the garden of fantasy

Последующие два дня прошли для Джуёна как в тумане. Он что-то делал, куда-то ходил, читал, играл в приставку, веселился, но в его голове постоянно вертелись мысли о Чонсу, мысли о саде, о доме и о другой комнате на втором этаже. Туда тянуло необъяснимо сильно. Хотелось вернуться. И все страхи меркли перед этим желанием. Оно пропитало всё вокруг и не выветривалось из головы, с каждой минутой нарастая всё больше. Всякий цветок напоминал о саде, а всякий человек – о Чонсу. Джуён переживал о нём; о его самочувствии и его отрешённой жизни, о его одиночестве и его чувствах. Он сказал, что Джуён может не возвращаться. Почему? Из-за его связи с домом? Всё это упиралось в итоге в глупую детскую историю. В глупый страх, который Джуён уже давно должен был пережить. Он отдал этому месту слишком много эмоций, поэтому и создал эту связь. Которая теперь не отпускает. И единственным вариантом вернуть прошлое спокойствие, было ещё раз попробовать расспросить самого Чонсу обо всех странностях этого места. Думать о магии Джуён не хотел. Он не верил во все эти сказки, и с детства знал, что призраков не существует. Знал, но всё равно почему-то боялся. Боялся, потому что в том доме чувствовалось что-то потустороннее. На третий день он решил вернуться. С самого утра он пребывал в приподнятом настроении, предвкушая эту встречу. В обед отправился в магазин, чтобы не приходить с пустыми руками, и оставил там чуть больше, чем было нужно. Потом битый час выбирал подходящую из десятка других свою лучшую клетчатую рубашку. Решил оставить волосы распущенными, потому что, вроде как, Чонсу так нравилось больше. Взял с собой свой новый талисман, подаренный им же. И только у самого чёрного дома понял, как глупо он выглядит. К чему было это всё? Они были вместе от силы несколько часов, хоть Джуёну и казалось, что он провёл с Чонсу намного больше времени, чтобы так привязаться. Может, садовник вообще не хотел его больше видеть, да и зачем ему этого хотеть? Было неловко и стыдно навязываться столь закрытому человеку. А потом стало страшно. Но возвращаться назад не хотелось. В небе высились тёмные тучи, и очертания далёких гор за лесом совсем растворились в вязком тумане. Деревья около чёрного дома в этот раз выглядели ещё темнее и опаснее. Слабое полуденное солнце никак не могло дотянуться до земли. Джуён постучал дверным молотком, как тогда, два раза, для достоверности. Ожидая, он отвлёкся, с опаской рассматривая мрачный лес, и не заметил, как Чонсу подошёл и резко открыл дверь. Джуён очень быстро поймал его выразительный взгляд: возбуждённый, немного испуганный и открытый. И в этот момент он почувствовал, как что-то тяжёлое, будто висевшее в его груди очень долгое время, оборвалось, позволяя легче дышать. Это было облегчение. Это было спокойствие. Странное чувство притягивало его к Чонсу, и захотелось обнять его от радости и навсегда укрыться в его взгляде, чтобы только и дальше чувствовать эту лёгкость. Но он лишь сказал простое: «Привет». В ответ садовник мгновенно собрался из рассыпанных перед гостем эмоций, прикрыл веки и слабо улыбнулся, ответив на приветствие. Теперь он был в рабочем: тёмный синий комбинезон с серыми вставками и голубые защитные перчатки. Его волосы были аккуратно уложены гелем, и их концы у лица подпрыгивали в противоположные стороны. Чонсу выглядел так, будто только что сошёл со страниц модных журналов. И никто никогда бы не догадался, что он несколько часов непрерывно копался в своём саду. – Хорошо, что ты зашёл, мне как раз нужна помощь. Садовник говорил уверенно, почему-то не сомневаясь в том, что Джуён непременно будет ему помогать. Но он не ошибался. Они обогнули дом сбоку и вышли к саду на задний двор. На участке что-то неуловимо изменилось, как если бы Чонсу с их последней встречи проводил бы за работой всё своё свободное время. Пышные разноцветные кусты казались слишком аккуратными и вылизанными, словно на картинке из детской книжки. – Возьми краску с крыльца и там же надень перчатки, – как бы между делом бросил садовник и снова приступил к своей работе. Джуёну хотелось возразить, но он решил подчиняться, чтобы получить от Чонсу ответы на свои вопросы. Оставив вещи на лавочке у дома, он натянул плотные садовые перчатки и вернулся в сад. Чонсу открыл круглую банку и протянул ему широкую малярную кисть, а затем принялся покрывать листву низенького деревца синей краской. Джуён молча последовал его примеру. Деревьев на участке было не так много: одиннадцать с этой стороны дома; но красить их оказалось сложнее, чем представлялось Джуёну до этого. Чонсу был спокоен и не обращал на гостя никакого внимания. Его порхания над круглыми кустами выглядели как таинственный ритуал не для чужих глаз. Казалось, он с головой погружался в этот незамысловатый процесс. – Зачем мы красим кусты в синий? – на седьмом дереве терпение Джуёна иссякло. – Любимый цвет, – только и ответил садовник и пожал плечами. Какое-то время они молчали, оба погружённые в свои мысли. – Эм, я принёс тебе немного еды, – Джуён попытался начать разговор, с этими словами откидывая кисть на траву и снимая жаркие перчатки. – Зачем? – Чонсу странно оживился. – Я подумал, что у тебя с этим трудности. Из-за твоего.. – парень замялся, подбирая слова, чтобы случайно не обидеть садовника, – ..