Аллея желаний.

Звуки шагов растворялись в завываниях ветра, шелесте опавших листьев, крутящихся в маленьком вихре. Туман не позволял рассмотреть дорогу, скрывая все в радиусе 5 метров. Фёдор вёл Осаму уже 15 минут в известном лишь ему направлении, неторопливо перешагивая очередную мешающюю лужицу, временами поглядывая на бинты вокруг головы Дадзая, что скрывали один глаз. Он решил пока что не лезть с расспросами в чужую "боль", не желая отталкивать собеседника. " Он словно дымка, которую нельзя поймать руками: прозрачная, увядающая. За улыбкой прячет прошлое, опутывающее его стальными цепями, тянущими к земле. Он - падший ангел. Он - моя попытка, шанс на искупление. Стоит лишь посильнее нажать, как хрупкое стекло треснет, и на свет божий прольются слезы обиды и печали. Может, стоит попытаться. Снова." Достоевский брёл по давно знакомой дороге, ведущей к одинокому озеру, по которому стелется молочная дымка. Мольберт неприятно давит своей тяжестью на ладони, сумка с кисточками, карандашами и красками тянет плечо вниз, растягивая напряжённые мышцы. Невольно он задержался глазами на бинтах слишком долго, отчего сейчас видел, как Осаму начал нервно теребить их края на предплечье. - Ты всегда так пристально всех изучаешь? Мне вообще-то это может быть неприятно, - сказал Дадзай, однако сразу же взял себя в руки, заставляя себя расслабиться и подернул озябшими от прохлады плечами, улыбнуться, - если интересно, почему я перевязал глаз, так и спроси, сверлить взглядом неприлично. Разве твой бог не говорил, что мужчины должны выкалывать себе глаза, если им в голову лезут неблагочестивые мысли при виде чужого тела? - Если хочешь узнать, насколько я религиозен, можешь не стараться так каверкать проповеди. Избавь меня от этого. Еретик, - ответил парень, немного раздражённо выделив последнее слово, будто желая обидеть. Но Осаму не из таких. Он удовлетворенно улыбнулся: - Конечно, злой дяденька, для тебя я буду кем угодно. Достоевский лишь разачарованно вздохнул, сворачивая с дороги, идущей вглубь аллеи, жалея про себя, что связался с таким человеком, как Осаму. Палец в рот не клади - откусит. Так ещё и начнёт хвостиком вилять, как преданная собачёнка и милые глазки строить. Они остановились у незнакомого жилого здания, Федор открыл ключом входную дверь. -Заходи. Дадзай переминался с ноги на ногу, но решил уже идти до конца и, выпрямившись, уверенно, как ему казалось, шагнул внутрь. Поднявшись на седьмой этаж, шатен ухмыльнулся про себя, примечая и тут божественный намёк. "Вокруг этой личности туман таинства лишь сгущается. Так намного интереснее..." Зайдя в квартиру он ожидал чего угодно, но ... Но никак не три огромных компьютера, встречающих гостей прямо в следующей комнате. И кот? Чёрный незаметный комок шерсти в полутьме бесшумно подошёл, принюхиваясь к незнакомцу. Осаму присел на корточки, осторожно протягивая левую руку тыльной стороной. Котик недоверчиво отвернул мордочку, совершенно потеряв интерес, прыгнул на рабочий стол, а с него на подоконник и вальяжно растянулся. Достоевский уже успел разуться и дать гостевые белые тапочки. На первый взгляд они выглядели как те, которые бесплатно дают в отелях. - Одноразовые тапочки? Серьёзно? - У меня редко бывают гости, так что если хочешь можешь их не надевать. Проходи на кухню, я сейчас приду, - пробормотал Фёдор, уходя в соседнюю комнату. Дадзаю ничего не оставалось, как идти туда, куда ему сказали. Но Осаму не был бы самим собой, если слушал, что ему говорят делать. Невзирая на боль в висках, он пошёл исследовать чужую обитель, надеясь найти что-нибудь интересное. В спальне возился хозяин квартиры, так что туда он пока решил не заворачивать. В гостиной на столе стояли увиденные ранее выключенные компьютеры, обычный диван. Его внимание привлекли виниловые пластинки, идеально ровной стопкой расположенные в шкафчиках. И огромное количество книг. Бесчисленное можно сказать. " Верно же говорят, что по книжкам можно охарактеризовать хозяина? Вот и проверим." Проводя кончиками пальцев по старым и относительно новым корешкам, он бормотал под нос названия: - «Пиковая дама» А. С. Пушкина. «Дон Кихот» Сервантеса. «Ускок» Жорж Санд. «Отверженные» и «Последний день приговорённого к смерти» Виктора Гюго. А вот тут уже интереснее. «Сказание о странствии и путешествии по России, Молдавии, Турции и Святой земле постриженника Святыя горы Афонския инока Парфения» (1855), автор Парфений (Пётр Агеев). «Кандид» Вольтера. «История Жиль Бласа из Сантильяны» А. Р. Лессажа. Осаму заинтересовали чужие предпочтения. Он