Аллея желаний.

Конечно Осаму очень холоден к людям, не считает их чем-то сродним с самим собой. Он знает, что отличен от них. Они способны чуствовать то, что ему самому было неизвестно. Вернее сказать он чуствовал этот грохот в ушах от страха, пульсацию в висках от стыда, боль в голове и спутанные мысли от чуства вины. Ныне же казалось, сочуствие, вина, стыд являлись чем-то далеким, словно мерцание звездного сияния. Манящим и волшебным, до которого нельзя дотянуться как ни старайся. Эмоции давно покинули разум и отдавались лишь в виде отголосков давнего прошлого, держащего Дадзая в сети паутины и предотвращающих любое сопротивление. Тонкие нити, поблескивающие туманной пустотой, сковывают разум, не оставляя и желания дернуться, дабы избежать холодного и липкого ужаса реальности, самой сути бытия. Однако не стоит предполагать, что чувств у него совсем не было. Мир эмоций и чистых желаний всегда манит, вовлекая в жертвенный танец на яркое пламя свечи людских желаний новых мотыльков. Раньше временами хотелось утонуть и опуститься на дно своей печали. Не было смысла противиться от всей безысходности и отсутствия хоть какого-либо смысла во всем, что окружает: о чем думаешь, что ощущаешь. Окунуться с головой в омут всепожирающей пустоты. Однако оттуда нет выхода. Темная, тягучая влага застилает глаза, сковывает руки и ноги, и не хватает сил сделать новый вдох. Уйти в небитие кажется самым простым способом перестать чуствовать "абсолютное ничего". Минуты, часы, дни, месяца и года неумолимо утекают сквозь пальцы, и ты ничего не можешь с этим поделать. Остается лишь смотреть пустым взглядом вслед за каждой новой пищинкой ускользающей реальности. Осаму открывает глаза и тяжело потягивается. Поднимается, сонно пошатываясь, на кухню. Он не помнил, как вчера дошел, точнее доплелся. Во рту было сухо и саднило носоглотку. На настенных часах было 11:09. Яркий солнечный свет резал глаза, но к счастью, перистые облака рассеивали лучи, отчего они будто освещались нежной белой кромкой. Странно, что уже почти в полдень было так прохладно, но все же солнце светило изовсех сил, несмотря на время года. Ранее лето. Пора, когда трава уже цветет, но холодные дожди все еще поят оголодавшую по теплым и целительным лучикам света землю. Осаму примечает вдали сквозь открытую форточку большую, стремительно надвигающуюся тучку, простирающуюся на полнеба. Приятные светло-серые цвета нагоняют тоску, а темно-синие промежутки внушают некий перманентный страх и долгожданное удовлетворение Дадзаю. Он до безумия любит дожди. Лишь одному богу известно, на какие безумия он способен. Первые капли бесшумно оставили мокрые следы на горячем от солнца асфальте. А на лице проскользнула изможденная улыбка. Дадзай широким шагом направился в гостиную, где лежала заветная камера. Однако этот "героический" поступок был сложен с своем исполнении из-за абсолютного полновласного хаоса, такого же, как и Осаму, хозяина, скрывающим все и вся в своих закутках, что стали жить уже отдельной жизнью, возможно, целых вселенных. Шприцы, марля, бинты, документы, листовки и объявления, записи, скрепки, заколки, старые газеты, клей и цветные обрубки бывших когда-то красивыми карандашей, детективные книжки, учебники по психологии, множественные фотопленки, девственно чистые, коробки с разными неизвестными вместителями жидкостей: от литровых банок до малых флакончиков. С давних пор Осаму увлекся съемкой на старых фотоаппаратах, пленку которых необходимо проявлять, благодаря различным химическим реактивам. Поэтому в ванной всегда странно пахло, то ли растворителем, то ли едкой хлоркой, которой все приходилось обрабатывать, чтобы "перекрыть" запахи. И спектр этих веществ, неизвестный другим, широк и поэтому однажды Дадзай, заперевшись в ванной и желая забыться, "ненароком" надышался едкими парами, отчего лишился сознания незадолго до