Кружок макраме

***

Это очень просто, на самом деле. Если Миха ходит с довольным хлебалом который день и сверкает на тебя загадочно глазами, — ничего хорошего не жди. Правило, которым Андрей руководствовался с шестнадцати лет. Потому что Миха — это не про секретность. Миха — это про «хочу, делаем, прямо сейчас». Если Миха сдерживается, строит планы и что-то там думает такое в своей башке, что заставляет его лукаво лыбиться и разговаривать с Андреем на две октавы ниже, — словно он подмазывается, как выпрашивающий вкусняшку котяра, того и гляди замурчит и начнет обтираться о Князя лбом, — то это гарантированный, стопроцентный, беспросветный пиздец. Андрей приближение этого пиздеца чувствовал, кажется, физически. Всем телом. Как Мишины горячие взгляды, темные и нескрытные нихуя, сверлящие через лопатки прямиком будто бы в сердце. Кстати, об этом самом предательском сердце. Черт его дернул сообщить, что Андрей его, так-то, любит. Чем он думал в этот момент? Уж явно не головой. Он знал, что Миша знает. Знал, что это взаимно. А еще знал, что они такое не говорят. Не из-за того, что они панки дохуя и вообще, это как-то не по-мужски, сопли разводить. А потому что Миша большой ребенок. Выдавать ему такую информацию — все равно что снабжать оружием для манипуляций. — Ну, — Миха разулыбался беззубо и открыто, — Ты же меня любишь. Да, Княже? Андрей в ответ стиснул челюсти покрепче и в очередной раз подумал, что убивать лучших друзей как-то неправильно. Даже если в голове уже созрела пара-тройка идей о том, как выставить это за несчастный случай. Да-да, Горшок просто шел по улице, зацепился за развязанные шнурки на гадах и наебнулся через себя. Прямо на нож. А нож, так-то, шел по своим делам и не ожидал встретить Горшка в этот вечер. Если кого и винить, то шнурки. Когда мысль о ножах немного отпустила, Андрей втянул воздух поглубже в легкие, состроил на лице удивление, мол, «с чего это вы взяли, товарищ Горшенев?» и выдал простое: — Нет. Миша обиженно хлопнул на него глазами, нахмурился. И Андрею стало совестно. Они торчали на балкончике репстудии. Миша прислонялся к косяку двери плечом, и легкий ветерок развевал его волосы. Андрей все ждал, когда же его прорвет-то в конце концов, и вот, дождался. А Миха решил с вот такого вот захода начать. Любит ли он его, черт возьми. — Мих, клянусь, если это опять про кляп, — начал Андрей, уже понимая, что он сдается. Вот прямо сейчас, с потрохами просто сдается. И главное — Миха тоже понял. Вскинулся радостно, оглядел его свысока так и разулыбался еще шире. — Неа, — мотнул башкой, — Мне нравится твой голос. Андрей почесал зазудевшую щеку. Миша, блять, и его внезапные приступы откровенности. Хуй поймешь, говорит, чтобы приятное сделать, или просто так, потому что ему захотелось. Скорее второе. — Что тогда? — Андрею сегодня было лениво, и солнышко так хорошо припекало, и Миша был такой радостный последние несколько дней, что чего бы сейчас ни выдал, Андрей постарается принять эту хрень. Настолько спокойно, насколько сможет. Вроде и странно. Он знал, что Миха, по сути, подмазывает его. Понимал, видел. Что он сглаживает углы, спрашивает его мнение еще чаще, чем обычно. Даже по самым каким-то мелким вопросам. Понимал, но все равно поддался. Манипулятор, весело подумалось Андрею, бесстыжий манипулятор. Миха опять засверкал глазами, в них так и плясали огоньки радостного предвкушения. — Придешь сегодня? — спросил он, и коротко так, почти незаметно переступил с ноги на ногу. Андрей почувствовал, как брови съезжаются домиком в умиленном выражении. И почему, блин, Миша вообще вызывал в нем такие вспышки острой нежности? Придурок. — Ебать, конечно приду, — сказал он. Потому что Миша тут мялся, как школьник, приглашающий девчонку в парк за ручки подержаться. И у Андрея бы наглости не хватило отказываться, тем более, он действительно собирался прийти. Миша снова оскалился. — Хорошо, — кивнул, а потом пригрозил пальцем, — Только обязательно, емае, Андрюх. Слышишь? — Да понял-понял, обязательно. Миша довольный утопал обратно к пацанам, оставляя Андрея в одиночестве с только подкуренной сигаретой. В последний раз они были вдвоем в ту ночь, когда Мишу прифигачило звезду анархии из веревок на нем сплести. Почти неделю назад. В животе приятно потяжелело от предвкушения, а по ногам побежали мурашки. На лицо нагло полезла непрошеная лыба. Такая же счастливая, как у Михи. Андрей хмыкнул себе под нос. Ну они оба и придурки.

