёрг. …зная всю правду, он до сих пор… Дёрг. Дёрг. …Михаил… это погубит вас обоих… Дёрг. «…Михаил…» Больно. «…Михаил…» Больно. «…умоляю тебя…» Больно. Больно. Больно. «…я без тебя не смогу…» Внутри с треском разламывается что-то. Взор заволакивает серая пелена. Больно. Больнобольнобольно Господи как же больно… Михаил приходит в себя, лёжа на ковре из грифельных и белых перьев. Обмерев от ужаса и боли, он смотрел, смотрел, смотрел, не мог оторвать глаз, как бы ни хотел, не мог даже моргнуть. Фокус внимания сузился настолько, что всё окружающее расплылось и заволокло туманом. Сердце в груди частило с такой силой, что отзывалось в горле и в голове, дыхание свело, и казалось, он в любую секунду упадёт замертво. Адам видел, как в глазах Михаила вспыхнул страх, видел, как двигались его губы, но уши словно залило водой. После секундной заминки Михаил рванулся к нему, не давая упасть. Оглушённый иррациональным страхом, Адам вцепился в него что есть сил, уткнувшись в плечо, как до смерти перепуганный маленький ребёнок, трясся всем телом, разевал рот выброшенной на берег рыбой в тщетной попытке глотнуть хоть немного воздуха, только на грудь давила невидимая гранитная плита. — …дам? …воющая разверзнутая чёрная пропасть, бесконечно долгое, вырывающее душу падение. — Адам… …выворачивающий наизнанку рёв Люцифера; чудовищная, кровопролитная, бесконечно долгая схватка двух осатаневших архангелов. — Дыши, прошу тебя… Дыши. …душераздирающие крики и стоны Сэма, умалишённый хохот Люцифера, выпотрошенные внутренности и кровь, кровь, кровь, так много крови… — …Это всё не по-настоящему, всё уже в прошлом, мы выбрались… …холод, бесконечный холод и беспросветная тьма, сводящее с ума бездействие и безнадёга длиной в вечность… — Адам, пожалуйста, дыши… Этого больше нет, ты на свободе, в безопасности, со мной. Умоляю, вернись ко мне. Глубокий, жадный, долгожданный вдох — и саднящие лёгкие мучительно, но благодарно расправились. Пульс бешено грохотал в висках, опоясывая жаром голову. Паника медленно, с неохотой разжимала когти на сердце. Вырванная в прошлое душа возвращалась в тело, постепенно оживляя ощущения. Шершавого ковра под босыми стопами. Надёжных объятий. Осторожных поглаживаний по спине. Тепла. Он судорожно вдыхал через нос, цепляясь за куртку Михаила, практически повиснув на нём. Они долго стояли так и долго молчали. Наконец, Адам отстранился первым, потупив взгляд себе под ноги, пока не решился медленно, с опаской взглянуть ещё раз. Михаил ещё несколько мгновений держал руки на его плечах, потом медленно убрал. — Это… — охрипший голос казался совсем чужим. Он прокашлялся. — Из-за меня? — неверяще проронил Адам, с трудом ворочая языком. — Я виноват… — Нет, — покачал головой Михаил. — Это последствия моего собственного решения, вопреки которому я всё равно не сумел отпустить свои чувства к тебе. И этим решением чуть не погубил тебя. Снова. — Нас обоих, — поправил Адам, как во сне, повторив слова Кастиила, сам того не подозревая. Михаил как-то странно дёрнулся, но ничего не возразил. Адам медленно поднял дрожащую руку, задержав в воздухе, словно дожидаясь разрешения. Михаил не остановил его, но как-то стыдливо отвёл глаза, и это придало решимости. Кончики пальцев коснулись матовой поверхности всклокоченного оперения. Проследовали выше, зарываясь чуть глубже, в одну из проплешин, и Михаил как-то прерывисто вздохнул, крыло зашлось мелкой дрожью, и Адам испуганно отдёрнул руку, ловя его взгляд. «Больно?» «Нет», — Михаил чуть мотнул головой и снова отвёл взгляд. Адам поколебался, но вновь коснулся крыла, теперь уже всей ладонью, погладив лысый участок подушечкой большого пальца, и их обоих словно прошило током от давно позабытых ощущений. Господи. Пальцы вслед за взглядом скользили вдоль искалеченных, ободранных крыльев, находя всё новые и новые проплешины, участки выпавших, обломанных, общипанных и вырванных перьев. Зрение помутилось от выступивших слёз. Всё это… «Зачем?..» Он ведь уже знал ответ, пусть и не хотел. «Не вини себя». Как будто он может. Как будто сумеет теперь когда-нибудь забыть, что Михаил, сильный духом, могущественный, прекрасный, сотворил с собой такое… Из-за него, как бы ни отрицал. — Можно помочь? — произнёс Адам совсем тихо, сам себе не веря. После Клетки он часто помогал Михаилу при приступах фантомных болей. Массировал, разминал неземную мускулатуру, приводил в порядок оперение, просто был рядом, когда это особенно необходимо. Получалось. Въедливая боль отступала от прикосновений любящих рук. Не столько от физического, сколько от эмоционального воздействия. Но что сделаешь с ранами от разбитого сердца?.. — Это пройдёт, — так же тихо ответил Михаил, всё ещё глядя куда-то в сторону. Невысказанное «наверное» повисло в воздухе. — Всё поправимо, если только… — Что? — нетерпеливо подхватил Адам. Сердце забилось чаще, язык прилип к нёбу. — Я