задумался и пришёл к выводу, что в большинстве своём все сходилось к немного неутешительному выводу: Достоевский предпочитал произведения романтического и сентиментального направления. Про себя он ещё раз похвалил свой профессиональный выбор карьеры, предполагающий недетское любопытство, упорство в добычи информации и азарт, связанный с этим. " Я с самого начала подумал, что он немного странно себя ведет: отстранён от мирских забот, не сильно эмоционален, когда любой другой человек на его месте будет опасаться, слишком пристально смотрит, будто изучает... поэтому мне становилось так неуютно. Мне кажется, он - когнитивный эмпат. Похоже именно это разрушало мои стены. Это очень нехорошо. И та записка. Он слишком быстро всё расшифровал. " Мирно лежащий кот внимательно следил за каждым действием Дадзая, мерно покачивая пушистым хвостом. Парень подошел к пушистику и решил было снова попытаться наладить контакт, протягивая руку, как наткнулся взглядом на несколько холстов разных размеров, прислоненных к стене. Он аккуратно потянул на себя один из них, замечая чёрные жирные мазки, скрывающие под собой очертания, напоминающие человеческое лицо. Однако было в нем что-то странное. В месте, где нарисованы глаза, виднелись давно засохшие струйки чего-то тёмного. Осаму не смог толком рассмотреть природу дорожек этих "слез". Негромкий кашель привёл в чувства, заставляя мысли застекленеть, а кровь гудеть в висках. Дадзай сдержал резкий порыв вскочить и непринуждённо улыбнулся, разворачиваясь к Фёдору. Тот оперся о дверной косяк, кидая раздраженный взгляд, скрываемый за абсолютным безразличием. Или же так казалось. Из-под полуопущенных ресниц нельзя было точно сказать. -Ты не нашёл где находится кухня? Мне нравилось думать, что ты сообразительный, - бросил брюнет, садясь на диван, спиной к лунному свету, льющемуся из окна, и похопав рядом с собой в приглашающем жесте. Дадзай присел на край дивана, ведомый непонятной покорностью, ему не присущей. Когда Осаму находился рядом с этим человеком, то переставал вспоминать о всех социальных ролях, надлежащих к исполнению, и тихо внимал просьбам, путаясь в своих ощущениях. Легонько касаясь кожи, Достоевский положил на тёплую ладонь шатена таблетку. Новая волна мурашек пробежалась по позвоночнику, обостряя все ощущения до предела. Осаму лениво расположил таблетку меж двух пальцев, рассматривая её на свету. Не находя различий в капсуле с обычным обезболивающим эффектом, он закинул её в рот, проглатывая. Единственный глаз сейчас был устремлен на умиротворенного Фёдора. Холодный свет нежно очерчивал вокруг его головы нечто, напоминающее отдалённо нимб. Дадзай сдержал в себе смешок и сказал: - Что за портрет? - Это тебя пока что не касается. Меньше знаешь-крепче спишь, - потирая виски ответил Достоевский, - тем более несправедливо, что только ты задаёшь вопросы, а я о тебе ничего не знаю. Скажи мне, почему носишь повязку на глазу? Уверен, это не является частью твоего акта саморазрушения. Фёдор незаметно протянул ладонь и огладил подушечками пальцев шершавую поверхность бинтов, пристально смотря в глаза цвета виски. От едва ощущаемых касаний рядом с местом концентрации боли, давно угасшей телесной и горящей до сих пор в сердце душевной, пересохло в горле, поэтому пришлось немного громко в тишине комнаты сглотнуть. Достоевский непозволительно приблизился всем телом, а особенно лицом, поэтому Осаму смог увидеть расширенные зрачки, устремленные прямо в его душу. Голую и безобразную, погрязшую во грехе. Мыльный пузырь здравомыслия, что одиноко парил в пространстве, лопнул из-за неосторожного дуновения, оставляя после себя след ядовитого газа безумия. - Бедное дитя, позволь мне узреть твои потаенные страхи, скрытые желания, грязные мысли - мучителей твоих - твои ошибки. Фёдор как прокаженный повторял в мыслях, что все идёт так, как надо, по плану, как ему предначертано его судьбой, миссией. Он глушил всеми силами разливающееся тепло от сердца, которое готово было выпрыгнуть из грудной клетки. Почему ему нравится Дадзай. Достоевский не позволяет себе отвлекаться на эмоции. Однако этот мазохист заставлял менять планы, теряться в догадках, терять следы. Он чувствовал голод, как волк, перед которым резвится гордая лань, одиноко пасущаяся среди сочной зелени. Разумом движет жажда и неконтролируемое желание приятно провести время, упиваясь сладострастным мгновением мнимой свободы и беспечности. О нет, теперь Дадзаю никуда не скрыться. Фёдор учует добычу. А если он поставил перед собой цель, какой бы она ни была, то обязательно