***

Первое, что Андрей заметил, когда приблизился к Михиному матрасу, — веревки. Второе — Миха стянул подушки ближе к зеркалу, разложив их будто бы в хаотичном порядке по полу. — Чего это ты? — указал на них Андрей, стягивая косуху. Солнечная погодка за окном сменилась на хмурую питерскую серость. По железному карнизу звонко барабанил дождик, и все стекла расчертило тонкими-тонкими полосками. Да так близко эти росчерки друг к другу были, что улицу и не разглядеть. От того Мишина спальня казалась более уютной. Вместе с зажжённой лампочкой на тумбе. Ее теплого, желтовато-охрового света не хватало на полноценное освещение, но ощущения чего-то родного, домашнего добавляло с избытком. — Это, — Миха посмотрел на подушки, — Да это потом, емае, ты внимания не обращай пока. Он махнул рукой, так старательно безразлично, что Андрей, наоборот, присмотрелся к горе получше. Вроде ниче необычного. — Ты раздевайся, чего стоишь, епт, — поторопил его Миха. — Раздевайся, — фыркнул Андрей, — Что, вот так сразу. И чаю не предложишь? — А тебе чаю хочется? — криво усмехнулся Миша, — У меня пиво есть только. Принести? Андрей мотнул головой. Неа. В этот раз ему хотелось трезвого сознания. Чтобы запомнить все четко, в деталях. В этот раз хотелось не через прикол, не через «ха-ха». Хотелось по серьезке, как Миха и говорил. Андрей скинул косуху на спинку стула, развернулся к Мише. Развел руки. — Давай, — сказал, показывая, что открыт к любым предложениям, — Выдавай гениальный план. — Да, — Миша потянулся к сигаретной пачке на подоконнике, вытряхнул одну, втягивая воздух сипло. Опять замялся, прокашлялся, — Он не такой уж и гениальный, на самом деле. Андрей вытаращился на него в притворном удивлении, прицыкнул языком. Вот так новость. У Михи и не гениальный план! Миша зыркнул на него исподлобья, окинул грозным взглядом, типа, знает, о чем Андрей думает. Андрей особо и не скрывал, поэтому только улыбнулся в ответ. Хули ты мне сделаешь? — Ты раздевайся, давай, — повторил Миша, и это как-то вмиг сбило с Князя игривое настроение. То есть, это не шутка была про то, что и чаю не предложит. Миха реально хотел, чтобы Андрей с порога все шмотье скинул? — Ты охуел? — спросил Андрей, вжикнув молнией на джинсах. Стянул их под пристальным взглядом Миши, скинул на матрас. Потянулся к краю футболки. Миша продолжал пялиться, — Что? — Смотрю, — ответил невозмутимо Горшок, водя бездумным взглядом вдоль Андреевских ног. А потом вскинулся снова к его лицу, сглаживая ощущение подъебистым, — Чего я не видел там? Князь пожал плечом. Это да. Но все равно, раздеваться посреди комнаты, самостоятельно, пока этот стоит и смотрит, как истукан, — странно, черт возьми. — В твою гениальную идею входит стриптиз? — пробурчал он, стягивая футболку через голову. — У тебя как-то не очень для стриптиза выходит, Княже, — расхохотался Миша. Андрей передернул плечами. Взгляд сверлил его через лопатки. Тот самый, горячий и странный взгляд. Миша был натурой увлекающейся. Андрей понимал. Но пока что-то ни гениальностью, ни весельем и не пахло. От лопаток вверх пробежала стайка мурашек, раскатилась волнами по плечам вниз, докатилась до пальцев и осталась на кончиках едва заметным покалыванием. Андрей вдохнул резко, как перед прыжком в воду, и стянул трусы, отбросив их ногой. Кусок ткани заскользил по паркету, внезапно далеко, чуть ли не до радиаторов под подоконником. — Доволен, бля? — поинтересовался он с наездом и сложил руки на груди, поворачиваясь к Мише, — Теперь я чувствую себя полным долбоебом. Потому что он стоял тут, голый, посреди комнаты. Как хуй на именинах, не к месту. Напротив полностью запакованного в одежду Михи, прижимающегося задницей к низкому подоконнику. Он смолил, не отрывая фильтр от губ, щурился от едкого дыма, что норовил попасть в глаза. Глядел остро, будто прицениваясь. Примеряясь, в какое место вцепиться в первую очередь. Андрея снова перетряхнуло. Это просто Миха, напомнил он себе. Всего лишь Миха. И чтобы доказать это себе, он опустил руки, расправил плечи поувереннее, чтобы казаться выше. С Михой не сработает, конечно, но Андрей и не жаловался на свой рост, пока эту детину не встретил. — Еще есть? — кивнул он на сигарету. Миша курил вкусно, затягиваясь