образа жизни. – Я получаю еду почтой каждую неделю. – От кого? – От родственников, – спокойно ответил Чонсу, поднимая взгляд на удивлённого гостя. – А ты думал, что я призрак, и не могу выходить за забор? – Почему тогда не выходишь? – с недоверием спросил Джуён, про себя признавая, что именно это (и ещё много чего подобного) он и думал. – Потому что не хочу. – Но ты же был у меня дома. Докажи, что ты нормальный, и пройдись туда со мной ещё раз, – гость заинтересованно заглянул в чужие глаза, следя за реакций. Он ещё не до конца отбросил версию с призраком. – Я туда больше не пойду, – Чонсу тоже снял перчатки, закрыл краску и отступил на шаг от дерева. – Почему? – Прошлая вылазка и так стоила мне двух кустов мартикарий. – Матрикарий? – Ромашек, – грустно пояснил он и посмотрел в сторону одной из клумб, где, видимо, и погибли цветы. – Сад не любит, когда я ухожу от него надолго. Джуён посмотрел в ту же сторону, встревоженно рассматривая прекрасные клумбы цветов. Слова Чонсу в извиняющимся перед садом тоне поясняли, отчего все кустарники были в столь идеальном состоянии. Садовник и правда винил себя и работал больше обычного. Впервые Джуён ощутил опасность, исходящую от цветов; странное, неуловимое ощущение холода и угрозы в воздухе вырисовывалось так явно, что ему захотелось быстрее уйти подальше отсюда. – Чонсу, я хотел спросить тебя кое о чём. – О прошлом? – он внимательно взглянул на Джуёна и получил от него утвердительный кивок. Садовник молча направился в дом, не доделав свою работу, по пути прихватив пакет со скамейки. Джуён с радостью последовал за ним. На кухне он сел на уже привычное место за столом, не зная, как начать разговор о той комнате, и о человеке, что жил здесь до всего этого. Переплетения мыслей, опасений и вопросов смешались в голове в один большой комок, не позволяя что-то высказать, поэтому Джуён просто следил, как Чонсу исследовал содержимое пакета. – Ладно, посмотрим, что же интересного ты мне принёс? Кажется, Джуён впервые видел его искреннюю улыбку и блеск интереса в глазах. – Самое важное – это курочка. Я взял её в своём любимом месте. Тебе обязательно нужно попробовать, – Джуён и сам улыбнулся, удивляясь, насколько эта сцена была обычной. Самой обычной, хотя, казалось, обычных вещей рядом с Чонсу быть не может. – Тут есть твоя курочка и почти все базовые продукты, но я не вижу ни одного овоща, – с сомнением подытожил садовник. – Я как-то совсем про них позабыл. Они мои враги. У нас очень напряжённые отношения, знаешь ли, поэтому я держусь от них подальше. Мгновение Чонсу серьёзно смотрел на парня напротив, пока внезапно его звонкий смех не наполнил комнату. Было странно осознавать, что Чонсу может быть таким, снова, очень обычным. И очень привлекательным. – Когда ты смеешься, то похож на кота, – усмехнулся Джуён. – Ты любишь котов? – всё ещё улыбаясь, спросил Чонсу, заканчивая раскладывать продукты по ящикам. – Я всех люблю, а ты? У тебя есть любимое животное? Про себя Джуён подумал, что это очень глупый вопрос, ему что, пять лет? Но ему, правда, было интересно это узнать. Садовник, наоборот, серьёзно задумался, а потом также серьёзно ответил, садясь за стол. – Я люблю динозавров. – Ты шутишь? – теперь настала очередь Джуёна смеяться. Оказывается, кому действительно пять лет, так это Чонсу. Тот на секунду по-детски нахмурился и скептически посмотрел на своего гостя. – Я не шутил. Они мне очень нравятся, как и коты. Но вот, если бы ты спросил, какое животное я... – Ты бы ответил что-то вроде: «Котозавр»! – перебил его Джуён, продолжая смеяться уже над своей шуткой. – Я бы ответил: «Динокот», – он добродушно закончил мысль, снисходительно глядя на Джуёна. Затем протянул руку и потрепал его по волосам, как ребёнка. Этот лёгкий и незамысловатый жест в нежном исполнении Чонсу, заставил его покрыться лёгкими мурашками и вспомнить, как садовник уже делал это в тот день. Тогда это было последнее, что он ощутил, прежде чем впасть в забвение. Хотелось попросить Чонсу продолжить, также лечь на