найдет, будет преследовать и сделает любыми доступными ему способами необходимое, дабы исполнить свою прихоть. Осаму чувствовал могильный холод чужих рук, обвивающих его лицо, взгляда, гипнотизирующего само нутро, голоса, слишком низкого, едва шепчущего. В мозгах творился полный хаос. Всеми фибрами души хотелось оттолкнуть вторженца в его сознание и в то же время позволить приласкаться к этим ладоням, гладящим виски, щеки и кожу головы, вводящими в транс. Их губы были в опасной близости, дыхание переплеталось, унося остатки благоразумия прочь. Раскрепощенность и тонкие нити доверия душили Осаму, что пугало больше сложившейся ситуации. Ему нужно было хоть малейшее вмешательство, чтобы избавиться от этих пут, сморгнуть пелену гипноза. - Скажи, Дадзай, почему ты хочешь умереть? - прошептал Фёдор, приподнимая пальцами подбородок и сверля глазами, в которых отражается спокойное лицо Осаму. - А есть ли в жизни хоть какой-то смысл? Как и в смерти? Не все ли равно? - выдохнул парень, - Может мне все просто надоело? Для меня нет никакой разницы между этими двумя стадиями. Так какой смысл держаться за никому не нужный хлам? Шатен немного удивился собственному ответу. Он не вкладывал в фразы такой смысл. Однако было уже поздно, Достоевский зацепился за эту ниточку. - Падший ангел, заблудившийся в лабиринте своего разума. Чистое и гордое зло, сложная фигура, которая выбрала свободу. Считаешь собственное одиночество самостоятельно сделанным выбором? Бедное дитя, ты потерялся в собственной тьме души. Несмотря на тревогу, медленно сжимающую сердце, Дадзай невольно внимал той мнимой ласке рук, обводящих незамысловатые узоры в волосах и спускающихся к шее, заботе, слышимой в голосе, словно журчание ручья. Он держал себя и мысли под контролем, стараясь не впускать смысл чужих слов в мозг, наслаждаясь лишь ощущениями, обволакивающими прохладным дуновением свежих потоков воздуха. Достоевский медленно потянул край ткани на себя, обнажая скрытую под бинтами кожу, по которой сразу пробежался табун мурашек. Дадзай резко округлил глаза, удивляясь тому, что незрячий глаз начал ловить мутный свет луны, вырисовывающий портрет человека, что держал размотанные белоснежные ткани. Аметистовый взгляд из-под полуопущенных ресниц лучился удовольствием и спокойствием. Всеобъемлющее принятие и понимание - вот что ощущал Осаму сейчас от незнакомца. Они ведь недостаточно друг друга знают? Так как теперь стоит все воспринимать? Эту ситуацию, личные вопросы, бесцеремонность в действиях? Дадзай был в замешательстве. Он сам невольно возвел в культ неприкосновенность своего личного пространства, что после первой же попытки её нарушить, он сразу потерял смысл что-либо отстаивать или объяснять. Однако его начинала раздражать эта вседозвоненность, давно уже вышедшая за рамки приличия. Не нравилось особенно то, что он позволил себе не заметить, как Достоевский замаскировал касания, полные участия, под вероломное вмешательство, чтобы снять его бинты. - Зачем ты это делаешь? - прищурив глаза, тихо и зло спросил Осаму. - Я лишь хочу доказать тебе, что ты сам решил спрятаться от всего мира, который ранит тебя, твои невысказанные чувства. Я же вижу, ты - прекрасен. В своей боли, отчаяньи, и ты, агнец, заслуживаешь быть услышанным. Мне нравятся твои шрамы, порезы и синяки. Они - прямое доказательство того, что ты жив. Тебе предначертано судьбой страдать, - продолжал Достоевский, оглаживая тёплые костяшки шатена, - но я знаю одно: сердце твоё, как хрупкий фарфор, который стоит держать глубоко спрятанным, иначе его разобьют на тысячи осколков. Приятные, лелеющие эго слова достигли своей цели. Дадзай опустил голову, силясь унять дрожь от чужих холодных касаний, распространяющуюся ядом по венам. Мысли бегали по черепной коробке, не сбавляя ни на мгновенье темп. Однако было все же странно: тело потихоньку становилось ватным, сознание расплывалось едкой дымкой в ночи. Ему хотелось улыбаться. Просто так, искренне, а не своими хищными или же приторно-приятными, раздражающими оскалами, отталкивающими людей. Голова начала кружиться все сильнее, пока Осаму не потерял сознание, погружаюсь в беспамятство. Фёдор потянул податливое тело Осаму на себя, укладывая его себе на колени, мягко поглаживая голову, играясь с отдельными прядями, и томно шептал, пронизывая холодом своих речей: - Мой падший ангел, ты глубоко ошибся, решившись открыться такому как я. Мой милый агнец. Хищная улыбка блеснула в темноте. Чёрный как смоль кот недовольно покачивая хвостом прыгнул на балкон, оставляя двух больных людей наедине.