с очевидным наслаждением, и Андрею вдруг тоже захотелось, аж до распухшего горла. Миша двинул подбородком, подойди, мол. Эти полтора метра и три маленьких шажка Андрею показались вечностью. Он чувствовал странный холодок голой кожей от Мишиной одежды, от всего этого многообразия ткани и денима. Горшок даже косуху не снял. Хорошо, что через окна не разглядеть ничего, подумал Андрей отвлеченно. Перевел на Мишу взгляд, выжидательный, словно ему разрешение нужно было, чтобы получить сигарету. Но пачка у Миши была зажата в ладони. Он потянулся было к ней, Горшок отдернулся. — Неа, — сказал как-то низко, зажал свою сигарету между большим и указательным, разворачивая фильтром к Андрею, — Держи. А потом снова отдернул, стоило Князю поднять руку. — Мих, блять, — начал было он возмущаться, когда Миша остановил его одним выразительным взглядом. Тяжелым и ощутимым. Тем самым, каким он сверлил его со спины. — Без рук, Андрей, — произнес он медленно. С таким продавливанием этого «без», что у Андрея резко пересохло во рту. А курить захотелось еще сильнее. Он коротко облизнул губы. Глянул на фильтр, на дымящуюся сигарету, на сизый дымок, струящийся между Михиных пальцев. На самого Миху. И наклонился, прижимаясь к фильтру губами. Аккуратно, невесомо. Задевая Михины пальцы, потому что тот держал слишком уж близко к краю. Затянулся жадно, выпрямился. И не разрывая зрительного контакта, медленно выдохнул, сложив рот буквой «о» и выдувая колечко. Оно тут же разбилось о Мишин подбородок. — Еще? — спросил Миша хрипло, поднося сигарету к нему ближе. Андрей снова припал к фильтру. Ощущая знакомую сладкую горечь табака. И из этого положения, больше прижимаясь губами к пальцам Горшка, чем затягиваясь, стрельнул взглядом к лицу, которое оказалось ближе, чем он думал. Миша смотрел. Разглядывая будто бы каждую деталь. Пытаясь впитать каждую секунду. Андрей и раньше с Михой курил одну на двоих. Иногда прямо изо рта у него сигарету выхватывал, просто чтобы покозлить. Или оры недовольные послушать. Но это было что-то совсем другое. Что-то горячо-неправильное, почти стыдное. Словно какой-то большой секрет, который они с Мишей сейчас делили пополам. И дело было не в сигарете. Дело было в том, как у Андрея все внутри сжималось и перекручивалось, чуть ли не дрожало от предвкушения непонятно чего. Чего-то, что Мишин взгляд обещал дать ему сполна. — Я подумал, — Миха заговорил таким севшим голосом, будто молчал несколько дней. Тихим, очень интимным. Конечно, когда Андрей так близко. Но вместе с шумом дождя и горячим дыханием на щеке, контрастом между собственной наготой и полностью одетым Михой, даже интонация казалась чем-то таинственным, завораживающим, нереальным, — Насчет того, что тебе веревки не вкатили. — Так вроде вкатили же, Мих, — так же тихо, почти одними губами ответил Андрей. — Но все равно не так, — Миша склонил голову к плечу, разглядывая Андрея, — Разве нет, емае? Андрей задумался. Пожал плечами. Может быть. Миша усмехнулся, затушил дотлевший бычок, втаптывая его в пепельницу. Уложил пачку рядом. А потом его ладони легли Андрею на бока. Внезапно горячие и сухие. — Я подумал, — повторил Миша, возвращаясь к первоначальной теме, — что в чем смысл-то, веревок всех этих? Смысл, на самом деле, в том, что ты должен хотеть что-то руками делать. Ну, чтобы ограничивали они, понимаешь, да? Андрей нахмурился. — Не понимаю. — Ну, смотри, — Миша отстранил его, — Сейчас вот, когда тебе руками нельзя было пользоваться… Мышцы Андрея непроизвольно сократились на животе от слова «нельзя», пальцы на ногах поджались. Он хлопнул глазами, внезапно для себя теряя нить разговора к чертям. И окончание фразы потонуло в шуме, который поднялся у него в голове. — Андрюх, эй, — Михины пальцы сжались у него под ребрами, и Андрей пришел в себя, — Ебать ты выпал только что. — Прости, о чем ты говорил? — Андрей подумает об этом потом. Когда-нибудь. Наверное. — О том, что мы должны еще раз попробовать, но по-другому чуть-чуть, да? — Миша словно и не заметил, и не придал значение этому его выпаданию из реальности. Продолжил, как ни в чем не бывало. Заглянул в глаза вопрошающе, — Ты же доверяешь мне, да? Андрей, не задумываясь, кивнул. Миха расплылся в улыбке.

