Путь длиною в милю

Когда я спускаюсь на кухню утром, Пит сидит возле нее за столом, на котором разложены краски, и показывает, как лучше нарисовать. Я останавливаюсь на пороге и наблюдаю за ними. Он проводит рукой по ее темным волосам, спутывая их, а она, смеясь, бьет его карандашом по руке. Когда они замечают меня, она быстро прячет рисунок за спину. Она собирается спрыгнуть со стула, но Пит говорит ей: — А как же поцелуй лучшему папе? Она быстро клюет его в щеку и убегает. Пит кричит ей в след, делая обиженное лицо, что припомнит ей это, когда она захочет новую игрушку. Но я знаю, что он ее купит. Он всегда их балует. У него все еще обиженное лицо, когда я подхожу к нему и обнимаю его сзади. — А как на счет моего поцелуя? Может я смогу помочь? Он поворачивается, и его руки оказываются на моей талии, забираются под футболку. Он проводит холодными пальцами по моей пояснице, и я дергаюсь, а Пит начинает смеяться. Затыкаю ему рот поцелуем. Внутри меня разливается обжигающее чувство; оно проходит по всему телу, до самых кончиков пальцев. Я целую его, растворяясь в этом чувстве. Целую забывая обо всем кроме нас двоих и нашего настоящего. Нашего. Мы выжили, но не забываем тех, кто погиб. Мы любуемся закатом, но помним о них. Любуемся закатом вместе с нашими детьми, но не говорим им, почему наши глаза слезятся при новых письмах из Дистриктов. Мы выжили, но не забываем тех, кто погиб. Их кости покоятся на полях сражений. Никто не покажет по телевидению, как выгребали трупы из Капитолия, но никто и не скажет вам точное число жертв. Никто и не скажет скольких лиц искаженных от ужаса, с широко распахнутыми глазами, он видел. Грустных моментов становится меньше чем веселых, но они не исчезают. Мы целуем наших детей перед сном, шепча им разные глупости, а про себя молимся, чтобы не наступила новая война. Война с новым ужасным лицом. Это рана никогда не затянется. И не должна затягиваться. Мы вместе проходим наш собственный путь. Путь длиною в милю.