Кружок макраме

***

— Нет, Мих, че-то херня какая-то, — протянул Князь. — Да ниче не херня, погоди ты! — Горшок затянулся еще раз, выдохнул дым носом, и затушил окурок в пепельнице, что стояла на полу, у его матраса. То, что Миха еще и курить умудрялся в процессе, вообще выводило Андрея из себя. Он значит тут сидит, ждет пока Миша наиграется, а этот говнюк еще и перекуры себе устраивал. Андрей заерзал на костлявых Михиных бедрах, повел затекшими плечами и вздохнул тяжело. Горшок, шлепнув его звонко по бедру, одарил беззубой хитрой лыбой и заговорщически подмигнул. — Да не боись, епт, я изучал вопрос. О, Андрей уже понял, что Горшок изучал вопрос. Как и со всеми вещами, где Миша углублялся в вопрос и изучал там что-то, он становился до боли дотошным. Увлекся, да. А Андрей уже битый час рассиживает на его бедрах в одних трусах, и ждет, когда Горшок с божьей помощью, тремя повторяющимися крепкими матами и не менее крепкими красными веревками соорудит в конце концов то, что он там пытался. Миха подергал у него под ребрами, потянул за конец веревки где-то за спиной, под лопатками, и она врезалась Андрею еще сильнее в предплечья. Весело, охуеть можно. — Ну, — довольно оглядел его Миша, — Красота. Андрей опустил голову, прижался подбородком к груди, силясь разглядеть, что за шедевр там занял столько времени. — Ты звезду анархии сделал? — Ага! — Миша любовно облапил его взглядом. Точнее не его, а звезду, красующуюся у Андрея на торсе. — Ты охуел? — втянул со свистом воздух Андрей. — Тихо ты, епт, — Горшок придержал его за бедра, пока Андрей пытался сползти с этого придурка, и, если че, готовился отбиваться от него ногами, — Да красиво же получилось, ты погляди в зеркало. Андрей скатился с него, поморщился от собственного веса, который давил на связанные сзади руки, а потом перекатился на живот и подтянул колени к груди, пытаясь встать на корточки. Задницу-то он оторвал, а вот как туловище в вертикальное положение привести? Князь выдохнул протяжное «бля-я-я-я» в подушку, а потом на его плечо опустилась ладонь и рывком подняла вверх. — Смотри, задохнешься ведь, — хохотнул гулко Миша над его ухом. Андрей задумался, а не пнуть ли его прямо вот сейчас. Но помощь принял. Отпинать он его и потом сможет. Когда развяжется, оденется и обуется. В гады. Они у него классные, с металлическими шипами в подошве. Горшок помог ему встать, придерживая за плечо. И подвел к зеркалу. Поверхность мутная, а в комнате не так чтобы очень светло. Несмотря на белые ночи за незашторенным окном. — Вот, — Миша взмахнул рукой вдоль Андрея, с гордостью демонстрируя свою работу, — Как тебе? — Криво, — Андрей скептически оглядел себя. Веревки. Перекосоебившуюся звезду. И потянул локти в стороны. Веревки, словно Миша их и не завязывал бесконечными узлами, разошлись и ослабели, прямо на глазах довольного, как у вурдалака, который нашел свежий трупик, Михи. — Эй-эй, ты чего творишь-то, Князь! — возмутился Миша. Обиженно и строго, как маленький ребенок, поглядел на него, — Я вообще-то старался. — Вот это вот, Миш, — Князь стянул сползшую конструкцию с одного локтя, освободил руку и за один рывок избавился от веревок, — Не связывание нихрена, понял? Изучал он. — Изучал! — повторил Миша, оглядывая брошенные на пыльный паркет веревки с таким потерянным видом, словно они лично его предали. А когда Андрей взялся за свою футболку с логотипом The Cure, вскинулся, — Куда ты? — Туда, где на мне не будут паршивое макраме плести, — ответил Андрей спокойно, натягивая одежду через голову. От