его колени и уснуть. Его руки обладали волшебным свойством дарить душевное равновесие. Какое бывает только после посещения буддистских храмов или долгих медитаций, после покорения вершины Эвереста, или при созерцании ночного города с самой высокой его точки. Не то, чтобы все эти чувства Джуёну были известны, но он был уверен, что ощущались они точно также, так и мягкие ладони, перебирающие его волосы. – Ты пообедаешь со мной? – садовник непринуждённо облокотился локтями о стол, подперев кулаками щёки. – Да, да. Конечно, – Джуёну неожиданно пришлось вернуться на землю и вспомнить о настоящем. – Но только после того, как ты расскажешь мне кое о чём. Он смотрел на парня напротив, и ему совсем не хотелось задавать свои вопросы, потому что он понимал, что спугнёт эту улыбку и расслабленность на чужом лице. Чонсу снова закроется от него, погрузившись в свои лабиринты сознания. – Ладно. Спрашивай, – садовник сдался. Джуён медлил, подбирая слова. Оказалось, что ему невероятно сложно обсуждать эту тему и рассказывать о событиях тех лет. Ведь он никогда ни с кем этим не делился. Внезапно его виски запульсировали, как тогда утром после пробуждения, а голова, по ощущениям, вмиг стала чугунной. Чонсу снова гипнотизировал его. Смотрел, не моргая в чужие глаза, и вытаскивал душу наизнанку; наверное, из-за страхов перед вопросами, а, может, из-за нетерпения. В любом случае, для Джуёна этот процесс был до боли пренеприятным вне зависимости от его целей. А Чонсу в его глазах видит тёмный коридор, уводящий в пустоту. Ощущает спёртый пыльный воздух вокруг и переносится всем своим нутром в заброшенный кабинет на втором этаже. Он больше, чем в реальности, страшнее и опаснее. Дышать становится тяжело, стены кровоточат, а руки ужасно болят. Вся его кожа горит под этой тяжёлой пустотой, как под палящим пустынным солнцем. Чонсу закрывает глаза. Открывая, возвращается на кухню и не особо хочет отвечать на вопросы Джуёна. – Что с тобой случилось наверху? – Как ты... — парень зажмурился, закрывая лицо ладонями. – Боже! Не нужно больше лезть в мою голову. В этот момент он понял, что Чонсу делал всё это время, и почему его голова так болела в тот раз. Он видел его мысли, скорее всего, видел и сны. Джуён был беззащитно открыт перед ним с самого начала. Со стороны Чонсу, это было, как считал Джуён, абсолютно бесполезно, потому что в голове у него лишь роились тысячи и тысячи вопросов. К окружающим, к миру, к самому себе. Там были аккуратно разложены по полкам сомнения, и разбросаны по полу разнообразные страхи. Того и глядишь, внезапно попадёшь в один из таких и заработаешь себе новую абсурдную фобию. – Эм, прости, – садовник смутился, протягивая к Джуёну руку. – Оно как-то само получается. – Если тебе что-то нужно, то просто спроси, – он отнял ладони от лица, сжав чужую руку, протянутую к нему. – Я расскажу тебе все, что захочешь, только больше не лезь в меня без спроса. Джуён, неосознанно задержав дыхание, смотрел на Чонсу, продолжая держать его, наверное, слишком сильно; но тот не показывал своей боли. Потом, наконец, вздохнул и вернул себе самообладание. Потому что внезапная магия, от какого бы прекрасного человека она не исходила, в любом случае пугала. Магия в принципе никогда не бывает до конца чистой и безвинной, подумал Джуён. Даже в самом светлом чувстве есть место для тёмного осадка. – Я был в этом доме в детстве, – начал он свой рассказ, опустив взгляд. – Тогда он был заброшен, и мы с сестрами пробрались сюда втайне от родителей. В то время я ничего не боялся. Всё было хорошо, до того момента, пока мы не поднялись на второй этаж. Он не решался погружаться глубже в воспоминания. Его пробрала мелкая дрожь, и появилось ощущение потустороннего зловещего присутствия. Он отпустил руку садовника, но только на мгновение, чтобы удобнее обхватить её двумя своими и сосредоточиться на ткани рукавов его комбинезона. Тот не сопротивлялся. Переводить внимание было проще всего. – Внизу было светло: выбитые окна и стеклянная дверь пропускали достаточно света. Но наверх он не доставал. У нас не было фонариков, потому что никто тогда об этом не подумал, да мы и вовсе ни о чём не думали. Ын Джи предложила взяться за руки, и так мы прошли по лестнице. Тогда нам было смешно и любопытно. Мы продвигались дальше, пока Ари не споткнулась обо что-то, и вся наша цепочка распалась. Потом каждый был сам по себе. Началась какая-то суматоха, сёстрам было весело. Видимо, их глаза привыкли к темноте, мои же до сих пор в упор не видели ничего. Я слышал их присутствие рядом и пытался вернуться к лестнице, чтобы спуститься на первый этаж. Но заплутал. Тогда я и попал туда. Дверь за мной