Вместе

      Дрим застыла в лёгком испуге. Пшеничные локоны, спутанные из-за ветра, блестели каким-то жирным, отторгающим светом, а уставший взгляд в печальной гармонии сходился с коричневыми кругами под глазами и опущенными на углах вéками – добрый и собачий взгляд девушки стал ещё добрее и ещё грустнее. Она потянулась было трясущимися руками к мужчине напротив, но вовремя вспомнила, что вся была перепачкана в пыли и грязи: и руки, и ноги, и ключицы, красиво выпирающие, тоже блестящие жирно, с капельками пота на них. Пухлые запёкшиеся губы дрожали вместе с руками; Дрим сама вся тряслась, точно осиновый лист на ветру, в шокированном исступлении глядя прямо в глубокий бирюзовый глаз, что смотрел на неё, полный вины и сожаления. Отчаянной любви, просьбы простить. Всё то, что не уместилось на языке и не вышло в словах Найтмер пытался передать через свой взгляд. Протянул свои руки в ответ: они были аристократично бледны и чисты. Стоило сделать только шаг к Дрим, как она, разбитая и уставшая, бросилась к нему в руки и громко разрыдалась, не жалея своих вдруг треснувших губ и ударенных коленей, на которые она упала перед Найтмером и неспециально потянула его за собой. Точнее, он упал следом за ней, пытаясь словить хрупкое тело. Оно тряслось от ужаса, от переизбытка всего, что поглощало её светлую головушку; от холода и от усталости, от страха тоже. Будто Дрим пронзили её же яркие стрелы, пачкая сердце в той пыли и грязи, что осели на её красивом теле.       Найтмер плакал вместе с ней. Только она коснулась коленями земли, он сразу же подхватил её на руки, обхватывая крепкими ладонями грудь и ноги, прижимая к своей груди ближе. Она, грязная и плачущая, пачкала его чистую и выглаженную одежду, точно так же как он однажды чуть не испачкал её чистый (до сей поры не поддавшийся, не сломившийся под этим гнётом негатива...) разум своим личным страхом. Страх Найтмера был липкий и задевал своей консистенцией всё, мимо чего он проходил, даже если ему этого не хотелось. Дрим боялась сухо: так, словно никто не мог бы ей помочь в оазисе её чувств. И с той засухой, которой она страдала, невозможно было существовать, как и с теми липкими, накатывающими волнами, обклеивающими тело Найтмера тягучей субстанцией.       Он спешно шёл и молчал, и молча глотал слёзы, вплоть до того, пока не увидел вдалеке свой замок. Дрим уже плакала тише, чем ранее, но немая истерика её не прекращалась и не утихала сама по себе ни на секунду, лишь меняла тональность и громкость. То девушка утыкалась носом в грудь мужчины и выла, то, отпрянув в каком-то отвращении к самой себе, кричала «Нет! Нет!» и била себя кулаками, своими маленькими, сжатыми ручками. В эти моменты Найтмер давился горечью особенно сильно, но расправлял плечи, храбрясь ради Дрим, и наклонялся к ней, зарываясь лицом в шею и подбородок девушки, не давая возможности больше бить себя. Тогда она, забывая себя, просто бездумно плакала, широко открывала рот и заново раскрывала ранки на губах, при этом цепляясь трясущимися пальцами за одежду мужчины.       Они зашли внутрь и тогда он сжал всю свою печаль в тиски, подозвал подопечных и приказал одним накрыть стол, а вторым в немедленном порядке перестелить постельное бельё в самой большой комнате замка. Когда же они ушли, он почти что сорвался на бег, лишь при проходе через дверной проём осторожничая и стараясь не задеть никаких косяков маленьким телом на руках, что подозрительно притихло.       — Сейчас, Дрим, сейчас, - шептал он, усаживая тихо всхлипывающую девушку на мраморную лавку, а сам закрывая за ними дверь и в спешке собирая всё нужное для ванны.       — Подожди немного, сейчас всё будет, - снова шептал он, когда с ванной было покончено и теперь его руки быстро, но аккуратно снимали с чужого тела испачканную одежду, забывая о стыде или о правилах приличия. Сейчас им было нечего скрывать друг от друга.       Наконец-то всё было готово. Один из подопечных оповестил через закрытую дверь о готовности комнаты, а Найтмер, с невообразимым трепетом, уложил Дрим в тёплую напененную ванну. И только после этого он выдохнул, сипло и больно. По воде пошли круги – слёзы стекали по подбородку и носу опустившейся головы, и так и продолжали течь в течении бог знает скольки времени, пока его скулы не коснулась отогретая, но всё ещё слегка дрожащая рука. Потрескавшимися подушечками тонких пальцев она прошлась веерх от скулы до виска, а там, чуть-чуть поводив боком пальца по брови, запутала их в тёмных волосах. Найтмер успел лишь напуганно поднять голову, прежде чем его взгляд не остеклился насовсем, а он не всхлипнул от бессилия, поражённый насквозь добрым взглядом двух