ткани пахло вчерашним перегаром и сигаретным дымом. Отстой, а ему еще до дома в этом плестись. — Да ладно-ладно, Андрюх, — Миша подкрался к нему сзади, когда Андрей наклонился за джинсами, — Ну куда? — Сказал же… И его предательски толкнули в спину. Снова оказавшись на матрасе, Андрей цокнул в подушку. Подождал с мгновение. Сверху никто не навалился. Ну и черт бы с ним, решил он, и перевернулся на спину. Миха нависал сверху, со своими веревками чертовыми. — Нет, — отбрил Андрей, показывая пальцами на красные мотки, — Больше я не дамся. — Не дастся он, — фыркнул Миша и уселся на него сверху, — Кто у тебя спрашивать будет, Княже? Андрей взбрыкнул, попытался коленкой засадить Михе под зад, чтобы сдвинуть, но тот остался незыблем, как долбанная александрийская колонна. — А без веревок нельзя? — поинтересовался Андрей, притихнув. Поглядел многозначительно на Горшка. Тот выпрямился. Хлопнул глазами. — В смысле? Сам же попросил, — Миша потряс зажатыми в кулак веревками в воздухе. — Ну, не вкатило, — поделился Андрей. Он вообще как-то не так себе это представлял. Он не планировал здесь кружок макраме для умственно-отсталых дошкольников устраивать. Он потрахаться пришел. Миша оглядел его внимательно. Прищурился. А потом поднялся на коленях, уперев их по бокам от бедер Андрея. — Переворачивайся. — Я же сказал, Мих, давай не будем, ну, — Андрей устал. И ладно, он был чуть-чуть очень сильно разочарован экспериментом. И этой кособокой звездой. И еще больше тем, что Мише просто весело. А Андрею вообще нет. — Теперь по серьезке будет, — пообещал Миша, — Поворачивайся. Андрей вздохнул, закатил глаза, но все равно повернулся на живот. Неловко, стаскивая скомканную простынь гармошкой. — Ну? — спросил он, когда ничего не последовало. — Руки сюда давай, «ну», — пробормотал Миша. Андрей протянул руки, чтобы Горшок их связал. Наверное, Горшок собирался их связывать, а не выплетать у него там очередную звезду. — Да выше, выше давай, — пробормотали сзади, — Согни в локтях. Андрей недовольно выдохнул в подушку. Душно. Накурено. Стоял густой запах вчерашней попойки. И непонятно, чем тут Горшок еще занимался. И когда в последний раз простыни менял. Андрей вытянул руки подальше и повыше, согнул в локтях, как попросили, и теперь сам себе напоминал какого-то нафаршированного цыпленка на новогоднем столе. Слава богу, ему хотя бы лимон в жопу пихать не собирались. Андрей на это надеялся, по крайней мере. Веревка скользнула выше, по его предплечьям, от запястий вверх, Андрей недовольно оглянулся через плечо, зыркнул на Мишу. Тот с опять сосредоточенным ебалом что-то там планировал, разглядывал, пытался примериться к такой непростой задаче. Андрей просто попросил его связать. Не строить ракету для запуска в космос. Не изобретать лекарство от рака. Просто, черт подери, связать. С этим даже школьник справился бы! — Ну, долго еще? — Андрей уже и энтузиазма особого не испытывал, и член, кажется, упал. Нет, когда час назад они еще чуть-чуть пьяные, уставшие после бара, завалились в квартиру к Мише и собирались это сделать — оно казалось самым смешным и веселым дерьмом на планете. Новым, интересным, возбуждающим. И Миша готовился. Вроде как. — Да подожди, Андрей, — очень серьезно и четко выдал вдруг Миша, отмахнувшись от него. Андрей покосился на него и отсюда, с такой-то неудобной позиции, он видел Мишу лишь чуть-чуть, как-то размазано и косо. Судя по лицу, опять дичь какую-то придумывает. А потом первый виток лег вокруг локтей, под сгиб. Андрей нахмурился. Пошевелил