***

Все было точно так же, как и в прошлый раз. Миха, его спальня, сумерки, — пусть сейчас и был ранний вечер, в такую погоду в Северной столице хрен разберешь, сколько на часах, — веревки эти идиотские. Только в этот раз Миха не ржал сдавленно себе под нос, не пытался ничего соорудить, и справился достаточно быстро. Руки Андрея снова были связаны за спиной, в этот раз без фокусов, только запястья. — Не туго? — спросил Миха деловито, пытаясь просунуть палец между веревкой и кожей, — Не давит? — Нет, — ответил Андрей, но поводил запястьями, чтобы проверить, циркулирует ли вообще кровь. Пальцы лишь слегка немели, но это ничего. Главное, чтобы следов не осталось, а то придется в июньскую жару репетировать в куртке, блять, чтобы пацаны не спалили. Сзади раздался довольный хмык. Миха подтолкнул его в спину, заставляя слегка покачнуться. — Вот туда, — указал он к горе подушек. Андрей посмотрел на подушки, оглянулся на Миху. Выразительно поднял бровь. — Зачем это? — спросил, но все равно пошел. Замер у них, старательно разглядывая пол, чтобы не видеть собственного отражения в зеркале. И Мишиного ебала за собственным плечом. — Поворачивайся, — приказали сзади, и Андрей с облегчением отвернулся. Потому что эта бандурина в деревянной оправе, в полный рост, угнетала его. Слава богу ему не придется смотреть на себя, что бы Миха там ни придумал в итоге. Миша встретил его взгляд с решимостью, какую у него на лице можно было увидеть только, когда он собирался доказывать свою правоту. Значит, готовится спорить. Значит, план его, даже для него самого, в его же голове, какая-то дичь. Андрей прищурился подозрительно. Миха обезоруживающе улыбнулся. — Ну, не томи, — заранее недовольно попросил Князь, — Чего надумал? Он как бы уже связан, и ничего особого отличительного или «по-другому», как Миша заявлял, не происходило. — На колени можешь встать? — выдал Миша и хлопнул глазами. Честно так, будто ничего такого в просьбе и не было. Андрей прищурился еще сильнее. — Мих, мне вообще вот сейчас не нравится, что я не понимаю, чего ты хочешь, блять, — сообщил он. Как и в прошлый раз, ничего особенного он не чувствовал, а от Мишиной недосказанности и таинственности, Князя вообще морозило. Миша нетерпеливо цокнул, отвернулся и потер шею, резким и нервным движением. — Да не сделаю я тебе ничего, емае, просто, — он уперся взглядом в подушки за пятками Андрея, — Сделай, блин, как тебя просят. Ничего же страшного с тобой не произойдет, не переломишься. Андрей закатил глаза, вздохнул, разглядывая потолок. Не произойдет? Конечно нет. Как он уже сказал, Михе он доверял, безоговорочно. Просто не знать о чем-то выводило его из себя. — А подушки тебе нахуя? — спросил Андрей, все еще не спеша выполнять просьбу. Потому что раз Миша не отвечает, то и он может повыебываться. Чуть-чуть. — Так, на паркете больно же будет, это самое, на коленях-то, — пояснил он, как что-то очевидное. Для него. Для Андрея как-то не особо это было очевидно. Не то чтобы он часто на колени перед Горшком становился. Падал на колени, это да. На сцене там. Или когда дрались в шутку. Или еще чего. Стоять на коленях — это другое. — Да, наверное, — отвлеченно признал он. Потоптался на месте неуверенно, под выжидающим взглядом. Вздохнул еще раз, — Ладно, хорошо. Поможешь? Он передернул демонстративно плечами. Со связанными руками и наебнуться мог. А ему был дорог нос. Хотя бы как память. Миша с готовностью ухватился за локоть, закивал, и Андрей, дернув подбородком в сторону, матюгнувшись мысленно и прокляв долбанные веревки, кое-как опустился сначала на корточки. Потом на одно колено, на второе. Выдохнул, выпрямился. Его колени потонули в