захлопнулась со звонким смехом Ари за ней. Они меня разыгрывали. И я остался там один. А потом они пропали, и были только тишина и пустота. Я упал и сильно поранился. Потом я нашёл свет, а меня... Меня нашло зеркало с привидениями. Джуён поёжился, произнеся слово «привидения» всерьёз. Он замолчал, опустив голову ещё ниже так, что Чонсу видел лишь его макушку и волосы, что рассыпались по столу. – Я не помню, что увидел в нём, но помню, что испугался. Потом я просто убежал оттуда. Нашёл сестёр на крыльце. Их уже ругала наша тётка, которая, скорее всего, видела, как мы заходили в дом. Меня отвезли в травмпункт и зашили раны. Сейчас их почти даже не видно, – он поднял голову и раскрыл ладони, показывая длинные белёсые полоски, тянущиеся до запястья. Чонсу провёл по ним большим пальцем. – Вот и всё. Это глупая-глупая история, в ней нет ничего особенного, и я тогда просто испугался, потому что был наивным ребёнком. – Не обесценивай себя в детстве, – учительским тоном сказал садовник. – Если бы всё было так просто, ты бы сейчас тут не сидел. Зажмурившись, Джуён откинулся на спинку стула. Его очень вымотали эти блуждания по тропам прошлого. – Отведи меня наверх. – Ты уверен? – Мне надоело бояться. – Ну, пойдём, – Чонсу медленно поднялся из-за стола, снова взяв парня за руку. Ему очень хотелось утешить его каким-нибудь человеческим способом, не используя магию. Но он совсем не знал, как это делать. Дорога тянулась вечно, и когда Чонсу отворил высокую резную дверь, перед Джуёном возникла вполне обычная захламлённая комната. Не было ужаса, холода, да вообще ничего не было. «Оно притворяется нормальным», – решил парень про себя, ступая вовнутрь. При каждом шаге по скрипучему паркету в воздух поднимались клубы пыли и кружились в пространстве, светясь под лучами солнечного света. – Чонсу, как ты вообще оказался в этом доме? – нерешительно спросил Джуён, подходя к письменному столу и проверяя уровень пыли на его поверхности. — Когда я вырос, то приехал сюда после смерти моего деда. Я не знал зачем, просто чувствовал, что должен. Должен восстановить сад. Джуён начал рыться в старинном барахле, которое было навалено на столе: часы на цепочке, курительная трубка, кипы каких-то исписанных бумаг, пара штемпелей и пустые почтовые конверты; под ними лежали несколько, покрытые марками и оттисками, в которых осталось содержимое. Оно хорошо сохранилось, потому что всё это время пролежало укрытым от солнечного света и пыли. – Вау, здесь есть какие-то письма, – парень аккуратно вытащил уцелевшие артефакты из-под хлама, рассматривая реквизиты на бумаге. Он подумал, что этот старик до конца своей жизни остался в далёком времени, в котором он вырос. Окружённый такими вещами, он законсервировал здесь свою душу; и его присутствие ярко ощущалось вокруг, даже когда он сам давно уже умер. – Не читай, это же личное, – садовник возник рядом, но мешать не стал. – От господина Ким, – прищуриваясь, прочёл Джуён. – Ты тоже Ким? Ким Чонсу? – Ну да. – А я Ли Джуён. Теперь мы знакомы официально. Они официально пожали друг другу руки, напустив на лица театрально серьёзный вид. – Ким Чонсу.. красиво, – Джуён шепнул это в сторону, в надежде на то, что останется неуслышанным. – Ну ладно, забери их, в память о своём родственнике. Садовник так и поступил. Джуён расслабился: порылся в ящиках стола и нашёл странные вещи, будто принадлежащие совершенно разным людям, порассматривал картины на стенах, потыкал в выцветшие корешки фолиантов на полках. – Ли Джуён! Парень испугался, услышав своё имя, строгим тоном слетевшее с губ Чонсу. Он посмотрел на него, недоумевающе разведя руками. – Хватит ходить кругами, подойди ты уже к этому зеркалу. Конечно же, он его раскусил. Его план и его вечную стратегию – избегание. Избегание даже после принятия решения, избегание от банального страха, что всегда бывает сильнее, чем разум. Но ему приходится пересилить его. В кабинете было два окна на противоположной от входа стене, между которых и стояло огромное вытянутое старинное зеркало на витых ножках. Его поверхность скрывала плотная серая ткань, наброшенная сверху; предмет, благодаря этому, казался Джуёну безопасным. Тревогу наводил только вопрос о том, правда ли Чонсу был настолько суеверным человеком, или же здесь было нечто иное? Внизу, за зеркалом, покоилась смятая, упавшая ещё несколько лет назад штора, покрытая слоем пыли и старой штукатурки. Парню было странно находится в этой комнате и стоять на том же самом месте, что и тогда. Казалось, он мог физически вернуться туда, в место из своих кошмарных снов. – Если ты хочешь получить ответы и вспомнить, тебе нужно посмотреть в зеркало. Только не проваливайся