запястьями. Они были свободны. — А чего высоко-то так? — поинтересовался он. Миша только промычал над его макушкой что-то невнятное, вроде как похожее на «увидишь». Второй виток лег ровно поверх первого. Виток, виток, еще виток. Веревка, слой за слоем, круг за кругом, обвивалась вокруг его локтей, даже не пытаясь как-то стянуться, закрепиться потуже. Андрей лежал, разглядывая обшарпанные обои на стене перед своим лицом. Доверься, блин, Горшку. Но он уже доверился. Он бы Горшку жизнь свою доверил. Пусть практически все вокруг посчитали бы его сумасшедшим. Что уж о жопе-то говорить. Правильно? Миша закончил обматывать, а руки Андрея все еще казались слишком уж свободными. Веревка висела на нем не туго, лениво. Андрей хотел уже возмутиться, или из вредности развести руки в стороны, но Миша завел конец веревки между его локтей, которые не сошлись бы, как бы Миша их ни стягивал. Обмотал поперек петель, и веревка наконец стала туже ощущаться между локтей, впиваясь в кожу. Миша стягивал, просовывал, снова стягивал, и в конце концов все-таки затянул узел, что-то там пошаманил немного, еще чуть-чуть. — Вот так, — горячий шепот Горшка опалил его лопатки через хлопок футболки, — Все хорошо. Андрей выдохнул в подушку, подергал руки в стороны. Крепко. И это крепко вдруг отдалось у него внизу живота, под пупком. — Ну, как тебе, Княже? — Миша выдохнул ему в затылок, заставляя волосы пошевелиться. Андрей, все еще переваривающий это протяжное «все хорошо», сглотнул шумно. — Нормально. — Вот и отлично, видишь. А ты сомневался, — Миша расхохотался и хлопнул ладонью Андрея по спине, тут же испортив впечатление, — Я же говорил: я изучал вопрос. Андрей чувствовал, что лицо горит. Щеки, налившиеся кровью, зудели. В комнате душно, а Миша вообще-то тяжелый. Совсем-совсем не легкий, если спрашивать самого Андрея. Пусть он и сам набрал прилично за последние годы. Миха все еще был Михой. Огромная детина, черт бы его побрал. От дыхания наволочка подушки нагрелась, и теперь, когда Андрей снова отвернулся и прижался к ней ухом, она отдавалась теплом обратно в его не менее горячее лицо. Миша все еще сидел на его бедрах, как царь горы, и разглядывал связанные локти Андрея, словно там что-то невероятно новое можно было увидеть. Андрей ничего интересного в своем положении не видел. Может, все это, со связыванием, с веревками, и не его тема вовсе. Может, не стоило и предлагать. На улице было серо, как всегда, в Питере летом. Влажно и душно. А распахнутые окна не особо помогали с этой духотой, потому что выходили все на одну сторону и во двор. Никакого тебе ветерка, никакого сквозняка. Андрей покосился на Мишу. Пригляделся к нему. И чего он разглядывает? — Слышь, Княже, — завороженно, тяжело сглотнув, и не отрывая взгляда, начал Миша. Не своим голосом, каким-то хриплым, срывающимся, — А так даже лучше, чем со звездой. Андрей поднял бровь. — И что ты там сделал, чудила? Очередной шедевр для кружка макраме? Миха глянул на него быстро, остро. Его темные глаза в глубком сумраке лихорадочно блестели. — Ничего не делал, че я, дурак что ли? Сказал же, по серьезке в этот раз. Андрей недоверчиво хмыкнул. — А чего пялишься тогда? — спросил он. Миша посмотрел на него как-то затравленно, исподлобья. С вызовом. — На тебя смотрю. Здесь жарко, решил Андрей, чувствуя, как его лицо наливается румянцем еще сильнее. Невыносимо жарко. Просто ужасно. Простынь под ним, и футболка тоже, кажется, уже напитались потом и липли к коже. Андрей сглотнул пересохшим горлом. Одно дело ебаться с