мягком пуху, но даже несмотря на это, все равно ощутимо заныли. Не мальчик же уже. И весь его вес, направленный на суставы, ощутимо отдался по бедрам вверх, вдоль костей. Андрей поморщился, расправил плечи. Поднял взгляд на Миху. И пропал, потонув в темных глазах, смотрящих на него сверху, с такой непривычной высоты. Миха всегда нависал над ним, но сейчас он был ощутимо выше. Будто бы вымахал раза в три в размерах. Андрей сглотнул. Проморгался. — И? — хрипло выдал он, — А зеркало зачем? Миша продолжал пожирать его взглядом, зрачками в зрачки. Будто видел перед собой что-то невероятное. А потом присел на корточки, оказавшись с Андреем лицом к лицу. Выдохнул: — А ты погляди. Князь, насколько позволяла поза, оглянулся через плечо. И увидел себя, свою спину, красные веревки, стягивающие запястья. Темную кожу на кистях, отличающуюся по цвету от предплечий. Почему-то такое же ярко-малиновое ухо. Ничего интересного. А вот Мишин радостный, горящий взгляд прямо за ним, отражающийся в зеркале, был куда более увлекательным зрелищем. — Зеркало, Княже, не для тебя, — сообщил Миха, улыбаясь криво. И его двойник в отражении потянулся к лицу двойника Андрея. Взял за подбородок. Андрей подался за этим движением, поворачиваясь обратно, к Мише. Зеркало осталось за затылком, недостижимое и невидимое ему, — Оно для меня. Андрей моргнул непонимающе. А потом, словно открылась какая-то тайная дверца в его голове, тут же всплыла фраза, произнесенная Михой в прошлый раз. «На тебя смотрю». Все эти взгляды, которые сверлили его последнюю неделю. Эта довольная рожа Михи. Его подъебки и подлизывания. Все вдруг сложилось в одну общую картинку. Так вот в чем дело. Попросил, конечно, сначала Андрей. Но Горшок, — он же изучал вопрос, да, — тоже с этого получал кайф. Не такой, как Князь. Но получал. Ему нравилось смотреть. На то, как Андрей тут, со связанными руками, стоит на коленях. И эта мысль, внезапная, странная, распухла в его голове, подпирая черепную коробку. Он не понимал. — Почему? — спросил он. Миша поджал губы. Задумался. А потом отстранился от его лица, поднялся в полный рост. Снова поглядел куда-то Андрею за спину, но в то же время на самого Андрея. — Потому что мне нравится, — сказал Миха, — Этого недостаточно, что ли? Справедливо, решил Андрей. Вот чего он тут так старательно ищет пути, чтобы Андрею-таки вкатили эти веревки. Кстати, о них. Чтобы смотреть Михе в лицо, голову приходилось задирать. И шея неудобно затекала. И его спина уже ныла, вместе с коленями. — Так, я тут стою красоты ради? — спросил Андрей через смешок, улыбаясь во все тридцать два, — Чтобы ты полюбовался? Горшок улыбнулся ему покровительственно. Или так казалось, из-за позы. И мотнул головой. — Неа. Андрей проследил, как знакомые пальцы опускаются на пряжку перед его носом. Прислушался к скрипу кожаной косухи, к шуму дождя за окном. Сглотнул громко. Миша выдернул бляшку ремня, потянул его в сторону, продолжая смотреть Андрею в глаза с вызовом. Или с вопросом. Можно? Нормально? Князь кивнул, облизнулся коротко и переместил вес с одного колена на другое, переминаясь на мягкой подушке. Зачем было только притаскивать все, если нужна-то только одна? Миха все так же медленно выдавил медную пуговицу. Вжикнула громко молния, будто по ушам резануло. — Значит, без рук, да? — наигранно легко выдал Андрей, чтобы заполнить напряженную тишину. Пусть кровь, прилившая к его голове, уже шумела в ушах. — Без рук, — подтвердил Горшок, кивая со всей серьезностью. Андрей пошевелил запястьями, ерзая коленями по подушкам. Да что же у Михи за привычка такая появилась-то, тянуть постоянно? — Чего, Княже, не терпится, да? Миша издевался и