проиграть тебе – тоже своего рода победа

      Усталость методично стучит по вискам и с каждым поворотом в танце сознание все чаще норовит отключиться от реальности насовсем. Ну, или хотя бы до утра, когда будильник противно зазвенит и придется сползать с верхней полки, чтобы его отключить, не дав разбудить Сашу. Мысли о систематичности утренних действий умело переплетаются с выученными движениями танцевальных связок и разбавляются звучащими где-то вдалеке словами песен. Завтра Артемий встанет сразу после завтрака, наденет чистые вещи ради мнимого ощущения свежести и порядка, выйдет из комнаты и тут же встретит детей и Ксюшу. Ксюша предложит ему «почитать книжки», расскажет о мерзкой каше на завтрак и о желанных бутербродах с маслом, а табачный дым заполнит легкие, когда они уже дойдут до «библиотеки».       А сейчас — только очередная ночная репетиция, где все так отчаянно пытаются распахнуть глаза пошире и не уснуть, избавиться от хронической усталости, ведь даже истошные крики Даши и Кирилла не действуют должным образом. Артем вообще половину криков игнорирует, потому что так полезнее для ментального здоровья. К тому же, было на что отвлекаться: звезды, луна и вся вселенная сегодня встали таким образом, что стоило Сане лишь подойти достаточно близко — и уже становилось неловко. Чужая рука на собственной заднице — вещь неудивительная, к этому он привык за первые десять дней в лагере.       А вот когда кто-то настолько сокращает расстояние, чтобы от горячего шепота крестик на серьге покачивался, и этот кто-то — именно Саша, невольно начинаешь судорожно вздыхать и делать нервный шаг вперед, пока тебя ближе не прижали.       Сегодня Артем держался стен стороной, наперед просчитывая, что может быть ненароком зажат между холодной поверхностью бетона и человеком, чей взгляд ощущался как горячее клеймо. Не оставаться наедине не получалось, после перекура все так методично «съебались», что и не сразу стало заметно, что только Афанасьев видит блестящие от тусклого света из приоткрытой двери глаза, которые внимательно смотрят именно на него. Литвинов всегда любил играться, от этого тонкая грань между шалостью и руководством к действию с каждым днем все больше стиралась. Сегодня ее методично доламывали всем, что шальная фантазия Александра могла ему подкинуть. В ход шли уже упомянутые пристальные взгляды, невзначай оголенные ключицы или пресс, плавное движение пальцев от скулы до подбородка — если не вниз по шее — или осторожные касания губ о ракушку уха. Последнее отдавалось по телу такой судорогой, что, услышав в довесок сладкий шепот, Артем чуть не упал — колени отказали. И Саша, как зачарованный, со своей хитрой ухмылкой ходит хвостиком: по сцене, на улицу покурить, до корпуса, в гримерку за горячей водой, которая ему была вообще не нужна. Все это каждый раз срабатывало как вызов, на каждый такой выпад хотелось отвечать. Так, Артемий в ответ укусил за шею, когда его вновь близко притянули, будто и не подозревая, что он все-таки сможет хоть чем-то ответить. А может, и подозревали — исключать вероятность того, что он так легко клюнул на удочку было нельзя.       — Я просто наслаждаюсь тем, как тебе всего этого хочется, — проносится тогда над ухом для всех еле слышное, но до конца уловимое самим Артемом. И вызов есть вызов, увы, но с этой особенностью характера уже двадцать два года нельзя ничего сделать.       Глубокой ночью остается в пачке одна счастливая сигарета, которую Артем заботливо перевернул еще вчера утром. Последняя и самая желанная, ведь в голове мысли скатываются в огромные клубы пыли, захватывая распорядок дня, терпкое желание, строчки из любимых песен и устройство каскадных транзисторов. Хочется хоть как-то их упорядочить. Он пальцами легко сигарету выуживает, губами зажимает и судорожно ищет зажигалку по карманам. Ее, как назло, нигде нет; это выбивает раздраженный стон из груди, сменяющийся удивленным. Через теплую ткань толстовки чувствуется мягкий трикотаж чужой футболки, когда худая грудь прижимается к лопаткам. На пресс ложится рука, плотно подгребая к себе, а напротив сигареты как нельзя кстати загорается огонек зажигалки.       — Еб твою мать, Саня… — сердце не один удар пропустило, но Афанасьев точно знал, что подойти так близко и вести себя так претенциозно мог только один человек. Сегодня — только один, и подтверждение тому — едва ощутимое движение уголка губ, поднявшегося в привычной ухмылке. Раковину уха снова обжигает шумное дыхание и это уже не пробивает, хотя легкая путаница в словах и заикание выдают Артема.       — Что, расстреляем последнюю? — утробно-низкий голос, словно мурчание, помноженное на змеиное шипение — сложно охарактеризовать Сашу как-то иначе. Он чуть прижимается к затылку щекой, по-теплому выжидающе смотрит на тлеющий огонек сигареты и молча просит. Это смешно; нервы готовы лопнуть от еще одной выходки, но каждое предложение манит сломать в себе что-нибудь, сделать голос потверже и осуществить желаемое. Непонятно лишь, что.       — Я б тебя рас-стрелял. — В лесу стоит мертвая тишина, и как бы Артемий ни пытался сказать это тише и ровнее, все слышно четко. Как и судорожный вздох, томный выдох вперемешку с табачным дымом и, еще отчетливее — как кадык на чужой шее опускается перед тем, как звучат слова. Сигарета — не косяк, чтобы ее расстреливать, но предложение заманчивое, пусть и неадекватное.       — Ты не переживай, если тебе так нужна разрядка, я же помогу. — Долго сосредотачиваться на табаке, бьющем в голову и легкие, не получается: внимание само фокусируется на грубых подушечках пальцев, медленно и по-свойски скользящих вниз, к поясу свободных джинс, нарочито медленно очерчивая кубики пресса по краям. Свободная рука ведет по краю подбородка, и только сейчас становится заметно, в насколько доступной близости оказываются чужие губы. Артем кривится, сам губы поджимает, больше хватаясь за самообладание, но тонет, когда его крепче прижимают к себе.       — Ведь зачем так яростно кусать губешки, если ты можешь просто попросить меня, — большой палец скользит по губе слишком медленно, хочется задеть кончиком языка, — а я великодушно дам тебе столько внимания, сколько необходимо.       Все происходящее в этот момент выглядит как что-то в порядке вещей: Саша улыбается шире, когда рука Артема обхватывает его лицо. Он подносит сигарету ко рту, делает длинную затяжку, проводит прохладными пальцами по скулам и чуть было не касается своими губами чужих, выпуская дым изо рта. Весь дым послушно вдыхают, попутно сокращая расстояние, чтобы вдохнуть остатки и все же податься вперед. Литвинову приходится разом все выпустить через нос, чтобы не закашляться, ощущая, как по нижней губе скользит кончик чужого языка, а следом ее тут же прихватывают одними губами. Холодные пальцы становятся ощутимо теплее, с лица спускаются на шею, очерчивая яремную вену. Артемий целует сначала осторожно и даже робко, медленно смакуя удовольствие от нежных касаний, кончиком языка задевает резцы и, выждав пару секунд, прижимается ближе. Проникает языком в рот, чтобы обвести вокруг чужого языка, прихватить его губами, коснуться зубами.       Приходится отстраниться: одному нужно просто вдохнуть, другому — затянуться, уже для себя. Теперь сигареты точно не расслабляют, и докуривать смысла нет.       — Ты смотри, чтобы потом уже уговаривать не пришлось, — чересчур дерзко для себя бросает Артем. Сигарету он вручает другу в руки только чтобы поспешно зайти в теплый метод, где кто-то так заботливо не выключил свет.       На входе, как обычно, нужно разуться, окунуться в теплоту нагретого чужим дыханием и несчастной трубой помещения, чтобы дрожащими руками забрать свои вещи и наконец-то отправиться спать. Полумрак вместе с тянущейся с улицы прохладой помогают сосредоточиться на реальных вещах, не пропасть в эмоциях, но запах табака становится слишком явным.       — Блядь, ты еще прямо здесь курить начни… — До последнего головы не поворачивает, пока загривком не ощущает подвох. Все происходит быстрее, чем усталый рассудок успевает среагировать: сначала и свет гаснет, и замок отчетливо щелкает, а потом слабый удар приходится на затылок и лопатки. Перед глазами все плывет, очки съезжают на нос, за спиной оказывается стена, а перед Афанасьевым — снова Саша. Опять сияет самодовольной ухмылкой, а коленом крайне беспринципно давит на пах, выбивая желаемый полустон. Быть прижатым к стенке неудобно, потому что на самого Артема это оказывает ощутимый эффект. Скользкое чувство возбуждения ползет по животу, тянет до ноющей боли и спазма, а при осознании ограниченности движений, чужого тепла и близости дыхания заставляет кусать щеку изнутри, чтобы снять напряжение.       Впервые за столько дней присутствие Литвинова злит, потому что поддаваться самому себе (и заодно ему, конечно же) нельзя: Артем до последнего верен привычке жить рационально, а не идти на поводу своих желаний. Но тут уже никакая логика или психологическая хрень не помогает, уже рациональнее сделать так, как хочется. И пусть этого и ждут, пусть это не собственное желание, а настойчивое руководство к действию. Безответственному и бессознательному.       Удар лбом в челюсть болезненный, голова слегка гудит, потому что Артем умел так делать только в теории. На практике еще не понятно, кого сильнее оглушает такой удар: его самого или Сашу, который тут же отшатывается, не успевает схватить Артемия за волосы и из-за этого же подготовиться к следующему выпаду. Тема прыгает на него, обхватив тело руками и ногами, и роняет на пол, попутно отбиваясь от длинных рук и все же успевая усесться сверху. Дыхание сбивается, глухой смех выходит сдавленным. Одну руку получается подбить под собственное колено, но вот вторая Сашина тут же цепляется за шею. Приходится схватить за запястье, игнорируя тупую боль от падения и ударов, и удерживать зрительный контакт. Артем смотрит долго и пристально, взгляда не отводит, а когда контакт пытаются разорвать, свободной рукой хватается за чужое лицо, чтобы видеть перед собой заветный янтарь. Оба не отворачиваются.       — О нет, сладость моя, — Афанасьев усмехается на выдохе, — ты обещал мне внимание, а значит, мне нужно все.       Под сбивчивые разговоры получается чуть разжать руку на шее, ловко переместить ее и, обхватив губами указательный палец, осторожно вобрать его в рот. Артем языком очерчивает палец по кругу, кончиком проводит снизу вверх, оставляя точку на подушечке. Смыкая губы, он осторожно движется вверх, где-то по касательной зубами палец задевая, не забывая пристально смотреть в заинтересованные глаза. Он одаряет его широкой улыбкой перед тем, как опустить его руку себе на пояс и плавно переместить бедра чуть ниже, касаясь внутренней частью паха. Со второй руки убирается и колено, в конце концов Артем усаживается на Саше удобнее и медленно припадает губами к шее, до конца не разрывая зрительный контакт. Ухо обжигает довольный вздох, переходящий в такой же довольный и тихий смех, а мягкие пальцы невесомо проводят по ребрам, забираясь под майку.       — Я подозревал, что тебе нравится пожестче, — комнату наполняет звонкий звук шлепка и, честно, Литвинов в замахе не мелочится, вкладывая всю душу. Его рука на бедре сжимается, он вслушивается в шипение и тихое клацанье сомкнувшихся челюстей, — и ты просто не представляешь, как мне приятно тебя разгадывать.       — А я тебе не сканворд. — Слова, сказанные на выдохе, уловить сложнее; они глухие, немного измученные, будто усталость бьет под дых. Мешает их осмыслить и последующее касание языком о мочку уха, осторожный и нежный поцелуй у подбородка, сменяющийся ощутимым укусом и едва весомым прикосновением зубов к кадыку. Артем идет ниже по шее, плавно спускается губами по коже, а глаза его стараются смотреть на чужое лицо, он лишь изредка прикрывает их, когда дышать приходится глубже обычного. Его пробивает на дрожь так часто, что отшутиться и свести все на чужие движения или ощущения нельзя, только мысленно читать себе нотации, как позорно он себя с потрохами сдает.       