Феникс.

Поправив удавку-галстук на шее, Чан вышел из ванной комнаты, и его взор сразу же метнулся к Хенджину: застёгивая верхние пуговицы на янтарно-чёрной рубашке, он сжимал челюсти столь сильно, что желваки плясали причудливый танец. – Тебе вовсе не обязательно идти со мной, – подойдя ближе, заглянул в глаза Кристофер, – Можешь провести этот вечер в номере. Справившись с последней непослушной пуговицей, Хван поднял лицо. – Это важное событие для тебя, я не имею права пропустить его, отсиживаясь здесь. Да и… Это же всего лишь люди, что они мне могут сделать? – склеил улыбкой трещину страха. – Спасибо, Хенни, – Чан позволил себе заключить Джина в объятия и положить свою голову ему на макушку, насладиться каплей близости и чужим, сотрясающимся крупной дрожью телом в своих руках. Сердце сжимается до жгучей рези – ради него Джин перешагивает через себя. Чан чувствует, как грудная клетка Джина постепенно перестаёт вздыматься рвано и часто, как она размеренно то поднимается, то опускается, как Джин дышит тихо-тихо и, кажется, боится оторвать руки от его плечей. Внутренности словно выворачиваются наизнанку от испытываемого удовольствия. Чан мечтает стоять так вечность, не думая о последствиях своих действий, ни о чём не сожалея. – Я не отпущу твоей руки, – вселяет спокойствие в душу Хенджина, сдерживая порыв прикоснуться губами к его волосам, после уложить на кровать, нависнуть сверху и поцеловать уже губы, переместиться к ключицам, избавиться от сковывающей одежды и оставить весь мир за дверью. *** Зал, полный роскошно одетых людей, вспышек фотокамер, вездесущих корреспондентов и операторов, гул голосов, смешавшиеся в единую какофонию запахи духов, цветов, алкоголя и нагретого оборудования. Хенджин вцепился ледяной ладонью в Чана, почти не поднимал глаз, натянуто-вежливо улыбался и прятался за плечами Кристофера. – Ты молодец, я горжусь тобой, – успевает шепнуть ему Крис, как только очередные люди, поздоровавшись, уходят занимать свои места. Чувство стыда и недосказанность пропали благодаря усилиям Чана, встрепенув, однако, неуверенную любовь. Джин крепче сжимает локоть Бана, кусает щёку изнутри и улыбается от щиплящей нос радости. Хван весь вечер любуется им, наслаждается его журчащей речью на иностранном и родном языках, его запахом и близостью. Ткань пиджака его сжимает онемевшими пальцами и боится, что, если отпустит, Кристофер уйдёт навсегда в мир, более интересный, чем с ним. Чан лишь ладонь поверх джиновой время от времени кладёт да пальцем большим поглаживает её тыльную часть. От жеста подобного мурашки по затылку бегают, как током всполошённые. Зубами зажимает губу до едва различимого металлического привкуса, когда видит пару, которая с Крисом болтает непринуждённо, словно целую жизнь с ним знакома, хотя они вот пару минут назад представились друг другу. Мужчина, что постарше Бана будет, – широко знаменитый в узких кругах артхаусными картинами режиссёр. Его партнёр – юноша возраста Джина в бледно-голубом изящном костюме. Мужчина за талию приобнимает юношу, ласково поглядывает. “И не боятся осуждения?” – очнулось удивление, а вместе с ним и надежда на них с Чаном. Он же видел, как Кристофер глядел на него тогда в ванной. Не мог его взгляд, одурманенный и страстный, причудиться Хвану. Вечер пронёсся смерчом мимо Чана, поскольку он ни о чём не мог думать, кроме как о новых знакомых, что не скрывали от общественности статуса отношений. Более того, той самой общественности, как выяснилось из услышанного мельком мини-интервью, крайне полюбилась данная пара, и многие ждали её помолвки. Крис, конечно же, не забрал награду, однако получил приглашение от того режиссёра на закрытую вечеринку. – Хенни, я ненадолго: минут тридцать – сорок максимум. Я покажусь невежливым, если не приеду. – Конечно, – завернувшись в халат, предоставленный отелем, Хенджин вышел на балкон. – Что-то не так? – Чан проследовал за ним, прислонился плечом к дверному косяку. – Нет, всё супер. Просто хочу подышать. “С тобой ни черта всё не супер”, – зудит в грудной клетке, точно от ожога крапивы, и Крис шагает Джину навстречу. Слова его копошатся в голове: “Я не могу без тебя ничего. Ты… Для меня нечто большее, чем опекун. Давно”. Он бы мог дать им шанс – договориться с совестью очень просто, однако страшно боится сломать жизнь Джина в очередной раз. Хван долго глядит на Чана, а потом вдруг привстаёт на цыпочки и тянется к его губам. Высоковольтный разряд пробивает по мозгу, от головы до спины. Что сподвигло на столь неразумный поступок? Что внезапно ударило в голову: накопившиеся эмоции, сегодняшний необычный день или пара, чувствовавшая себя свободно среди камер и толпы? Какой бы ни была причина, Джин в один момент понял, что до звёздочек перед глазами хочет поцеловать Криса и больше не сможет существовать, не зная его вкуса. Вместо звездопада на губах Хван ощущает пустоту, омываемую прохладным ветром. – Хенни, прости, – Чан отстраняется, – Прости… Нам… Будет только хуже, если… – Всё в порядке, – не даёт договорить, ибо от услышанного сгниют барабанные перепонки, – Ты не опаздываешь? – Хенни… – Кристофер, пожалуйста, – неконтролируемо резко. Чан отступает на шаг, разглядывает небо, усеянное звёздами, дышит как-то непривычно рвано. Запирает