Михой. Ныкаться в трясущемся автобусе на задних сиденьях и, пока все остальные спят, в темноте по-тихому целоваться, выкрадывать эти поцелуи. Воровать их у напряженного гастрольного графика. Или бухать где-то всю ночь, чередуя дешевые бары с дорогими и даже пафосными, залетать в рестораны на Невском, будто они приходили сюда каждый день, а заказывать только воду. Мчаться по Московскому проспекту на такси через белые ночи, разглядывая как рыжее солнце золотит самые верхушки сталинок, пытаясь зацепиться на небе еще на чуть-чуть. И смеясь вваливаться в Мишину квартиру, чтобы все еще немного пьяными упасть на кровать, связать Андрея и поебаться. И совсем другое — вот это. Вот эти вот Мишины чертовы «На тебя смотрю», будто Андрей тут лучше его внезапного увлечения макраме. Лучше лекций о том, как классно будет при Анархии. Лучше, чем все, что увлекает Мишу обычно. Держать Мишино внимание, находиться в его центре — это как-то совсем по-пидорски. Странно. Будто бы им снова было по шестнадцать и Миша разглядывает его рисунки, охая и вздыхая над каждым. Андрей сейчас и припомнить не мог, что такого особенного было в его рисунках, раз Миха такие оды им воспевал. И не мог припомнить, когда Миша в последний раз так на него смотрел. И вообще его хвалил. Слишком давно, подумалось Андрею отстраненно. Это как жить в очень долгом и не очень счастливом браке. Когда ты внезапно, двадцать лет спустя, во время завтрака смотришь на человека и понимаешь, что знаешь его наизусть, и когда-то был ужасно влюблен, но сейчас вы выросли. И ты все еще его любишь. Но уже не так как-то. Дурь какая, — отмахнулся Андрей от собственных мыслей, — Какой еще несчастливый брак, блин. Миша продолжал смотреть, Андрей все сильнее нервничал. И поэтому срочно нужно было перевести тему. Чтобы это признание, этот Мишин взгляд, канули в небытие. Забылись, стерлись за чем-то физическим, телесным. Это — огромное, непонятное, больше самого Андрея, его песен, его картин, группы, их самих и всего, что между ними происходило, теперь расстелилось по воздуху. Утрамбовалось в Мишину спальню, заполнило каждый уголочек, каждую полку в Мишином шкафу со шмотками, заполнило пепельницы, пустые банки из-под пива, залезло в карманы, пробралось под одежду. Сменить тему. Срочно. — Так, — Андрей поерзал под ним, — И что, будешь смотреть просто? Миша оскалился, продемонстрировав дыру в передних зубах. И подскочил, слез с него, оставив Андрея хватать воздух на продавленном матрасе. Почему он не стянул футболку, когда снова оказался в лежачем положении? Теперь, со связанными руками, он от нее не избавится. Рядом с бедром Андрея что-то упало на матрас, холодя кожу стеклянным боком. Вазелин. Лучший друг, когда у тебя мозоли на пальцах после нескольких часов игры на гитаре. И он сам, и Миха, и Балу — все таскали по паре склянок, то в карманах, то в чехлах для гитар. У Михи, вон, в холодосе лежала запасная. Миша снова уселся, в этот раз не нагружая Андрея всем своим весом. Просто навис над ним, схватил склянку, погрел в ладонях. — Задницу подними, — бросил Миша отвлеченно, открутил крышку. Та отлетела в сторону, а за резинку его трусов ухватились, потянули их вниз. Андрей поднял бедра выше, уперевшись коленями в матрас, — Вот, молодец. Андрею хотелось лягнуться, как следует. Чтобы Миша не смел так покровительственно тут расхваливать. Но если поднимет ногу, точняк навернется. Миша, насколько Андрей мог видеть краем глаза, снова оглядел его, пристально. И уложил пальцы на его ягодицы. Не сжимая. Просто положил