полностью наслаждался происходящим. Попеременно бросая взгляды то на самого Андрея, сидящего у его ног, то туда, назад. Тоже на Андрея. Княже прищурился, подался вперед и боднулся лбом Мише в бедро, чуть не оцарапавшись о металлические шипы на ремне. Миха успел подставить вовремя ладонь к его лицу, прошипел: — Эй, емае, не жульничать, Князь! — Давай уже, ну, — проныл Андрей, оттираясь лбом о ладонь Горшка, — массовик, блять, затейник. Миша, не церемонясь, двинул его обратно, в исходное положение, и вернулся к своей ширинке, справляясь уже быстрее и с пуговицами, и с молниями. Перед лицом Андрея оказался член, знакомый до каждой венки. Уже потяжелевший от напряжения, темный от прилившей крови. Слюна заполнила рот так быстро, что пришлось сглатывать в несколько заходов. Он подался было вперед, когда Миша отпрянул: — Стоять, не-не-не, — запричитал он, — Куда? Андрей закинул голову, чтобы вглядеться в эту наглую рожу. — Как это, куда? — спросил он, — А чего ты от меня хочешь? Ладонь Миши, лежащая у основания члена, легонько сжалась и прошлась до кончика. В одном коротком движении. Головка скрылась в кулаке, и Миха посмотрел на него строго и серьезно: — Жди. Андрей хлопнул ресницами. Поджал губы, обидевшись вдруг. Жди, блять. Но замер, гипнотизируя ладонь. Та снова двинулась вниз, по стволу, на сухую, оттягивая крайнюю плоть и обнажая головку, которая повисла в воздухе перед лицом Андрея. Он втянул в себя воздух резко. Получилось не сразу, как-то сбивчиво и многоступенчато, в несколько заходов, будто бы он всхлипывал. Звук, кажется, Мише понравился. Потому что сверху раздался довольный смешок. Андрей быстро глянул. Миша смотрел в зеркало, и специально, зная, что Миша видит, Андрей поводил немного запястьями, заодно разгоняя кровь. Член в Мишиной руке дернулся, снова привлекая внимание Андрея. Ему хотелось податься вперед, обхватить головку губами. Так сильно хотелось, что челюсть сводило. Вобрать в себя всю длину, до самого горла, почувствовать пульсацию венки под кончиком языка, бархатную сухость кожи, гладкое и влажное вокруг уретры. Андрей снова сглотнул, поводил губами из стороны в сторону. Ему казалось, что он уже чувствует все это, прямо сейчас. Но не чувствовал. И это сводило его, блять, с ума. — Миха, — позвал он, все еще не отводя взгляда от члена перед собой. — Чего, Андрюх? — спросили сверху, и Андрей возмущенно вскинул взгляд на этот спокойный тон. Миша коротко хохотнул, увидев его лицо. Ни капельки раскаянья, — Хочешь чего-то? Вот же гад! — Хочу, — прищурился Андрей. — М-м? — кажется, веселье в Мишином голосе можно было пощупать. Он заставит его это произносить, понял вдруг Андрей, ну не урод ли? Самый настоящий урод. Андрей взвесил все варианты, переминаясь с одного колена на другое. С одной стороны его гордость. С другой, — Андрей посмотрел на член, — желание отсосать Михе так, чтобы у того коленки подогнулись. Неудобно, черт. Руки затекают. И за ребрами, чуть-чуть, едва ощутимо, щекотно. Словно ему очень хотелось расхохотаться в голос, а было нельзя. И оно булькало, пузырилось, разрывало его изнутри. Хочет шоу? Он его получит. Андрей с детства был очень артистичным, сука. — Не соизволите ли вы, милостивый государь, — начал Андрей нараспев, послав к черту гордость, — Выдать свое царское разрешение на то, чтобы я совершил акт орального соития? Миша рассмеялся глухо, да так сильно, что у него плечи затряслись. Андрей усмехнулся, довольный собой. Вроде и попросил, а вроде и пошел ты нахуй, Миша. — Милостивый государь? — спросил он, посмеиваясь. Андрей только поднял бровь невозмутимо. Миха покачал головой, все еще улыбаясь, — Не соизволю. — В смысле? — не понял