того, как его решил посетить один из его колег. Холодная и отстраненная осень. Резкий порыв ветра, словно удар под дых, лишил возможности вздохнуть полной грудью, отзываясь неприятным жжением в трахее. Некогда яркая опавшая листва окрасилась грязными разводами от дождя и прихоти людей, растаптывающих хрупкие жилки. Руки Осаму вечно мерзли от малейшего скачка температуры, но перчатки, никак не помогающие согреться, все же лежали в его левом кармане светлого пальто, что сейчас темнело от редких капель. Он шёл по своей излюбленной аллее, но никак не мог вспомнить момента, когда и почему ему приглянулась эта часть парка. Казалось, никаких эмоций не было связано с этим местом, лишь воспоминания о том, как долго лежал на одной из скамеек и думал, много думал. Уже и не вспомнить, какая тяжесть давила тогда. Мысли скреблись черной кошкой о черепную коробку, лениво и чертовски медленно. Слишком... Пустая аллея, жёлтые листья кружились в тихом, неспешном вальсе. Мир вокруг был мертвенно усталым. Из-за морфия тело будто само желало слиться воедино с природой: неизбежно увядающей, избитой и уставшей. Раньше Дадзай хотел ощущать всем нутром эту меланхоличность, но чувства не появлялись, как назло, лишь пустота разрывалась противным гнойным нарывом, с которым не было сил и желания бороться. Медленно петляя между деревьями, он остановился, позабыв на мгновенье, как дышать: тонкие стволы деревьев прятали в своих голых ветках одиноко стоящий мольберт. На холсте расцветали десятками бутонов белоснежные лилии на фоне тёмного неба, покрытого мирриадами звёзд. От картины веяло таинственностью скрывающегося в темноте хаоса и девстенной чистоты непорочных бутонов. Противоречивость порождала в Дадзае некую тревожность и в то же время завораживала холодной палитрой цветов, которая заставляла мазохисткую часть личности удовлетворённо улыбаться. Неспешно подходя все ближе, Осаму старался не шуметь. Он сам не понимал, почему не хочет издавать лишних звуков. Наверно, где-то в подсознании хотелось полностью забыть, что вокруг он видит мир, погрязший в ярко-красных и жёлтых, неуместных, как казалось Осаму, для усопшей природы, цветах. Лёгкое касание по плечу вернуло его в реальность. Резко обернувшись, он встретился с тёмными фиалковыми глазами. -Привет. Повисло недолгое молчание, в момент которого Дадзай успел отойти подальше от недавнего знакомого и буднично улыбнуться, словно не он ещё секунду назад стоял с широко распахнутым глазом, подернутым тёмной пеленой, а Фёдор убрал руку и опустил взгляд на его бледные, дрожащие кисти, мельком фиксируя в мыслях, что ему хочется растереть их, чтобы на них появился хоть какой-то здоровый цвет и расцвели розовые пятна от его прикосновений. -Не ожидал тебя здесь встретить. Почему у тебя такой вид, словно призрака увидел? - сказал Фёдор, подмечая нездоровый блеск в глазах, - Мне казалось, ты хотел рассмотреть черновую работу, отчего так крался к ней так тихо? Хотел забрать её себе? Кража - это грех. На мгновенье Дадзаю показалось, что аметистовая радужка будто бы стала меньше видна. То ли от темноты сумерек, то ли от того, что кое-кто все же испытывает эмоции на подсознательном уровне, но, к счастью, не осознает этого. Осаму решил этим воспользоваться: -Что ты, Федя, я никогда не нарушаю заповеди, если ситуация не вынуждает идти на крайние меры. Однако и тут есть исключения, - расцветая в ехидной улыбке, ответил брюнет, - я и не представлял себе, что ты будешь рисовать такие красивые картины. И он не лгал, когда произносил эти легко брошенные фразы на ветер. Ему искренне, насколько он мог осознать, приглянулась сингулярность добра и потаенного зла, тьмы и света на холсте. Он сумел даже немного расслабиться, пока не понял, что виски начинает сдавливать раскаленным обручем. Ни единый мускул не дрогнул на лице, лишь взгляд казался чуть прищуренным и брови