ладони. Горячие, сухие. От этого жара по коже Андрея побежали мурашки. Он ощущал прикосновение так, будто бы Миша не едва прикасался к коже, а держал его, якорил на месте. И этот небольшой контакт кожа к коже — единственное, что делает Андрея реальным. Миша чуть-чуть сжал пальцы, царапнул короткими ногтями кожу, разгладил поднявшиеся светлые волоски ладонями, будто пытался прогнать мурашки. — Холодно? — спросил, словно его ебало. — Жарко, — ответил Андрей, не задумываясь. Вильнул бедрами, — Давай уже, чего смотришь. Синеватые сумерки белых ночей, почти предрассветные, окрашивали комнату в какой-то нереальный оттенок. И кожа у Михи была синюшно-бледная. И казалось, зарябит вот-вот, как те передачи в перестроечную эпоху по телеку. Миша зачерпнул двумя пальцами вазелин, зачем-то растер его между ладоней. Андрей вскинул бровь, хотел было уже прокомментировать такую трату важного продукта, когда его взяли в обе руки, сразу, без предупреждения. Одна ладонь сомкнулась вокруг основания, а пальцы второй, сложенные тугим кольцом, туго, остро и недостаточно прошли от основания к головке, практически массируя его стояк по пути. С Мишей всегда было так. Остро. Почти больно. Недостаточно. Андрей подавился воздухом, громко, на грани стона. Уткнулся лбом в подушку, переместил вес на плечи и раздвинул ноги пошире. Затекшие колени разъехались по влажным простыням в стороны. — О, а я еще думал в следующий раз кляп попробовать, а он не нужен, ты сам затыкаешься, — Миша звучал довольно, словно сформулировал, блин, закон всемирного тяготения. Самолично. И вообще, сыграл какую-то шутку века, во всем преуспел. Слишком, сука, довольно для человека, который всего лишь держит чужой член в руках. Андрей поводил кистями, а потом беспомощно расслабил их, поняв, что ничего не получится. Освободиться не получится. Пальцы Миши, скользкие от вазелина и его, Андрея, смазки, держали крепко, притягивая обратно, к земле, пока его перегруженный ощущениями мозг уплывал, кажется, куда-то вверх. Те остатки алкоголя, что еще не выветрились, вдруг шибанули в голову. Будто он не бухал всю ночь, а только начал. И это чувство легкости и в то же время тяжести захлестнуло его. Он дернул было бедрами навстречу пальцам, но Миша шикнул на него: — Стой ровно, Княже, че делаешь-то? Еще завалишься, того и гляди, ну. И Андрей, вытянув протяженное «еба-а-ать», через зубы, замер. Пальцы Миши двигались медленно. Ме-е-едленно. Слишком неспешно. И слишком крепко держали. — Уебок, блять, да ты долго собираешься?..- не выдержал Андрей, поднимая голову от подушки. Взмокшая, растрепавшаяся челка, вздыбилась и лезла ему в глаза. И он оборвался посреди фразы, вместе со своим протестом и призывом, когда ладонь переместилась от основания члена на ягодицу. Два пальца, которыми Миша по пути зачерпнул еще вазелина, теперь кружили вокруг его входа, почти неощутимо, даже не надавливая. Будто бы они здесь, но не здесь. Раздразнивая его нервные окончания, не совпадая по ритму с движениями на члене. И это выводило Андрея из себя. Выводило до какой-то иступленной невозможности. До ощущения зуда под ребрами. — Мих, если ты не вставишь, прямо сейчас, я тебя отпинаю, — собрав последние силы в кулак, сообщил ему Андрей, принципиально ровно и спокойно. Чтобы до Миши точно дошло. До Миши никогда не доходили ни оры, ни истерики. Только спокойные рассуждения. Только максимальная бесстрастность, на грани безразличия. Даже если Андрей сейчас готов был орать благими матами, от самого дна легких, на этого дебила. И в этот момент