Вечность гореть Лису

***

Однажды Аякс открыл глаза другим. Не могли окружающие точно сказать, что не так–мальчик всё так же улыбчив и весел, смущённо краснеет щеками в ответ на безобидные шуточки, испуганно хлопает глазами, если видит нечто незнакомое... И невдомёк людям, что не страх это был, а любопытство и что-то не до конца понятное ребёнку, не успевшему пока переварить знания тысячелетние, покрытые пылью и сажей. Не дано ещё мальчику полностью впитать в короткую шёрстку пепел и запах крови. Люди не знали, но каждый раз замирали испуганными зверькам под взглядом тёмно-синих глаз. Глаз, что совсем недавно были светло-голубыми. Прохожие невольно избегали смотреть в холодные озёра, пожравшие звёзды. Казалось, что Аякс знал много больше, чем позволено глупым детям. Людям казалось, что огонь в уплату за жизнь отнял у ребёнка душу. А до мальчика было невозможно дотянуться. Он словно бы и не существовал, словно у всей деревни просто массовая галлюцинация, пустившая свои корни в плодородной почве всеобщего горя. Люди думают, что мальчик всё же погиб в тот раз. Вот только все мысли разбиваются в дребезги, стоит увидеть яркую ухмылку на детском лице, поймать взгляд искрящийся от забавы и хитрости, услышать звонкий смех. Смех хрипловатый, как и голос ребёнка с разорванной глоткой. А искорка открыла глаза, будучи заранее разочарованной. Насколько местные Боги глухи, что людям пришлось обращаться за помощью к беспощадному пламени, не щедящему глупых смельчаков, безжалостно отбирающему чужие жизни? И грустно искорке, и стыдно... Но в то же время совершенно и бессовестно хорошо. История маленького мальчика трагична, а новая жизнь так интересна и ценна. Кажется огоньку, что известен ему мир этот грозный и цепями окованный. Кажется, что в воздухе витает запах крови и горьких слёз, отголосок войны и страха. Но всё хорошо, пока мама читает захватывающие истории, пока папа смотрит хоть и обеспокоенно, но ласково. Всё отлично, когда местные жители с готовностью принимают нового «рыбака», не взирая на его возраст и собственный, непонятный людям страх. Всё замечательно, когда в рукавах тёплых одежд прячутся тонкие, острые ножи, а по венам бежит огонь жгучий, своему хозяину верный и послушный. Огонь, которому не суждено наружу выбраться, уж очень хрупкое тело ребёнка, совершенно недавно вернувшегося с той стороны. И не важно, что никто уже не возвращался. И не понимают люди, почему глядя на капельки воды, что совсем недавно были красочными снежинками, мальчик смеётся. Но не стоит глупым смертным знать, что впервые огонёк желал остыть. Хотел поймать в ладошки кружевные кристаллики, прижаться к матушке близко -близко, не боясь сжечь или навредить... Искорка достаточно видела горящих людей, страшных и несчастных, в следующей жизни огня избегающих. Аякс думает, что в одном из прошлых воплощений его мама погибла смертью мучительной и долгой, безмерно жестокой и болезненной, от того просьба к пламени из её уст была особенно ценна. И мальчик-пламя улыбается ярко-ярко, ластится и подставляет голову под чужие прикосновения, с упоением вслушивается в истории из чужих уст. Матушка единственная, кому позволено трогать огонёк. Матушка единственная, кто не опасается своего сына, всё так же ласково гладит за ушком. Лишь с едва ощутимой виной поглядывает на рваный шрам и первые месяцы просит много не разговаривать, чтобы не ощущать больше боли. Аякс благодарен безмерно, искренне привязывается и довольно урчит, наивно хлопая большими глазами. Он с готовностью ныряет в объятия, заплетает чужие волосы в густую косу и тащит с улицы с трудом найденные цветочки, чудом выжившие в почти вечных холодах. Он гордо прихорашивается в ответ на смеющуюся благодарность, довольно виляет хвостом, словно маленький щенок, и совершенно не старается сдержать звонкий хохот. А потом он слышит о соулмейтах. О людях, судьбой повязанных и душой единных. —«Глупость,»—думается мальчику. —Благословение!