Заложник

— Да что ты вообще такое творишь?! Совсем обезумел?! — Эрдоган кричит это на ходу тяжело дыша. Он почти бежит по направлению к боингу. Стоящий у трапа самолёта Байден лишь невозмутимо пожимает плечами. С неба нещадно льет дождь, но президент кажется этого не замечает, ведь пару секунд назад он достаточно грубо оборвал помощника, предложившего ему зонт. Когда Эрдоган подходит почти вплотную, Байден вытягивает руку открытой ладонью вперёд. — Не подходи ко мне! Они стоят и смотрят друг на друга. Эрдоган уже не выглядит настолько уверенным в себе, как это было пару часов назад. На лице Байдена же застыло то самое бесстрастное выражение, которое он обычно использует во время публичных выступлений, не хватает только широкой белозубой улыбки. — Повтори это ещё раз, мне в глаза. — Твой сын у меня и его убьют по первому же приказу, — у Байдена спокойный голос, а подрагивающие руки он поспешно прячет за спину. — Это похищение человека и это преступление, Джозеф. — Я юрист и прекрасно знаю, как это называется, — Байдену хочется усмехнуться, но получается какая-то неловкая полуулыбка. По пиджаку Эрдогана стекают дождевые капли, а лицо турецкого президента приобретает выражение, полное злости, он заносит было руку, но вовремя останавливается, покосившись на стоящего неподалёку Путина. Тот вопросительно смотрит на Эрдогана. Президент Турции так и остаётся неловко стоять с зависшей в воздухе рукой. — Успокойся, Редж, — говорит президент России и продолжает рассматривать окрестности. Он знает, что его присутствие нервирует и раздражает Байдена, да и Эрдогана тоже, но по протоколу президент принимающей страны обязан присутствовать на таких переговорах, даже если их содержание не регулируется никакими дипломатическими нормами. — Ну и при чем здесь Ахмет? Кто тебе вообще дал право распоряжаться чужой жизнью? — Как отец я всецело разделяю твою боль, — Байден пристально смотрит Эрдогану в глаза и когда тот не выдерживает и отводит взгляд, продолжает, — Надеюсь у Ахмета хватит сил и мужества принять свою кончину достойно. — Хорошо, — цедит Эрдоган сквозь зубы, — ты получишь свое, но если Джастин уже мертв, пообещай не трогать моего сына. — Ты не в том положении, чтобы о чем то просить, Реджеп. Можешь идти. — Я тебе не Тони Блинкен, чтобы указывать, что мне делать! — вспыхивает сразу вся уязвленная гордость Эрдогана. — Смотри, как бы расплачиваться опять не пришлось… — бросает он напоследок и уходит в сторону здания аэропорта, попутно раздавая указания, мгновенно обступившим его помощникам. Байден смотрит вслед Эрдогану и прекрасно понимает, что больше никогда он не подаст президенту Турции руки и не заговорит с ним, но на это Джозефу было абсолютно плевать. Теперь остаются мучительные часы ожидания. Блинкен и агенты ЦРУ уже ждут своих турецких коллег на сирийской границе. Ахмет Эрдоган сидит в украинской тюрьме, куда его затолкали, не спросив разрешения у президента страны и поставив американскую охрану, чтобы у сердобольного Зеленского не осталось даже теоретического шанса повлиять на ситуацию. — Здесь правда нормальная больница? — спрашивает Байден у идущего рядом Путина. Владимиру Владимировичу хочется закатить глаза, ему конечно хотелось, чтобы болезнено любящий отец и его полумертвый сын убрались из его страны как можно скорее, по возможности прихватив с собой Эрдогана, но он же все-таки не изверг, поэтому он будет в десятый раз рассказывать про то, что в России медицина не так плоха, как кажется. Байден спрашивает про больницу, как будто он точно знает, что его названный сын живой и вот вот будет здесь, на самом же деле все это только предположения, а пустые разговоры лишь повод ненадолго отвлечься. * * * Санитарный самолёт трясет так, что Энтони Блинкен вжимается в свое кресло и уже не верит в то, что они долетят. За бортом сверкают молнии и в беспросветной мгле не видно абсолютно ничего. Тони не спит уже целые сутки и весь его вид буквально кричит о необходимости отдыха, но есть дела намного важнее. Он не сводит глаз с лежащего на койке Джастина. Самый ценный пленник теперь на свободе. В Турции после череды предшествующих событий их отказались принимать, именно поэтому сейчас самолёт разрезает такое неспокойное небо. Отблески молний падают на лицо Джастина и заставляют его нервно вздрагивать, уж лучше бы он был без сознания, чем в этом изнуряющем полубреду. Воспаленное сознание отказывается принимать трещащий по швам самолёт за вожделенную свободу и безопасность. Все его лицо пылает, а рана на ноге выглядит просто отвратительно, настолько, что врачи решают резать и вычищать её уже в полете, но турбулентность нарушает все планы. Когда самолёт выравнивается и тряска ослабевает Блинкен вновь берет Джастина за руку, которую тот упорно тянет к единственному знакомому человеку. В свете медицинской лампы на правом запястье Джастина Тони замечает следы от зубов, но ужаснуться он не успевает, ведь Джастин отрывисто вскрикивает и вцепляется в него так, что всю руку сводит судорогой. Рану начинают чистить сразу, ждать пока подействует анестезия нельзя. Времени попросту нет. Через пару минут, а если очень сильно не повезёт, то и секунд самолёт может опять провалиться в завихрение. Джастин больше