Миша решил, что время пришло. Андрей поперхнулся воздухом, когда первый палец, туго и горячо, вошел в него. Втянул воздух через сжатые зубы. Ничего нового. И это жжение при растяжении было привычным, приятным. Если бы не то, что ему уже дрочили тут минут десять и он ждал не мог дождаться, когда Миша перестанет валять дурака и вставит ему уже. Его мышцы рефлекторно сомкнулись вокруг Мишиного указательного пальца, а потом медленно, через усилие, расслабились. Андрей выдохнул, кивнул, отирая пот со лба о наволочку. — Давай следующий. — Торопишься, Андрюх. — Да похуй мне, — голос Андрея уже срывался, — Следующий давай. Он чувствовал себя максимально беспомощно. Неподвижно. Без возможности как-то ускорить процесс, подогнать Миху, заставить двигаться. Но, слава богу, блять, не пришлось больше подгонять. Он послушно вставил второй палец, аккуратно и неспешно. Помедлил с мгновение, а потом так же осторожно, не делая резких движений, развел пальцы в сторону. Он, специально же, сука, издеваясь, избегал того места внутри Андрея, которое каждый раз будто бы запускало фейерверки у него под веками. Только растягивал. Медленно, методично, с расстановкой. При этом продолжая будто бы бездумно, крепко ему дрочить. Его пальцы так и не изогнулись, так и не коснулись простаты. И Андрей даже порадовался, потому что ему казалось, что если Горшок сейчас хотя бы легонько, хотя бы кончиками пальцев проведет по железе, то Андрей в ту же секунду кончит. — Готов, Княже? — спросили сверху. Пальцы вынули. Миха бездумно оттер их о простыни. Андрею было плевать, он сжимался вокруг пустоты и готов был уже выть на одной ноте. Кивнул. Потому что не мог говорить. Он вроде не стонал, не кричал. Но горло болело так, словно отшарашил весь концерт в одного. Он полностью лежал на плечах, кажется, превратившиеся в желе колени и не держали толком. Губы и рот пересохли, и все горло, до самого дна легких. — Давай, давай, давай, — его губы беззвучно двигались, и он сам не понимал, слышит ли Миша что-то. За шумом в ушах он и сам не знал, говорит ли. Сердце билось у него, кажется, под самым кадыком. Плечи и руки затекли. Спина болела от неудобной позы. Поясница, колени, мышцы на бедрах мелко-мелко тряслись. — Сейчас, — Миха вжикнул молнией на ширинке своих джинсов, пристроился сзади. И Князь довольно выдохнул, почувствовав, как к нему прижимается горячий член и влажная головка. Опять стук стеклянного бутылька, Миша быстро размазал вазелин по длине, пристроился ко входу. И замер. Андрей недовольно замычал, потерся занемевшим лбом о подушку и поглядел через плечо. Миша, лихорадочно и радостно разглядывая его, посмотрел в ответ, поймал его взгляд и сказал. — Держись. Ладонь Миши сжалась на веревках, на том самом узле между его локтей, который Миша наворачивал. И Андрея потянули вверх. Он неловко оторвался от матраса, замер в воздухе, не понимая, он сам себя держит, или его держат. Если он упадет, будет не больно. Подушки все-таки. Но Андрей не думал, что у него хватит сил подняться если что. Миша склонился к его уху, его горячая шершавая ладонь заскользила по плечу Андрея, вверх, вверх, вперед. Пальцы перекочевали ключицу, прошлись по ней невесомо и сомкнулись на горле. Андрей охнул, пальцы сжались сильнее. Он расслабился, повис на веревках. Те впились в кожу сильнее от натяжения, но Миха держал его, полностью. От связанных за спиной рук до шеи. И в тот момент, когда пальцы Миши сжались еще крепче, не перекрывая полностью, но серьезно усложняя доступ воздуху по дыхательному пути, Миша