туда полностью. – Что? – переспросил Джуён, прослушавший все инструкции. – Я буду рядом и вытащу тебя, если такое произойдёт. Но помни, что тебе всего лишь нужно прожить этот миг, а не увязнуть в нём, – попытался утешить его садовник. – Чонсу, если всё так сложно, то ты можешь просто посмотреть ещё раз в мою голову, чтобы всё увидеть? – Нет. Извини, ты запрятал эти воспоминания слишком глубоко даже для меня. Джуён кивнул, смиряясь с неизбежным. Чонсу отразил его жест и сдёрнул тяжёлое полотно с зеркала. На мгновение они оба зажмурились от пыльных фейерверков, но в этот момент Джуён явственно ощутил чужой взгляд на себе. Он стоял лицом к лицу к зеркальной поверхности, посередине которой зияла огромная вертикальная трещина, проходящая через всю её длину. В середине щели был отколот вытянутый кусочек. Тьма, сидевшая по ту сторону, выглядела выразительно и горделиво. Было уже поздно отступать. Джуён посмотрел на тьму, позволяя ей оплести его своими невидимыми паучьими лапами. Он боялся пропасть в ней, но не мог оторвать взгляд; щель, тем временем, начинала увеличиваться, больше засасывая парня. Тьма всё разрасталась, пока не взглянула на него в ответ вполне одушевлённо – глазами сухого измождённого старческого лица. За его фигурой толпились кучи теней, перетекающие одна в другую. Они состояли из чёрной вязкой жидкости, разливались по полу, превращаясь в лужи, а затем собирались вновь. Крича и рыдая, они цеплялись за старика, оставляя разводы на его старом пиджаке из вельвета. Всё, что не было чёрным – было красным. Кровь покрывала стены зазеркальной комнаты и пол, после растекания на нём теней. Джуёна отвращал резкий запах железа вперемешку с пеплом, оседающим в горле. Он не понимал, что ему делать, и просто в ступоре разглядывал демонов из своих кошмаров. Пока старик, мрачно улыбаясь, не протянул к нему свою худую руку, сжимая плечо. Тогда вернулось всё: страх, боль, паника, и старые раны в ладонях открылись вновь. Багровая кровь, что капала с рук, превращалась в паутину, намертво сцепляя парня с полом дома. Джуёну казалось, что сейчас он и сам превратится в такую же тень, потому что сил оставалось всё меньше, и адские огоньки глаз зеркального мертвеца светились в сгущающейся темноте ярче солнца. Нужно было бежать, нужно было уйти отсюда и спрятаться далеко-далеко, как можно дальше от этого места. Видимо, это Чонсу и имел в виду под словом «увязнуть», поскольку Джуён себя так и ощущал: он превращался в тень, теряя связь с собственным телом, которое становилось ватным и бесполезным, потому что было неспособно двигаться под колдовским взглядом призрака. Единственное, что он смог сделать, – дотянуться рукой до шеи и схватить через ткань рубашки волчий клык, подаренный Чонсу. Ын Джи сделала для него крепление из связанной плотной нити и регулируемый по длине шнурок. Когда он держал клык в руке, чувствовал воображаемое присутствие садовника рядом. И сейчас он так и поступил. Сначала ничего не изменилось, но после топкое пространство вокруг начало отступать, и в душноту потустороннего мира залетел свежий ветерок, принеся с собой запах хвойного леса. Он почувствовал на себе другие руки, они тянули его обратно и источали родное тепло. Вдруг взор мертвеца смазался, и его глаза потухли. На мгновение Джуён потерял сознание. Когда он очнулся, вновь обнаружил себя на старой могильной плите в центре небольшой прогалины. Чонсу не было рядом. Он до боли в костяшках сжимал волчий клык на своей шее, жадно вдыхая чистый воздух. Внутренняя буря их страха, боли и гнева не желала затихать, проявляясь редкими горячими слезами, полосящими по раскрасневшимся щекам. Больше никогда, обещал себе Джуён, он никогда больше не зайдёт в эту комнату, в этот дом. Он сполз с шершавого камня, зарываясь руками в зелёную траву и стараясь успокоить нервы. Лёг на бок, подтянув ноги к животу и, уткнувшись лицом в мокрую росистую землю, наконец, полноценно заплакал, освобождая разум от всех этих тяжёлых мыслей. Спустя несколько не самых приятных минут, ему стало легче. Тело всё ещё помнило омерзительное чувство от соприкосновений с жидкими сущностями, а в носу так и стоял запах крови, но голова и правда очистилась. Настолько, что Джуёну показалось, что он видит Чонсу, приближающегося к нему. Он сел, потирая опухшие от слёз глаза и всматриваясь в светлый образ. – Наконец-то я нашёл тебя! – тяжело дыша, произнёс Чонсу, опустившись на колени перед парнем. – Почему ты меня искал? – машинально спросил Джуён, только сейчас начиная осознавать, что провалился куда-то в «не здесь», причём абсолютно случайно. – Ты исчез. А я и не знал, что ты так скоро сможешь пересекать границу, – садовник