Андрей. — В том самом, Княже, — Мишины пальцы все еще обхватывали член у основания. Андрей почувствовал, как хитрое выражение скатывается с его лица, одной ровной волной. Состроил серьезную мину и выпалил: — Я хочу тебе отсосать. Можно? Миша оглядел его, от макушки до тонущих в подушке коленей. Состроил задумчивое выражение на лице. — Уже лучше, конечно, емае. Но нет. Князь взбешённо заворчал, словно пес, который вот-вот бросится. Цыкнул сквозь зубы, повел нервно подбородком, разминая шею, и медленно-медленно выдохнул. Расслабил плечи. Хорошо. Еще раз. — Пожалуйста, Мих, можно я тебе отсосу? — спросил он. Поменьше агрессии в голосе бы не помешало. Но и так сойдет. — Нет. — Я тебя отпинаю нахуй, — сообщил ему Андрей, — Понял? Миша вовсю веселился, подхихикивая. — В прошлый раз ты тоже так говорил, и ничего, не отпинал же, епт, — он оскалился нагло, а потом сказал, — Как с сигаретой, понял, да? Андрей с надеждой поглядел в его лицо, вернулся взглядом к пальцам, сжатым вокруг члена. Мышцы живота поджались от предвкушения, и вдоль спины, до самых ягодиц побежали мелкие-мелкие мурашки. Он коротко облизнулся и подался вперед. Замер у самой головки, опаляя горячим дыханием, и снова поднял взгляд на Мишу. В ожидании. — Молодец, Андрей, — сказал Миша ровно и одобрительно. И Князя тряхнуло всем телом в крупном ознобе. Потому что, как с сигаретой, Андрей получит только то, что Миша сам ему даст, — Рот шире открой. Андрей повиновался, открыл рот пошире, как просили. Миша, кивнув, провел еще раз ладонью по всей длине, а потом аккуратно наклонил член, чтобы Андрею, со связанными-то руками, было удобнее. Головка мазнула по губам Князя, скользнула мимо них, в распахнутый рот и легла на язык. Миша остановился, и Андрей замер вместе с ним, не пытаясь ни насадиться ртом посильнее, ни двинуться ближе. Андрей пошевелил языком под нежной гладкостью головки, зажмурился от удовольствия, от знакомого ощущения, сглотнул слюну вокруг члена, и поднял взгляд на Мишу. Ну? — Хорошо, хорошо, — повторил Миха полушепотом, а потом свободной ладонью потянулся и убрал у Андрея со лба челку, прилипшую к влажной от пота коже, зачесал ее пальцами назад, и так и оставил ладонь там, на затылке. Не удерживая, не подталкивая. Просто положил, будто бы вдавливая Андрея в это положение. Фиксируя его в этой позе. Андрей промычал удовлетворенно, сомкнул губы вокруг ствола, на долю секунды, чтобы слегка размять челюсть. И снова замер, так и держа лишь головку во рту. Миша прожигал его взглядом, кажется, до самого пола, через всю его сущность. Ладонь на затылке прошлась в поглаживающем движении, пальцы невесомо перебрали пряди. И еще раз, и еще. Словно Миха его наглаживал, хвалил. За то, что Андрей ведет себя хорошо. Все мысли в голове резко схлопнулись, растворились. Это ощущение, наполовину, чуть-чуть недостающего чего-то, набухало в нем, вызывая, — внезапно для самого Андрея, — не раздражение, не желание поторопить, а чувство полного, безоговорочного спокойствия. Лицо и уши горели, дышать носом было немного тяжело. И член во рту, и Миша, полностью одетый, нависающий над ним, наблюдающий и контролирующий происходящее, навевали на него сонное, ленивое состояние. Головка тяжело лежала на языке, придавливая вниз. Слюна накапливалась, он сглатывал, она накапливалась снова. И его веки, сами собой, потихоньку начали опускаться. Потому что ощущение пальцев, перебирающих волосы почти нежно, с заботой, переплелось с пониманием, что он ничего не может сейчас сделать. Все, что он мог — просто стоять здесь, осторожно выдыхать через нос и не двигаться. Ничего не делать, при этом делая все правильно. Андрей еще пытался держать с