Ведь Саша смотрит. Саша все прекрасно чувствует и не отстает. Сбивчиво дышит с улыбкой, снимает лишнюю толстовку, чтобы медленно касаться обнаженной спины, шеи, осторожно обрамлять ладонями затылок. Он нежится, словно кот, чуть потягивается и зарывается длинными пальцами в мягкие волосы, чуть сжимая каждый раз, когда на ключицах или груди ощущаются чужие зубы. Артем не вгрызается в кожу, чтобы оставить след и подарить огромный синяк с легкими кровоподтеками, он на удивление осторожен, балансируя где-то между легкой болью и тем, что приносит удовольствие. Скользит бедрами вверх, прогибается в спине и, приподнимаясь, ведет рукой по животу прямиком до пестрых оранжевых шнурков на джоггерах. Пальцы ныряют в петлю, запутываясь, а на лице улыбка, подобно той, что Саша всегда одаривает его. Артем шнурок не тянет, только играется где-то рядом с нарастающим комком возбуждения, цепляя Литвинова до судорожных вздохов сквозь зубы. Оставаться в долгу не хочется, и под собственный тихий смех он медленно скользит руками по бледной груди, задевая соски-бусины. Под прикосновениями прогибается и вздыхает, закусывает губу, игриво склоняя голову набок, чтобы красная челка упала на глаза.       — Видно, как тебе приятно… — Афанасьев нарочито медленно тянет фразу, смакуя интерес: видно по хитро сощуренным глазам, —…хозяин.       Он широко улыбается, оставляя взгляд таким же снисходительным и завораживающим, оголяя ровный ряд верхних зубов. Последнее слово, сказанное несоизмеримо сладко и с легким вздохом, пробивает низ живота сладкой истомой, заставляет тут же подняться следом и сократить расстояние. Саша машинально сжимает руки на худых бедрах, да так сильно, что чувствует и без того легко прощупываемые кости, а собственные мышцы заходятся в легкой судороге от возбуждения. Он кусает за плечо, тянет, нехотя отпускает, оставляя красный след чуть содранной кожи под глухое шипение и сжатые на затылке пальцы. У Артема глаза — темные, как небо за окном, что блестит яркими звездами в тусклом свете лампочек «Выход» над дверями. Литвинов хрипло смеется, пока его голову оттягивают назад, и решает: если ему нельзя подвинуться, то пододвинет он. Резким движением тянет к себе, даже ударившись грудью об чужую, снова смеется, зубами касаясь уха, второй рукой проходясь по затылку. Артемий в отместку кусает за ухом, сжимает пальцы на загривке, сильно, втягивая побольше воздуха, и предпринимает попытку оторваться от пленительного жара чужого тела. Его тянет обратно, во всех смыслах, и приходится жалобно заскулить куда-то в шею от ощущения собственной беспомощности. Их обоих от этого ведет, но в разные стороны одной ипостаси. Даже прохлада летней ночи не отрезвляет, только усиливает контраст и желание момент растянуть подольше.       — Не надо делать вид, что играешь по моим правилам лучше меня. Мы оба знаем, что меня не победить. — Горячий шёпот щекочет нежную и чувствительную шею, следом еще укус, и еще, до тихих стонов. Саша опрокидывает его на спину, прижимает собой к полу, скользит рукой по мягкой коже на животе, надавливая сильнее обычного. К нему только жмутся теснее, умело изгибаясь в пояснице до тихого хруста и царапая медленно короткими ногтями плечи. Кожа горит, боль медленно плывет и пульсирует, словно круги на воде, растворяясь внутри и оставаясь довольной улыбкой. Ему нравится такой исход, нравятся отчаянные попытки.       — О нет… — произносит он с придыханием, создавая театральную паузу, —…хозяин… — Афанасьев и сам улыбается, сам смеется, довольно и часто вздыхая, —…я и не пытаюсь. Просто проиграть тебе — тоже своего рода победа.       