говорил обеспокоенно, пытаясь взглянуть Джуёну в глаза, которые тот постоянно вытирал от остатков предательских слёз. Потом Чонсу не выдержал, приподнялся и резко обнял парня за шею. Он дал слабину и поддался этому мимолётному чувству. Его сердце колотилось как бешеное, ведь он правда испугался за Джуёна и чувствовал себя виновным в том, что привёл его в кабинет и разрешил посмотреть в зеркало, хотя знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Джуён обнял его в ответ, неуверенно положив ладони на чужую спину, восстанавливая своё дыхание. Конечно, от прикосновений Чонсу ему стало лучше, как и всегда становилось. И от его прикосновений, и от его взгляда, и от его простого присутствия рядом. Джуёну не хотелось его отпускать, ни сейчас, ни когда бы то ни было ещё. Но пришлось. – Я рад, что он работает, как надо, – садовник опустился на траву и ткнул указательным пальцем в волчий клык на чужой груди. – Ты подарил мне его, чтобы я проваливался сюда? – невесело усмехнулся Джуён, обведя руками лесное пространство. – Я подарил его на всякий непредвиденный случай, – Чонсу поднялся, отряхнул ткань комбинезона от невидимой пыли и пересел на каменную плиту. – Волк, носивший его когда-то у себя во рту, умер здесь, на этой поляне. Я нашёл его и похоронил, оставив на память этот клык. – А белку ты почему не похоронил? – внезапно вспомнив о чучеле, спросил Джуён. Сейчас это было меньшее из всех странностей, что свалились на его голову, но эта история его до сих пор тревожила. – Маленькие животные пригодны для таксидермии. – О боже, у тебя что, есть и другие жуткие чучела? – Джуён подскочил с земли и с недоверием уставился на Чонсу. Тот невозмутимо кивнул. – Ладно. Но зачем нужно было резать мои волосы? – Дом жаждет крови, поэтому я отдал тебя лесу, чтобы не отдавать саду, – он осторожно похлопал по могильной плите, отведя глаза. – Но мне нужно было вынести какую-то твою часть за территорию, чтобы ты смог уйти. – Я умер? – Джуён произнёс это слишком спокойно для вопроса такого характера. – Это всё символически. Слишком тонкие процессы для понимания обычного человека. Если я попробую рассказать тебе, как это всё работает, ты, вероятно, сойдёшь с ума. – Да я уже. Он смотрел на лес и на высокие деревья, что скрывали темноту между своими стволами. Ему бы хотелось сейчас увидеть горизонт, но, вероятно, тут был только бесконечный лес. А «тут», это вообще где? Мировоззрение Джуёна окончательно сломалось, и ему пришлось, наконец, признаться самому себе, что магия – самая настоящая – окружала его теперь повсюду. Как бы он не убеждал себя в том, что всё было нормально, и как бы не уговаривал, будто ничего необычного не происходит. Всё, что случилось, было полнейшей бессмыслицей. И сейчас он был в самом центре магического ненастоящего мира. Он умер, но не умер на самом деле. Интересно, если, правда, умереть в доме, останешься в нём навсегда? И кто был тот человек в зеркале? И зачем ему Джуён? А Чонсу? Теперь он чувствовал, что этот старик был непосредственно связан с садом, именно с ним. Сад был нужен ему, а не Чонсу. И Джуён тоже был ему нужен? Все его кошмары оказались реальностью, пусть магической, но теперь это была его новая реальность. Значило ли это то, что мерзкий старик мог найти его теперь в каждом зеркале? Его голова вновь разболелась. Хотелось плакать от собственного бессилия и обиды, но слёз больше не было, и глаза даже жгло от сухости. А ещё больше хотелось спать. Чтобы переварить этот день. Ему казалось, что его вбросило в этот водоворот событий, как безвольный лист, оторванный от дерева, но он сам выбрал это. – Джуён, прекрати эти упаднические настроения, – Чонсу заменил собой лес перед его глазами так резко, что он отпрянул назад. – Ты опять это делаешь? – парень покосился на садовника, отступая. – Мне это сейчас не нужно, у тебя буквально всё на лице написано. От слов Чонсу ему стало ещё хуже. Джуён закрыл глаза, прогоняя внезапно влетевшие в сознание картинки кошмара. Его руки вспотели, а усталость навалилась на плечи весом всего мира. Он зажмурился слишком сильно, до боли в глазницах, надеясь, что потеряет сознание. – Посмотри мне в глаза, слышишь, – садовник схватил его голову, подойдя ещё ближе. – Я не могу. Я боюсь, – еле слышно признался Джуён, впиваясь пальцами в чужие плечи. – Это есть только здесь, понимаешь? Лес только здесь, в доме. Сад только в доме. Те, кто в зеркале, тоже только в этом доме. Твоя жизнь продолжается. – Ты тоже только в этом доме? – прошептал он, чувствуя укол в сердце от этого осознания. Чонсу промолчал, и Джуён открыл глаза. Мягкие руки гладили его волосы и вылепляли из него, как из пластилина