не кричит, сильной боли уже нет, но он не выпускает руку Тони, цепляясь за неё из последних сил. — «Пережить все это и свалиться в Чёрное море…» — крутится беспрестанно в голове госсекретаря. Он старается гнать эти безумные мысли прочь, но на него давят страх, злость и долг. Страшно лететь сквозь чёрную бездную, исполосованную молниями, в аэропорт на побережье, в котором придётся в любом случае садиться, ведь дотянуть до любого другого города им не позволит ограниченный запас топлива в этом лёгком небольшом самолёте. Тони смотрит на Джастина и ловит взглядом любое малейшее изменение на лице, он вспоминает мельком увиденные кровоподтеки под задравшейся футболкой, и в сразу же появляются мысли о внутреннем кровотечении, способном унести жизнь так внезапно. Бликен злится на обстоятельства, так неудачно складывающиеся. Как будто все сейчас не хотело их благополучного возвращения. Возможно Байдену стоит задуматься над всем совершенным в этой жизни прямо сейчас, и тогда в этот раз судьба будет к нему благосклонна. Самолет вновь встряхивает и Блинкен выныривает из своих мыслей. С багажных полок вновь что-то сыпется, хотя казалось, все вещи уже давно свалились и беспорядочно валялись в разных углах салона. В салоне потухает свет, кто-то сбоку вскрикивает, мгновенно гаснут экраны всех медицинских приборов и Блинкену кажется что это все, он мысленно прощается со всеми родными и близкими. Отчаянные крики в салоне должны были короткими вспышками остаться в памяти бортового самописца, но резкий порыв ветра хоть и снес самолет к краю взлетно-посадочной полосы, но не перевернул его. Шасси взвизгнули от резкого сцепления с мокрым покрытием и молния, прорезавшая небо оставила отблески на иллюминаторах. Адлер встречал уже отчаявшихся путников проливным дождём, но в пасмурном небе, сквозь плотную пелёнки облаков, маленькими островками проглядовало чистое голубое небо. * * * В палате тихо, если не считать едва различимый звук работающего инфузомата. Сквозь жалюзи пробираются лучи солнца, оставляя полосатые тени на белоснежных стенах. На кровати, закутавшись в одеяло, лежит Джастин. Ему наконец-то удалось согреться. События вчерашнего дня остались где-то глубоко в памяти, и вся дорога больше походила на страшный сон, чем на что-то происходившее в реальности. Поездку на скорой по узким улицам и последовавшие за ней стены операционной с холодным ослепляющим светом Джастин помнил тоже очень смутно. Рана на ноге вычищена, перебинтована и обколота обезболивающим, так чтобы Джастина ничего не беспокоило. Он не спешит открывать глаза, чтобы подольше задержаться в этом обволакивающем тепле, похоже, что температура тоже спала, оставив за собой сильную слабость. На прикроватной тумбочке лежат четки Джастина, которые в пыльной и грязной камере подобрал с пола Блинкен, уже уходя заметивший у себя под ногами что-то бликующее в свете фонарика. Около кровати сидит Байден, уставший и уже не испепеляющий взглядом все живое, даже почти свыкнувшийся с обстановкой российской больницы и плохо говорящим по английски персоналом. Он готов был после возвращения придушить Джастина собственными руками за все волнения и переживания, но единственный взгляд серых бездонных глаз, брошенный на него перед операцией, полный страха и боли, заставил забыть обо всех обидах сразу и радоваться просто тому, что сын жив. Ресницы подрагивают на щеках и Джастин открывает глаза, щурясь от солнечного света, уже заливающего всю комнату. Лучи пробираются сквозь жалюзи и занавески и мягко рассеиваются, но глаза Джастина уже почти отвыкли от света, ведь на второй день заключения единственное узенькое окно было чем-то снаружи загорожено. Когда Джастин поворачивает голову, он замечает Байдена, что-то читает, задумчиво наклонив голову набок. Джастин не знает, что сказать и его лицо приобретает какое-то слегка виноватое выражение. — Papa, — зовет он наконец Байдена хриплым голосом. Звать Джозефа «папой» на родном для того языке, Джастину все ещё неловко. Байден бросает документы куда-то в сторону и его взгляд мгновенно становится обеспокоенным. — Ты как? — Нормально, — Джастин смотрит Байдену в глаза, не отрываясь, ему все ещё трудно осознать, что все опасности позади, а сидящий рядом отец реален, а не образ, рождённый под высокой температурой больным сознанием. — Повезло тебе, упрямец, — Байден замечает смятение Джастина и берет того аккуратно за руку. — Я… — Спасибо, — обрывает его Джастин. — Спасибо тебе за все, — повторяет он, слегка сжимая руку Байдена. — Я так боялся потерять тебя, сын, — все же договаривает Джозеф и чувствует как по щеке предательски скатывается слеза. — Я люблю тебя, мой упрямый Джастин. — je t'aime, mon père, — смущённо отвечает Джастин, пытаясь из-зо всех сил сдержать подкатывающие слезы. В конце концов сейчас он в полной мере осознал, насколько был близок к смерти. Джастин садится на кровати и вытирает влажные глаза рукой, его губы дрожат, но он все же дарит Байдену свою самую искренню улыбку, прежде чем обнять его за плечи. Байден кладет руку Джастину на шею и наконец-то спокойно выдыхает. И пусть они сейчас в тысячах километров от Северной Америки, он с полной уверенностью может сказать: «Добро пожаловать домой, Джастин».