сошлись на переносице. Фёдор с непониманием остановил свой взгляд на чужом. Что же он чувствовал рядом с этим странным с первого взгляда неумехой, неспособным позаботиться о себе. Что-то в нем притягивало, заставляя приглядеться получше. Его противоречия, умело скрываемая за поверхностными эмоциями и бинтами боль. В нем проснулся обычный интерес, который руководит ребёнком, когда он познает окружающий мир. Достоевский почувствовал в районе груди странное ощущение стягиваемого в тугой узел сердца, словно ему в голову ещё не пришло некое осознание, которое оно пытается до него донести. Пульсация отдавалась в ребра медленно и размеренно, но не так как обычно. Это было понятно, однако в чем причина? Фёдор пока не мог понять. Царившая между ними недосказанность не давила, тишина ласкала мертвенным спокойствием опускающего в глубины самобичевания, вызванного противоречием слов и истинного положения вещей. - Глаза-зеркало души, знаешь ли. - А ты готов взглянуть в них и утонуть в пучинах разума? - вопрошает Дадзай. Он медленно разворачивается, обрывая нить разговора, и направляется прочь, однако не успевает сделать и пяти шагов, как удивлённо останавливается устремляя взгляд на свою ладонь, несильно сжатую чужой. Резкий холод от прикосновения пускает по коже табун мурашек, который заставляет поднять глаза на Фёдора. Немой вопрос отражается в чёрных зрачках, обрамленных фиолетовой пылью. Осаму выдавливает из себя улыбку, надеясь, что ещё не все упущенно и его образ не расходится по швам, что заставляет плечи невольно припоняться. "Я слишком устал, отпусти уже руку. Мне итак чертовски холодно, боже, что тебе от меня нужно." В парке стало заметно темнее, воздуха стало не хватать. Головная боль усиливалась, стоило лишь сотне новых мыслей появляться, разъедая остатки терпения. Наконец Достоевский отпустил Осаму, отходя к одиноко стоящему среди гнилой листвы холсту, и негромко спросил: - Не хочешь сыграть со мной в шахматы? Осаму с трудом сконцентрировал силы, чтобы не ляпнуть лишнего и проговорил: - Конечно, только повешусь прежде, чтобы тебя развлекал игрой мой призрак. - У меня есть таблетки и изумительный сорт чая, который мне подарил один знакомый. У него вкус сливочно-травяной, с минеральной свежестью, аромат — напоминает утренний горный воздух после дождя, - словно распевая последние слова, аргументировал Фёдор. - Думаешь, что можешь заманить меня обычным парацетамолом и "Гуа Пянь"? Ответь честно, что тебе нужно? Осаму замолк, утратив желание дальше общаться, проклиная себя за то, что "сдулся" перед таким человеком, как Достоевский. Он внешне спокоен, что немного настораживает. Всеми фибрами души он осознавал, что его утягивает туда, откуда не будет возможности вернуться. Однако он не мог понять, каким образом в его итак утомительном и бесмысленном существовании умудряется появляться эта таинственная и притягательная личность - Фёдор Достоевский. Видятся они второй раз, и в каждый из них Осаму чувствует зияющую дыру и тяжесть, давящую на остатки воспаленного самосознания. Он теряется на мгновенье, размышляя, почему ему так и хочется заглянуть в тёмный колодец, из которого он не сможет выбраться. От усталости стало клонить в сон, а мозг совершенно отказывался воспринимать информацию. Дадзай слегка наклонил голову, выражая свое согласие, и медленно взглянул наверх, принимая как данность туман, начинающий опускаться на город. Облака сгущались, опутывая медленно восходящую луну, озарявшую своим нежным светом лицо, словно даря свою ласку, погружая сознание в мрачную и прекрасную негу. Он сильно устал от себя, жизни и Достоевского. "Почему я соглашаюсь на это..." Из парка вышли две фигуры, неспеша направляющиеся в тёмные дворы, чтобы исчезнуть там. Холодный и удивительно нежный свет манит истерзанных. Только как не запутаться в собственных суждениях, которые кажутся самообманом.