то, что нужно было их хозяину. Подул ветер, садовник убрал выбившиеся пряди Джуёну за ухо и улыбнулся. – Давай вернёмся. Неуловимо, по воле Чонсу, мир преобразился, и вот они уже были в его комнате, где лес пропитывал собой все предметы, а воздух явственно отдавал хвоей. В волосах Джуёна застряли травинки и сосновые иголки. В лесу, на самом деле, было спокойно. Они пообедали курочкой, но Джуён особо не придал значения её вкусу. Садовнику понравился его подарок, и это ему польстило. Но дом снова начал пугать. Он слишком много думал о том, что произошло, но говорить об этом не хотелось. Нужно было просто пережить это, и, возможно, через какое-то время он что-нибудь поймёт. Но пока ответов не было, и вопросы, заданные в никуда, отправились на своё почётное место в его голове рядом с другими такими же. Одно Джуён понял наверняка: в детстве ему не привиделось.

***

Чонсу проводил своего гостя и сдержанно попрощался, переживая за его внутреннее состояние. Ему не нужно было проникать собеседнику в голову для того, чтобы почувствовать его, всё было на поверхности. Чонсу обязательно поговорит с Джуёном о том, что произошло, но потом. Сейчас у него были другие дела. Сад манил его вернуться к работе и снова ощутить единение с цветами. Это непередаваемое чувство было уникальным и возникало только за работой в саду. Чонсу назвал бы это любовью, если бы знал, что это такое. Сад был строг и капризен, но только он был способен дать ему это. Он прошёл мимо цветов и заперся дома, поднялся на второй этаж, закрыл на ключ комнату у лестницы и зашёл к себе. Сложенные вдвое письма нетерпеливо шуршали в кармане комбинезона. Читать их было опасно даже здесь. Чонсу закрыл окна и задернул шторы во двор: так сада он не видел, но сквозь полупрозрачный тюль свет всё ещё попадал в помещение. Он сел на матрас и достал три письма: два были от его отца, а на третьем не было никаких почтовых опознавательных знаков, будто его не успели отправить. С опасением, Чонсу вынул белый листок из первого конверта, что был датирован раньше и пробежал глазами по аккуратным мелким буквам. В первых строчках отец рассказывал деду об успехах в их с матерью бизнесе, но самое интересное было написано уже к концу: «Наш старший сын, Чонсу, растёт в тебя, отец. Ему недавно исполнилось три, а он уже видит всякие вещи, чем и пугает нас. Будет, наверное, неплохо, если ты заберёшь его к себе и обучишь. Мы с женой живём обычной жизнью, и я не хочу связываться со всем этим. Думаю, ты сможешь меня понять». Чего-то подобного он всегда боялся. Отец всё детство твердил ему о «предназначении» его силы и о его «избранной» судьбе. С этими идеями он рос, и, конечно, в итоге решил продолжить дело своего деда. Чонсу верил отцовским словам. Но, как оказалось, он был просто неудобен своей семье. Едкое чувство родительного предательства разлилось в крови, и твердые стены его мира начало размывать солёной морской водой. Чонсу развернул второе письмо. «Здравствуй, отец! Благодарю за те книги, что ты мне отправил. Они, правда, помоги нам справиться с силой Чонсу. Мне бы очень хотелось, чтобы он был нормальным. А он… он унаследовал твоё проклятие. Недавно у нас начались проблемы в детском саду, потому что сын пугает всех воспитательниц. Только научился говорить, а уже лезет всем в головы и говорит, что не следует. Ты знаешь, что я всегда был и буду против твоей деятельности, но сейчас только ты способен справиться с ним». – А мне ты повторял, что это великий дар, – он грустно усмехнулся и, задумавшись, уставился на бледно-желтые обои в цветочек. Он не обижался на отца и на мать, он не мог винить их. Всё-таки магия – сложная вещь. Да, его выбросили из их жизни, как ненужный балласт, но, может, он им и был. Всё же его место было здесь, и только здесь. Брак иногда случается. Чонсу всегда был нелюдим. Все сохранившиеся воспоминания из детства выдергивались из параллельных миров, куда неконтролируемо затекало его сознание. Оно было слишком уязвимым для этой большой жизни. Его ругали за сны наяву, ругали за непрошеные образы в чужих головах, ругали за поломанные дома предметы и за болезни других людей. Почти всегда это было неоправданно, но он просто молча принимал это, уходил и запирался в своей комнате и своём сознании. В восемь лет Чонсу почувствовал странную новую силу и тягу к чему-то далёкому и неизвестному. Он пытался найти это нечто сам, но отец сказал ему, что его судьба уже предопределена. И он начал учится, взрослея с этой тягой. А когда приехал в тёмный дом, понял, что он, наконец, дома, и это именно то место, куда его тянуло все эти годы. Здесь была цель и была особенная любовь цветов. Та самая, которую он