Глаза напротив все такие же черные, блестящие и притягивающие своей уверенностью. Если остановиться и подумать, никто бы и не поверил в правдоподобность происходящего, восприняв все это как очень пошлую и неправдоподобную шутку. Однако реальность подтверждал вьющийся круговорот ощущений. Саша резким движением выдирает из вожатской худи шнурок и приподнимается только для того, чтобы быстро перевернуть Артема на живот. Закрепить тонкие запястья за спиной и завязать не тугой, но крепкий узел не составляет труда. Его рука ложится на затылок, скользит вниз, к острым лопаткам и позвоночнику, отмечая, как слабый рельеф мышц спины двигается, вторя легкой дрожью. Саша проводит сильными пальцами по спине парня, надавливая на мышцы, заставляя их плавно перекатываться под кожей.       — Раз тебе так нужен хозяин, то я с великой радостью им для тебя стану. — Рука ложится на левую ягодицу и тут же сжимает ее. Тишину пронзает сиплый вдох и, повернув голову влево, Тема наблюдает. Литвинов свободной рукой поворачивает голову обратно, упирая лбом в пол, и этого жеста достаточно, чтобы её послушно оставили в необходимой позиции.       — Начнем с шести. Ты же у нас выносливый. — Слабый шлепок по заднице звучит звонко, но не ощущается так ярко, как обычно. Афанасьев тихо смеется, поджав губы, когда понимает, что уже есть «обычно» и что-то «новенькое».       — Зеленый, — сразу твердо доносится снизу.       — Ах вот оно как? — раздается у уха привычный и необходимый жаркий шепот. На фоне хлестко раздается удар, жаром обдавая кожу под тканью одежды. Первый и следом второй удар пробегают по телу жаром, выбивают из груди сдавленный выдох, пока Артемий с силой прикусывает губу. — Не устаю удивляться широте твоих познаний.       — Какие, блядь, познания? — на вдохе говорить тяжело, отдышаться не получается. — Это первая страница Википедии.       Третий и четвертый удар ложатся на разгоряченную кожу тяжелее и ярче, отчетливо очерчивают края, обжигают сильнее с каждым соприкосновением. Как завершение этой двойки, Александр напоследок сильно сжимает ягодицу рукой и кусает за плечо, выбивая только довольный рычащий вздох. Он застывает над ним, прислушивается. Артемий в спине прогибается, насколько может, и поднимает от пола голову, чтобы прижаться щекой к чужой.       — Артем, а ты любитель попиздеть — может, тогда все восемь?       — Я просто учился у лучшего. — От раздражения на Сашином лице пробивает на смех, но времени на него нет, когда следующая двойка ударов ложится на ягодицу, и Артем крупно вздрагивает, шипит и рычит, бедрами прижимаясь к руке. Поясница ноет от напряжения, а еще одной, «обещанной» двойки не следует. Кожа горит, смешивая в себя и вплетая ноющую боль от возбуждения и попадания по кости. Каждый вдох отдается крупной дрожью в телах обоих, они заходятся вразнобой, не в силах выровняться.       Когда руку с ягодицы убирают, Артемий задерживает дыхание в ожидании. Сверху слышна только мелкая возня, но на ногах все еще ощущается вес, а значит, его точно не оставят лежать на полу связанным. Он закрывает глаза, проваливаясь в усталость и свои ощущения. Тело в разных местах отдает яркой пульсацией, и мозг концентрируется на ней, не давая провалиться в омут мыслей. На глаза ложится мягкий черный трикотаж, сложенный в несколько раз, имеющий стойкий знакомый запах. Артем поджимает губы в усмешке, смакуя в голове воспоминания прошлых дней. Тут, в лагере, любой подкол, возведенный в абсолют, и даже невинный список фетишей, отправленный в шутку Анисе, превращается в тугой узел на затылке.       — Знаешь, а я не исключал, что ты — зашоренный педант, Артем, — насмешливо комментирует Литвинов, убирая свой вес с чужих ног. Он говорит достаточно громко, чтобы его было слышно, и вполне тихо, чтобы низкий голос не бился грохотом о тонкие стены и дребезжащие стеклянные окна. — А ты, оказывается, настоящая похотливая сука, жадная до грубых ласк, подчинения и хорошей порки. И пиздеть не надо, я же видел, что именно тебе по душе. Я догадывался.       Тема поднимается на колени, но не встает, подозревая, что попытку сразу же пресекут.       — В моем списке не было умоляния и депривации. — Голос дрожит, а слова складывать в предложения сложно, особенно когда обнаженными плечами чувствуешь, как вокруг тебя двигаются, а в штанах все так ноет, что еще немного — и придется хныкать от возбуждения. Отдельного тяжелого вздоха удостоена чужая рука, что осторожно тянет за шею к себе, заставляет сделать шаг на коленях ближе и упереться носом в плоский живот. Низ живота снова тянет, и в отместку парень зубами дергает за оранжевый шнурок на штанах, трется щекой о чужой член, шумно, жадно и жарко выдыхая в грубую ткань.       — Зато в моем — было. — Саша заботливо проводит большими пальцами за ушами, гладит волосы, вновь очерчивает линию от уха до подбородка и мысленно убеждает себя, что, будь такая возможность, на него бы смотрели снизу вверх, пронзительно и долго. Член напрягается под тканью белья, приподнимается навстречу искусанным и краснеющим губам, от чего рука сама цепляется за край стола, что так кстати оказался за спиной. То, как Тема наугад, словно котенок, тычется носом в пах и оттягивает зубами край одежды, дразнит только сильнее, и кажется, что все тело тает в пьяной дымке. Приходится самому помогать снимать с себя штаны и белье, чтобы не отсрочивать понапрасну желаемое. Артем проводит губами от основания и сразу прижимается экспериментальным поцелуем к головке истекающего члена, в качестве награды за старание вырывая сладостное шипение из тяжело вздымающейся груди. Он ловко обводит языком вокруг, надавливая кончиком на уретру, втягивает в себя, продолжая играться и не торопясь вбирать в рот. Саня тянет его за волосы так резко, чтобы заметить, как Темины ноздри раздуваются от недовольства, ясно давая понять, что спешка ни к чему. Бархатной кожи касаются все так же губами, игриво задевая кончиком языка в отдельных местах, чтобы потом широко облизать, впуская в горячий рот и то насаживаясь до упора, то выпуская вовсе. Язык умело кружит вокруг и вдоль, иногда подставляя щеку к головке, смыкая губы. Сверху тянется хриплый и довольный вздох, застывший на грани между стоном и хрипом, от чего колени дрожат сильнее обычного. Пальцы сами вплетаются в волосы сильнее, помещая на затылке всю ладонь, надавливают, чтобы внизу послушно взяли до упора. По члену проходит слабая вибрация от легкого дребезжания связок, а среди рваного дыхания едва можно различить чужой тихий стон. Артемий послушно принимает член полностью, скользя пухлыми губами вдоль горячей плоти, набирая темп, плотнее обхватывая губами и подводя к самой грани. Саша снова прижимает к основанию, грубо сжимает чужие волосы и кончает, когда чувствует, как вновь вибрируют связки.       Когда Артем отстраняется с характерным звонким и влажным причмокиванием, помещение тут же наполняет короткий, но громкий полустон, теряющийся в рваном вздохе. Литвинова это даже возвращает в реальность, заставляет распахнуть пошире глаза, шумно вздыхая и чувствуя, как по телу медленно разливаются волны приятной усталости. Взгляд его скользит по бледным плечам, покрытым испариной, что заходятся в сладкой истоме. Осознание приходит не так быстро, только после того, как глаза сквозь темноту замечают дрожащие колени и тишину снова рассекает сдавленный полустон. Интерес вкупе с легким возбуждением снова затягивается узлом в животе и, оттолкнув мысль закончить побыстрее, он тут же поднимает Афанасьева на ноги, укладывая на стол спиной.       — Ебанешься, — тут же на выдохе выдает Тема, — вот только не говори, что ты, блядь…       В его тоне не слышно вопроса, Артем и сам догадывается, что просто так все закончиться не может. Завершить фразу тоже не получается, он снова вздрагивает и уже разочарованно вздыхает, запрокинув голову назад.       — Ну мы же не можем так просто закончить, когда тебя настолько сильно ведет от удовольствия? — Александр ведет кончиками пальцев по шее, обводит ключицы и плечи, что снова предательски дрожат. Вопрос звучит издевательски наигранно, над самым ухом. Он губами его касается, ведет до приоткрытого рта и невесомо целует, едва оставляя след. Снова хватает только на разочарованный вздох и бессвязное чертыхание; сил сопротивляться нет, да и в поглощающем тумане желания и не хочется. Хочется прикосновений и разрядки.       — Как я могу тебя оставить без внимания, когда ты передо мной весь дрожишь от желания с крепким стояком в штанах? — Саша рукой опускается ниже, проводит под грудью, привычно очерчивает впалый живот и мышцы пресса, задевает через джинсы возбужденный член, довольно смакуя полученный стон, и оставляет руку на бедре, нежно поглаживая.       — Но не переживай. Все до тех пор, пока ты не начнешь меня умолять дать тебе кончить.       Артемий вбирает в себя побольше воздуха, смакуя в голове суматошные подозрения, что именно его ждет, но перед глазами темнота, и кожа его — словно оголенный нерв. Любая попытка ясно сформулировать мысль проваливается, мозг хватается за ощущение чужого веса и прикосновения рук. Сил прижаться нет, но плечи все так же рефлекторно подаются вперед, когда Саша ведет рукой вниз, по внутренней стороне бедра, очерчивает прямую мышцу для желаемой реакции, что следует незамедлительно. Он осторожно нащупывает необходимое место, прекрасно зная, что найти его всегда трудно, оно неявное, будто бы небольшая уязвимая линия. Когда же средний палец скользит в нужном месте, Артем судорожно подгибает ногу к себе, шипит и дергается всем телом, ощущая, как ноги до боли сводит в судорогах, и лишь потом млеет от сладкого чувства. Над ухом тянется глухое и утробное, такое привычное «о, да», утопающее в хитрой широкой улыбке. Ее не сдерживают и когда скользят ниже ключиц, когда целуют грудь, прихватывают губами, а потом прикусывают левый сосок, невзначай прикоснувшись к нему кончиком языка.       Если бы у Афанасьева были свободны руки, он бы обязательно закрыл себе ими рот, чтобы так громко не стонать под звон стеклянных окон и довольный смех. Приходится силой заставить себя замолчать, до боли прикусить губу, прежде чем снова почувствовать, как языком проводят по чувствительным соскам, чуть оттягивают зубами. Второй полустон похож на клокочущий рык, а когда рука вновь скользит по бедру, то остается лишь жалобно хныкать сквозь стиснутые зубы.       — Саша, твою ж… — воздуха договорить не хватает, Артемий снова прогибается в спине, то ли случайно, то ли намеренно ударяясь затылком об стол. На глазах выступают слезы, а щеки и уши горят, как на полуденном солнце.       — Да? — Голос у Литвинова притворно заинтересованный, будто и не он вовсе следом целует нежное место под грудью. — Ты что-то сказать хотел?       Возбуждение перерастает из отчаяния в злость, от чего руки дергаются и тянут веревку, стирая кожу на запястьях. Рваное дыхание смешивается с шипением и рыком, легкими полустонами, но места для слов там не находится.       — Тебе только нужно попросить, — тон у него снисходительный, а голос совсем близко; в следующий же момент губами можно ощущать Сашины, мягко целующие, — или еще рано?       — Развяжи мои блядские руки, иначе я тебе плечо до крови прокушу и даже не побоюсь получить в еблет, — Тема стискивает зубы и шипит с глубоким вздохом, — и дай мне, сука, уже кончить, умоляю, блядь!       Шнурок на запястьях слабеет в момент и, почувствовав свободу, Артем тут же хватается за Сашины плечи, впиваясь ногтями в кожу, прижимается ближе и царапает от плеч до спины, когда чужая рука стягивает свободные джинсы с узких бедер и тут же ложится на его стояк. Усилий нужно немного — он почти сразу кончает, рыча в плечо и впиваясь в чужую спину с остервенением, чтобы потом отпустить и упасть спиной на громыхающий стол.       — Ну и как, проигрыш? — Александр с наглым интересом заглядывает в полузакрытые глаза, выводя на вздымающейся груди лишь ему одному известные узоры. Он снова улыбается, так же хитро и довольно, а янтарные глаза или светятся в темноте, или блестят еще ярче обычного.       — Ой, Саня, — воздуха говорить не хватает, — иди нахуй.       Метод наполняет громкий смех. За окном видно утреннее зарево — значит, спать осталось ничтожно мало времени, а сигарет на утро больше не осталось.