разбежавшиеся эмоции на замок. – Я вернусь скоро. Джин остаётся один, медленно оседает на жёсткий холодный стул. Уголки губ дёргано ползут вниз, подобно жидкой краске на холсте, и огонь – уже не самое страшное в жизни. Включает музыку в наушниках и сидит, потеряв счёт времени. Сознание ускользает в мир сна, впервые за жизнь не заполненный всепоглощающим пламенем, а водой, концу которой нет края, тёмной и мутной. Всю жизнь он боялся огня – а сейчас ощущение, что камнем идёт ко дну. Как ни разрывает воду руками и ногами – с места сдвигается лишь глубже, к илу и чудовищам, что обитают в нём. Глаза не сводит с поверхности, что изображение Чана и жизни за собой скрывает. Но тонет, тонет, тонет. *** Крис, побывав на закрытой вечеринке меньше запланированного в два раза, с полчаса стоит напротив двери в их номер. На нервах, словно на струнном инструменте, играет с превеликим удовольствием сомнение. В одно мгновение мужчина порывается уйти в другой конец безлюдного коридора, отыскать пожарную лестницу, и броситься вниз, на ресепшн, и снять второй номер. В следующее же – ручка разрезает ладонь от лёгкого касания, и он готов принять всё, что даст ему Хенджин, и отдать больше. Мечется, точно на смертном одре, растёгивает несколько пуговиц на рубашке, закатывает рукава – как сложно принять решение, от которого может пострадать Джин. – По какой причине он должен мучиться? Ты разве собираешься причинять ему боль? С чего ты взял, что вас возненавидят? В нескольких кварталах отсюда живой пример иного исхода, – глаголет голос внутренний, и Кристофер решается. Хенджин лежит на кровати, тусклый свет лампы на прикроватной тумбе освещает контур его тела, по-прежнему облачённое в махровый халат. Чан проходит в ванную, скидывают опостылевшую официальную одежду, встаёт под сильные струи кипятка – даёт себе последнюю возможность оставить всё по-старому, привычному. Увы, новое манит запретным плодом. Надевает лишь нижнее бельё и подобный джиновому халат, промакивает волосы полотенцем. Тихо проходит по комнате на случай, ежели Хван спит, присваивается на матрас с его стороны. Хенджин неподвижен почти: одни ресницы подрагивают в сумраке спальни. Чан проводит пальцами по его лбу, отмечая, что кожа холодна – недавно лёг и не укрылся. Чтобы не тревожить без того хрустальный сон, собирается отдать своё одеяло, однако открытые глаза – два непроглядно-тёмных омута – останавливают. Не спал. Джин сглатывает – Крис замечает, как дёргается его кадык, и кровь приливает к члену. Хенджин привстаёт на локтях, и пола халата спадает, обнажая плечо. Смущённо поправляет, а Чан забывает дышать, и возбуждение медленно переходит в дискомфорт. Повернув мысли в нужное русло, осмысливает свои последующие поступки: не порвать доверие. – Прости меня, Хенни, – голосом грудным и приглушённым говорит, от которого у Джина мурашки бегут рябью по коже. – Ты ни в чём не виноват. И никогда не был… Всё происходит из-за меня, – подтягивает ноги, отвечая в унисон тихо. – Нет, Хенни, я не об этом, – качает головой, придвигается ближе, за руку берёт, – Никто не мог предвидеть пожар и поведение Ли… Но ты прости меня за то, что оставляю тебя. Хван сжимает руку Чана сильно, опасаясь проронить слово, однако смотрит проникновенно. Кристофер наклоняется и целует Джина. Долго просто касается его губ, пока Хенджин не отмирает и не целует в ответ. Ладонь его становится вялая, будто воздушная. Крис выпускает её только для того, чтобы контур лица Джина очертить руками, едва ощущая подушечками пальцев кожу. Нежно берёт его лицо в ладони и сам забирается на кровать. Хенджин Чана обнимает за талию и дрожит немного от неверия и возбуждения. Крис чуть углубляет поцелуй, перемещает руки на спину Джина и укладывает неторопливо на матрас. Вновь дышит через раз и боится навредить. От губ перемещается щёкам, линии челюсти, мочке уха и заставляет залиться краской: – Я не буду заходить сегодня далеко. Однако ты в любой момент можешь остановить меня. Слышишь? – Хван кивает, сбивчиво дыша Чану в шею, и Бан призывает всю имеющуюся выдержку. Продолжает усеивать поцелуями открытые участки кожи, приспускает полу халата и проводит губами по плечу к шее, вдыхая запах геля, чистой одежды и терпкий, тонкий пота. Когда прикусывает шею слышит едва различимый стон, сопряжённый с выдохом. – Всё хорошо? После длинной паузы следует неловкое и почти распевное: – М, да… Кристофер улыбается довольно целует кадык Джина, отчего мурашки рассыпаются по его телу, а Крис уже представляет, как будет их слизывать и доставлять новые, находясь внутри. Не сегодня и не завтра – когда настанет подходящее время, когда они поговорят чуть содержательнее, чем сейчас, когда Хенджин будет готов доверить не только тело, но и душу. – Солнце, расслабься, – повторяет шёпотом в губы, – Дальше я не зайду, – На что Хван выдыхает не то облегчённо, не то недовольно. Чан напоследок оставляет поцелуй на губах его и перекатывается на вторую половину постели. – Спокойной ночи, – обнимает сзади, стараясь перестать рисовать непотребные картинки. – А… Ты… Мы? – Всё впереди, солнце. – Я тебе тоже… Нравлюсь? – Да, – о любви он умолчал, не имея желания пугать Джина столь громким заявлением. – Спокойной ночи, Чани, – счастливо проговорил Хенджин.