наконец соизволил войти в него. Ровным, четким движением, в один толчок до основания, и как только Андрей почувствовал, что член проезжается по его простате, он внезапно громко для собственных ушей застонал. — Нравится? — прорычал Миха ему на ухо, прикусывая клыком самый верх раковины. Он почувствовал, как Горшок зарывается носом в его волосы, вот там, за ухом, почти на затылке, и делает глубокий вдох. А потом продолжает довольно, — Я вижу, что нравится. Андрей и хотел бы послать его нахуй, но у него перед глазами все было темным-темно, и только яркие точки плясали. Он зажмурился покрепче, сжался вокруг Миши, а в ответ получил сжавшиеся крепче пальцы на шее. Его лопатки чуть-чуть сводило судорогой, колени едва держали его вес, и он уперся вперед, всей шеей, в ладонь Миши, пытаясь уместиться между ладонью на веревке и ладонью на шее. Сглотнул, почувствовал кадыком пальцы, и толкнулся назад. Между ладонями и членом. И горячими бедрами Миши, которые прижимались к его ягодицам. Горячо и жарко, душно. Словно он вляпался во что-то очень липкое и сладкое, и не мог выбраться. Не хотел выбираться. Миша встретил его толчок на полпути, подался вперед, еще раз. Еще. Толчок, толчок. Пальцы сжимались с каждым разом все крепче и крепче. Чуть-чуть ниже кадыка, не вдавливая его в глотку, а сжимаясь вокруг. Андрей распахнул рот, как выброшенная на берег рыба, задыхаясь, ловя губами воздух, он снова открыл глаза и вытаращился перед собой. Пальцы Миши сжимались крепче и крепче. Изучал вопрос, да? Его член, все еще не получавший достаточно внимания, истекал смазкой, прижатый в напряжении к животу, даже несмотря на тяжесть от налившейся крови. И Андрей так явственно ощущал отсутствие прикосновения, что это было даже не нормально. Невозможно чувствовать не-прикосновение так, будто оно есть. Но Андрей чувствовал. Голова кружилась, в ушах шумело, и шумело, словно накатывающие волны прибоя, бьющиеся о камни. Вшуууух, пальцы сжимались все сильнее, белые вспышки удовольствия перед глазами каждый раз, когда Михин член проезжался по его простате, вшуууух, снова шум в ушах. Воздух все еще проходил между зажатым горлом, все еще проникал, но его было недостаточно, и он видел перед собой уже только точки-точки-точки, расползающиеся, как бензиновые пятна в лужах. — Мих, Миха, — прошептал Андрей и облизнул пересохшие губы, — Я сейчас, Мих. Миша разжал веревку, плавно опустил Андрея на кровать, схватил за бедро и перевернул, чтобы лицом к лицу. Сжал пальцы покрепче на шее, и вошел снова, глубоко, полностью, под новым углом, и Андрей поперхнулся воздухом, которого и не было уже давно в легких. Засвистел сипло, хватая пересохшими губами влажный воздух. Миша наклонился к его лицу ближе, заглянул расширенными зрачками Андрею прямо в зрачки. Как сумасшедший. Андрей всхлипнул, вздернул бедрами. — Мих, Миха, — просипел он. Слова отказывались складываться в предложения даже в его голове. Каждый толчок отдавался острым наслаждением прямо в мозг, в котором не хватало кислорода. Прилившая к щекам кровь зудела под кожей, и Андрею казалось, что он чувствует каждой клеточкой отдельно, каждым нервным окончанием. Мишу, всего, вокруг него, на нем. Миша прижал его шею ладонью посильнее, а другой рукой съехал под коленку, прижал ее к своему боку, пробурчал: — Если слишком, постучи коленкой трижды по мне, понял? — и толкнулся еще глубже и сильнее. Андрей закивал, и еще раз, и еще разок. И его глаза закатились, устав держать зрительный контакт. Он прижатым членом чувствовал Мишин