щенячих, золотых глаз. Её опущенные уголки век наполнились горячими слезами вновь, но улыбка, пестрившая на лице, больше не выглядела так болезненно, как ранее. Ощущение, будто она снова заставила себя закрыться в собственном оазисе, давясь засушенной землёй. Найтмер же чуть ли не скрутился от боли, разрывающей его изнутри при виде этих глаз и при одной только такой мысли. Он, собрав себя, собрав свою любовь и верность к ней, вдруг схватился за её руку двумя своими, накрывая ту полностью, и скорее-скорее подтянул через руку к себе её всю. Только она наклонилась, как тут же зажмурилась и горячие слёзы покапали с длинных ресниц, очертили исплаканные щёки: Найтмер целовал её лицо везде! И мокрые глаза, и скулы, и подбородок, и губы, – персиковые обтрескавшиеся губы! – и всё, до чего дотягивался. А до чего не дотягивался – тянулся и целовал ещё горячее и несдержаннее.       — Прости меня, прости, прости, - выдыхал ей в лицо извинения и начал ловить ответные поцелуи лицом, что переодично перебивали его в его же поцелуях.       Дрим снова плакала, но теперь не от усталости: её оазис наконец-то наполнился водой! С каждым его извинением она кричала в собственной голове: «Я прощаю!!» и, всхлипывая, позволяла дарить себе поцелуи и любовь. Дарила в ответ, готовая к этому уже давно, но боявшаяся. Найтмер плавно переместился на её шею и ключицы, сцеловывал даже пыль! Он не боялся этой грязи, она не была ему противна. Он принимал с уважением каждый сантиметр её тела, каждый брошенный слезливый взгляд на него, Найтмер отдавал ей все волны, что бушевали внутри него. Они внезапно перестали быть такими липкими! Лишь плавно облегали её тело, снимали слой грязи с него, омывали жирный блеск и она становилась снова такой же нежной, когда ты имеешь позволение касаться. Найтмер всегда имел позволение касаться, но никогда этим не пользовался. Как зря, Господи, как зря!       — Звёзды, звёзды! - всхлипывала Дрим и наклонялась ближе к мужчине, навстречу его губам; они снова переместились на её лицо, — Не бросай меня больше! Не бросай! - просила она и жмурилась, когда он, в порыве самых глубоких извинений, целовал ей глаза.       — Не брошу.. - хрипел он ей в ответ. Приятно обжигал своими собственными слезами, тёрся острым носом о щёку, как если бы грозный орёл вдруг приластился клювом к маленькой синичке.       Девушка заплакала громче, до приятного сведённая с ума этой некогда сокрытой от неё на века любовью. Найтмер начал плавно замедляться в своих поцелуях, делая их менее горячими, сбавляя температуру до тёплого, почти невесомого прикосновения шершавых губ. Дрим прижалась к бортику большой ванны и обхватила руками его шею, на что он не посмел возмутиться, а даже наоборот – счастливый прильнул лицом к шее и, перекинув руки через бортик, положил большие ладони на маленькую талию. Капли воды медленно потекли с женских рук по кофте, а рукава мужчины, окунутые в воду по локоть, приятно (что удивительно!) прилипли к предплечьям, согревая рубцы на них.       И просидели так до тех пор, пока в дверь заново не постучались, оповещая о теперь уже накрытом столе.       Дрим чувствовала, как на её плечи капали чужие слёзы и мягко гладила любимого по голове, сама сокрушённая слезами счастья, радостью, приятной усталостью и чувством... победы... над собственными страхами. Она, закрыв глаза, тихо что-то шептала Найтмеру в макушку, пока он сам щекотал её шею выровненным дыханием и маленькими солёными каплями.       — Прости меня... - напоследок шепнул он вновь, прежде чем плавно отпрянуть от девушки и повести свои руки вверх, к её лицу.       Она улыбнулась ему всё так же тепло и искренне:       — И ты меня прости.       И больше слов было не нужно. Они кратко, но очень чувственно поцеловались, в этот поцелуй вкладывая всю правду, клубившуюся в их сердцах много лет.       — Ещё полежишь тут? Или пойдёшь кушать? - спрашивал он так, словно бы собирался снова оставить Дрим одну и она, поймав эту мысль, испуганно поджала губы и чуть сжала чужую кофту пальцами:       — Я с тобой полежу тут... Или с тобой пойду кушать... - мягко, робко начала она, — Куда ты меня поведёшь – там я и буду. Но только с тобой.. Ты ведь останешься со мной, скажи?       Теперь настала очередь Найтмера улыбаться ей. Он не смеялся над её опасениями, а дарил веру этой улыбкой. Она вняла его взгляду и расслабилась, снова наваливаясь на его крепкую грудь.       — Как ты скажешь, милая, - бледная рука прошлась по пшеничным волосам, — куда захочешь, там и будем.       — Вместе!... - как ребёнок, с восторгом прошептала Дрим.       — Вместе, - вторил ей Найтмер, тихонько кивая и глухо смеясь ей в макушку.