никогда не ощущал от родителей. И сейчас Чонсу чувствовал, что разгадка этой силы была заточена в последнем белом конверте без опознавательных знаков и подписей. Его руки дрожали, но он осторожно достал криво сложенный листок пожелтевшей бумаги и медленно развернул. Неряшливые и изломанные буквы тут же запрыгали перед глазами, давя на него своим безобразием и своей ужасной осязаемой энергией. «Я сглупил. Старый дурак, чёрт меня дёрнул выбрать её. Видимо, Бог наказал меня за мои грехи. Признавать это сейчас смешно, но я, право, ни о чём не жалею. Мои демоны сожрали бы меня живьём, если бы я не убил её. И всех остальных тоже. Сейчас жалею, только о том, что не увижу, что вырастет из твоего старшего. А, может, и увижу. Если мне удастся провести ритуал я смогу остаться тут на подольше, главное, сделать всё правильно. Но я стар, поэтому нет никаких гарантий, что обряд сработает, как надо. Я должен успеть, пока они не пришли за мной. Кажется, я уже слышу машины во дворе. Надеюсь, ты найдёшь это послание. Я передам часть своей силы твоему сыну. И если всё получится, ему придётся для меня немного поработать. Родной сын бросил своего старика дряхлеть в одиночестве, но я имею право хотя бы на своего внука...» Смятый комок жёлтой бумаги упал на пол, и Чонсу наступил на него, опасаясь, что тот исчезнет. Ему придётся принять и это. Старик не смог провести ритуал, как надо. Что хорошего остаться злобным призраком в старом зеркале? Он явно хотел не этого. Но пытаться узнать чего именно желал его дед, Чонсу не хотел; погружаться в его тёмный мир, окутанный паутиной и выстланный костями покойников, было, до банальности, просто опасно. Он мог не вернуться обратно, потому что старик был намного могущественнее его. Даже мёртвый. Жажда крови – побочная реакция. Дом после смерти деда закрылся от мира непроходимой стеной, и не пускал никого внутрь себя. И не отпускал того, кто был внутри. Дом – это ловушка. Никто и не должен был сюда проникнуть, наверное, до смерти самого Чонсу. Потому что его удел – это работа. Это его судьба, его груз, что он должен был нести, потому что так было нужно. Он принял это. Ведь уход за садом – единственное, что хотела от него его семья. Какая-никакая, но семья. Он надеялся, что исполняя свой долг, делает их счастливыми. Так он чувствовал себя нужным хоть кому-то. Чонсу поднял смятый листок и, сжав в руке остальные бумаги, спустился в кухню; там он достал спички и треснувшее блюдце. Огонь набросился на свидетельства старых преступлений и жадно их поглотил. Из его пламени донеслись далёкие крики. Чонсу стало легче только после того, как проточная вода унесла с собой последние пепелинки безобразных слов. После этого глаза сразу же заволокло пеленой, и он погрузился в лес, абсолютно не желая возвращается в реальность. Лес оберегал Чонсу. Он был его маленьким островком спасения от требовательных и строгих цветочных глаз. Лес появился из ниоткуда и был конечен. Если Чонсу шёл долго-долго лишь на восток, – упирался в непроходимую дикую чащу, усыпанную огромными стволами сваленных деревьев; если на запад – приходил к морскому обрыву; на севере этот мир кончался бескрайним болотом, а на юге упирался в гладкие скалы. Возвращаясь из этих мест, ознаменовавших край сказочного света, Чонсу оказывался на границах реального участка. Лес хранил много тайн и загадок внутри себя. Он иногда изменял физическую форму путника, заставляя садовника обнаруживать рога у себя на голове или цветы в теле. Он подстраивался под человека, находившегося в нём. Его пространство было изменчивым и могло принимать любой вид. Лес был осязаем, и жил по своим законам. Ночью бродить по этой оборотной стороне мира было опасно: его населяли странные существа. Чонсу редко видел их, потому что не хотел испытывать судьбу. Что есть лес, он не понимал. Но привык не задавать вопросов и принимать всё, даже самое странное, как данность. Леса не было, когда он только приехал в дом, леса не было и тогда, когда он остался и начал работать. Он появился с первыми светлячками, прилетевшими однажды в полную луну. Чонсу был заворожён их танцем и шагнул в движущиеся волны, постепенно растворяясь в воздухе. Он испугался, но решил не уходить. Ему было любопытно, что значило это новое чувство, потому что, на самом деле, своей жизнью он не сильно дорожил. Так он и пересёк границу леса в первый раз. Ночью там было темно и сыро, пахло мхом, и холодный ветер приносил с собой дальний вой волков. К счастью, его вскоре выбросило обратно так же незаметно, как и втянуло туда. Потом он научился проникать в новый мир сам. А лес поселился в его комнате и навсегда пропитал его кожу своим еловым запахом.