живот. Гладкую кожу, влажную от пота. Ему хватало лишь неловких, неритмичных движений по самому верху, по головке, чтобы выгнуться. Упереться затылком в смятую, мокрую от пота подушку. Всхлипнуть прямо Михе в рот. Тот сразу же придавил этот всхлип обратно, сминая губы Андрея, прикусывая клыками. За каждой вспышкой перед глазами, за каждым толчком внутри, за каждым ярким, острым фейерверком удовольствия, Андрей будто бы гнался за собственным оргазмом, и никак не мог его догнать. Воздуха становилось все меньше, и меньше. А Андрей все еще пытался ухватиться за это ускользающее. Словно он бежит от воздуха, за удовольствием, а от удовольствия к воздуху. И если ему удавалось перехватить кислорода, удовольствие убегало, испугавшись. Андрей уставился Михе в глаза. Все вокруг, кроме этих черных, диких глаз размывалось, темнело и будто слегка скатывалось в сторону, съезжало. Андрей толкнулся навстречу. И еще раз, Миша привстал, и то немногое трение, что доставалось еще члену, совсем исчезло. Андрей жалобно завыл. Миша глянул на него, и сжалился, наконец, протиснув ладонь между их животами. Взял член в руку, сжал крепко-крепко. А потом поинтересовался: — Если просто буду держать, кончить сможешь? Андрей вытаращился на него и мотнул головой. Одними губами пролепетав «нет-нет-нет». Миша прищурился. — Сможешь. Андрей толкнулся в ладонь, надеясь так получить трение. Но та крепко держала, не двигаясь с места. Миха толкнулся, Андрей толкнулся навстречу. Пальцы Миши словно обжигали, не давая того, что Андрею хотелось, и в то же время давая слишком много. Андрей задыхался. И казалось, что вот-вот он завоет, или в истерике забьется, если у него не получится. Он мысленно запричитал «Ну давай, давай же, ну». И почувствовал, что наконец попал. Нашел ритм. Толчок, толчок. Мишина влажная кожа, прижатые к мокрым простыням руки. Неудобная поза. Толчок. Мишины горячие пальцы на его горле. Толчок. Андрей завыл, задрожал, и вспышка удовольствия, как раскаленная пружина, раскрутилась от его пупка, вниз, вниз, по всем конечностям. Миша отпустил его шею, Андрей захлебнулся воздухом. В ушах загудело, прилила кровь к губам. И оргазм, словно волнами, с каждым вздохом, продолжал раскатываться, раскатываться, раскатываться по его конечностям. Снова и снова, с каждым вздохом, с каждым толчком. С Михой на одной волне, снова и снова. Андрей пришел в себя через добрых минут десять. Все еще на смятых простынях. Все еще с членом внутри. Он ошарашенно смотрел на высокий потолок, на побитую побелку. И не мог перестать хватать ртом воздух. Вдох, вдох, вдох. И один длинный выдох. Словно он шел по пустыне три дня и теперь пил, пил, пил, чувствуя, как раздувается желудок. И не мог остановиться. Воздух был такой свежий, вкусный. Будто бы морозный. Он вытянул руки из-под себя. Уже развязанные. И когда Миша успел? — Ну че, говоришь, не вкатило с веревкой? — пробурчал Миха в его плечо. — Я походу люблю тебя, — ответил Андрей, не моргая. Миша фыркнул. — Еще бы, блин, ты меня не любил. Андрей повернулся к нему, отодвинулся немного, чтобы заглянуть в глаза. Горшок смотрел весело. — Я изучал вопрос, помнишь? Андрей коротко облизнул губы. — Ага. Только родителям тебя надо было не на гитару отдавать, а на макраме. Горшок глухо заржал ему в шею, а потом прижался губами к коже. Нежно и как-то трепетно. — Давай только это, не убегай никуда. Вот так полежим, хорошо? — спросил он. Андрей поводил пальцами, проверяя, насколько они затекли. Прислушался к себе. А потом кивнул. — Хорошо, давай полежим.

***