не… после всего случившегося я не вправе даже надеяться-… — Михаил. Это всё сейчас не имеет значения, и я не хочу это больше обсуждать, — сказал Адам, удивляясь самому себе. Может, это последствия недавней панической атаки, но скорее промелькнувшая надежда. — Мне нужно услышать, чего ты хочешь. На самом деле. Просто скажи. Михаил наконец-то взглянул ему в глаза, и Адам увидел всплеск самых разных чувств. Изумление, растерянность и — мог бы поклясться — страх. Он знал, мастерское самообладание позволяло Михаилу скрыть любые эмоции, однако сейчас он почему-то предпочитал этого не делать. Адам себе даже не представлял, сколько власти над Архангелом Михаилом на самом деле имел. Сколько за всю историю не было ни у одного человека, ангела или даже самого Бога. Адам пока что этого не знает и поверит не скоро, но однажды… Михаил медленно сделал полшага вперёд. Две пары рук не сговариваясь потянулись друг другу навстречу, сплетаясь пальцами. Так привычно, знакомо, как тогда, будто не было всех этих лет. — Ничего сильнее я так не желаю, как вернуть всё по-прежнему. Знаю, это невозможно, прошлого не вычеркнуть и свою вину перед тобой мне не искупить никогда, — Михаил смотрел ему в лицо потемневшими глазами, и Адам чувствовал, что слабеет, тает под этим взглядом, но то была приятная слабость. Михаил переместил одну руку ему на щёку, и Адам готов был разреветься. — Но если ты хочешь того же, если готов дать мне ещё один шанс, то о большем я никогда попросить не посмею. По телу разливалась истома. Адреналин окончательно выгорел, и голову медленно, но совершенно некстати окутывала сонливость. Истощённый во всех смыслах организм сдавал позиции, но Адам не желал спать, не желал пропустить ни единой секунды этого мгновения, когда Михаил — живой живой живой настоящий — здесь, совсем рядом. Упрямо ворочая непослушным языком, он сказал: — Если однажды ты передумаешь, я хочу знать об этом первым. Чтобы никакие твои желания больше не были для меня тайной, — несмотря на кошмарную усталость, слова текли рекой, не встречая никаких препятствий. К чёрту стыд, к чёрту грёбаные установки держать чувства в себе. Замалчивание и решение одного за двоих всегда было хреновой затеей, и их пример — прямое тому доказательство. Вот, к чему это привело. — А что касается меня, я хочу остаться с тобой. Ты это знаешь и всегда знал. Адам смерил его серьёзным взглядом, и архангел смиренно прикрыл веки. Тепло человеческой кожи приятно согревало и успокаивало, и Михаил позволил себе отдаться этим ощущениям всего на несколько кратких мгновений, прежде чем возобновить зрительный контакт. Ни один источник освещения не горел, только голубоватый свет лунного луча скользнул Адаму в волосы, придавая им подобие ореольного сияния, какое люди издревле изображали над головами своих святых. Ерунда, конечно. Уж Михаил-то знал, что истинная святость не выставляется напоказ, она глубоко внутри. Свою он утратил давным давно когда впустил высокомерие и гордыню в своё сердце, в слепой вере закрывая глаза на очевидные факты. Тогда он считал, что это единственно правильный путь: доверять безоговорочно, ничего не подвергая критике и сомнению. И теперь, глядя в светлые глаза Адама, в которых сейчас плескались бурные волны множества чувств — отголоски ярости, упрямство, решимость. Вместе с тем прощение, принятие и… Михаил наконец-то понял всё, увидел действительность такой, как она есть, словно прозрел после пожизненной слепоты. Вся истина, над поиском которой веками бились великие мыслители и философы, сейчас была прямо перед ним, в этих глазах напротив. В сознании что-то щёлкнуло, расставляя всё на свои места. Михаил сжал ему ладонь чуть сильнее, другую руку переместив на затылок и зарываясь пальцами в волосы. Адам мелко задрожал и коротко выдохнул, ресницы затрепетали. — Тогда ты понимаешь, что нужно сделать. Всего лишь дать мне свой ответ. Ты согласен? И Адам ответил. Ответ мог быть только один.

____________________

Эпилог

Всё не так просто. Всё не как в сказке, ибо ломать — не строить. Создаваемое годами, десятилетиями, веками — и порушенное в одночасье восстановить очень трудно. Адам ещё долго будет подскакивать по ночам в ледяном поту с отголосками кошмаров, где гибнет весь мир и — его собственный. Где Михаил понимает, что совершил ошибку, и покидает его навсегда. Тень не(до)верия и страха ещё долгое время продолжит скользить во взгляде, когда он будет думать, что Михаил не видит. А сам Михаил ещё не скоро сможет отделаться от затаённого, снедающего изнутри страха, что Адам однажды решит: без него ему будет лучше. Ещё долго будет неволей замирать при виде чего-либо острого в его руках. Изувеченные крылья начнут восстанавливаться, но — долго, мучительно — и прежними не станут наверное уже никогда. Уйдёт много времени, чтобы залечить видимые и невидимые раны, но они справятся. Либо вместе, либо никак.