—выкрикивают восторженные люди, всё больше походя в глазах существа древнего на глупых бабочек, добровольно увязших в сети нежелательных связей. —«Проклятье,»–обречённо и устало заключает искорка никому не покорная и свою свободу любящая. И понятна сразу тактильность местных глупцов, и их же недовольство на невозможность до огня дотянуться. —«Идиоты!»—думает мальчик-пламя,—«одумайтесь, не время вам пока гореть!». Но глухи люди к немым просьбам, им бы лишь дотронуться до ребёнка тёплого и яркого. Аякс считает, что смертные похожи на мошек, глупо летящих на свет. Мальчик избегает их, но улыбается всё так же ярко и глупо. Искорка не знает, чего ей хочется больше–согреть окружающих, или же спалить всё к чертям собачьим, оставляя на месте пепелища абсолютное ни-че-го. Аякса все с морем тёмным сравнивают, с водоёмом глубоким и мудрым. Искорка в ответ кривиться от недовольства, раздражённо встряхивает огненно-рыжим хвостом и совершенно по-детски дуется. Неужели люди не видят, как мальчик шипит, словно бы от боли, стоит каплям воды попасть на голую кожу? Неужели они не замечают того, с каким восторгом ребёнок пляшет у огня и без малейшего страха перепрыгивает костёр, не страшась стать пеплом серым или чёрным, что безжалостно по ветру развеят? А ветра в Снежной холодные, до костей пробирающие и мерзкий зуд вызывающие. Не нравятся искорке холода, но тёплая накидка и горячий чай разом поднимают настроение переменчивое, огонь жгучий разгоняют по телу. И люди в этой стране такие же холодные, коркой льда, словно бронёй, укрытые. Искорка смотрит на них и скалится довольно-довольно. Пламени ледышки сломать хочется, кровь тёплую пустить на снег белоснежный, чтобы больше холодно не было. Но что-то останавливает, что-то просит быть «нормальным». Аякс шипит от злости и раздражения, прижимает уши рыжие-рыжие к голове горячей, но невольно проглатывает вязкую слюну и скрывает за густыми ресницами хищный, голодный блеск. Аякс встряхивает головой, путая и так вечно растрёпанные пряди огненно-рыжим волос, и смеётся весело, на дне тёмных глаз скрывая тварей на добычу натасканных и словно бы ручных. Мальчик красками красными рисует на дешёвой бумаге тела окровавленные, органы напоказ выставившие и словно бы в насмешку над потерянным детством пририсовывает в верхнем уголке ярко-жёлтое солнце. Он с гордостью и едва уловимой усмешкой показывает маме нарисованные «цветочки», с умным видом слушает причитания отца о том, что не пристало мальчикам такой ерундой заниматься, и с радостью бежит в лес на охоту, надёжно спрятав так ненавистный всем шрам за алым шарфом. Аякс думает, что в его жизни слишком мало красного и долго-долго смотрит на собственные руки с нетронутыми венами, кожей молочно-бледной и такой и-де-аль-ной, что тошно. Мальчик снимает на опушке леса тёплую накидку и белые варежки, руки надёжно укрывающие. Ребёнок хохочет громко-громко, всей кожей свободу и лютый холод ощущая. Он тихо скрывается между деревьев и с поразительной терпеливостью выискивает неудачливую добычу. Аякс пьянеет от собственной вседозволенности в такие моменты и срывается на бег, желая догнать, повалить, загрысть. Мальчик вонзает клыки острые в тело мёртвое и с упоением сжирает плоть тёплую, не страшась в крови липкой и вязкой испачкаться. —«Не по-человечески это,»—думает ребёнок и удивлённо хлопает глазами от абсурдных и ненужных мыслей. Искорка не человек, сколько бы жизней не прожила она в теле сметном и хрупком, а Аякс по праву рождения почти зверь дикий и вольный. Мальчик возвращается домой сытый и чистый, лишь слабый запах железа следует за ним по пятам. Следует, как и тени чёрные-чёрные, самой тьмой порождённые, сёстры названные искорке яркой. Аякс довольно урчит и в насмешке щурит глаза тёмно-синие. Глаза, что совсем недавно были светло-голубыми.

***