Мишей зрительный контакт, но все размывалось перед глазами, будто на невысохший акварельный рисунок перевернули стакан с водой. И ощущение покоя, горячее и большое, будто огромное одеяло, закутывало его, накрывало и согревало. Будто он плыл, покачиваясь на воздушных потоках, и голова оторвалась от тела. Как Алиса, у которой выросла длинная шея и она не могла разглядеть свои плечи. И все физические ощущения остались там, внизу, а сам он уже парил высоко-высоко над городом. Весь дискомфорт от веревок пропал, он их не чувствовал больше. Колени перестали ныть. Плечи опустились, расслабились, и мышцам словно вообще ничего не стоило удерживать его в этом положении, сколько потребуется. Сколько Миха захочет. Миша продолжал гладить его по голове. — Вот так, — нашептывал он, успокаивающе, — Хорошо, да? Андрей опять сглотнул слишком жидкую слюну, едва-едва кивнул, не открывая глаз. Хорошо. В животе горячо, одной волной, разливалось возбуждение. Отличающееся от обычного, физического. Словно у него не член встал, а сама душа наливалась кровью. Он чувствовал желание не в низу живота, а в груди, от сердца, по всем венкам, во всех конечностях, всем телом. Не остро, не скручивающе. Мягко. Хорошо. Мишина ладонь скользнула по макушке вниз, по затылку, к загривку. Большой палец осторожно, но сильно, массирующими движениями, прошелся по мышцам шеи, разминая. — Я сейчас начну двигаться, Андрей, слышишь? — раздалось над головой. Андрей промычал согласно. Его рот распахнулся шире, приглашая. Открывать глаза не хотелось. В этом полусонном состоянии, одновременно устойчивом, но хрупком, он боялся лишний раз пошевельнуться, лишь бы не разрушить. Не вынырнуть слишком рано. Миша толкнулся вперед, на пробу, коротко и неглубоко. Головка скользнула по языку ближе к горлу, Андрей рефлекторно сжал губы вокруг длины. Кончиком напрягшегося языка нащупал пульсирующую под бархатной кожей венку, нажал на нее. Хлюпнул слюной. Миша подался назад, вышел из его рта, оставив лишь кончик у его губ. — Княже, открой глаза, — приказал. Андрей нахмурился в ответ, повел головой из стороны в сторону, мол, нет. Стараясь при этом не потерять физического контакта с членом. Пальцы на загривке сжались сильнее, — Андрей. Глаза открой, емае. Он вздохнул и послушался. Пусть и с трудом. Ресницы едва разлепились, будто склеенные. В глаза ударил белый, слишком яркий свет. Точно, всего лишь ранний вечер же, вспомнил Андрей. Они в комнате Миши. Он на коленях. У него связаны руки. Андрей осторожно повертел кистями, веревки все так же врезались в кожу. Но несмотря на движения, на возвращение к физическому, ощущение полета все еще не покидало его. Голова, как воздушный шарик, наполненный гелием, все еще норовила будто бы оторваться от него, взмыть. — На меня посмотри. Андрей поднял расфокусированный взгляд. Миха. Андрей пьяно усмехнулся ему, все еще прижимаясь к головке губами, словно пытался оставить на ней целомудренный поцелуй. — Ебать, Андрюх, у тебя зрачки такие, будто ты ширнулся, — охнул Миша сверху, и его член дернулся у губ Андрея. Извращенец, подумал Андрей отвлеченно, а потом распахнул рот и облизнул головку по кругу, задержавшись на уздечке. Прижался губами посильнее, отираясь о горячую кожу, снова глянул на Миху. Вся его торопливость и желание «быстро, быстро, давай уже», испарились, будто не было. Время потеряло вообще какое-либо значение. Сколько он тут стоит? Пять минут, пятнадцать, пятьдесят? Наплевать. У него горло зудело от желания взять глубже, медленно вобрать в себя Мишу на всю длину. Он сверлил Мишино лицо взглядом через полуопущенные ресницы, говорить не хотелось. Да и непонятно было, можно уже или нет. Поэтому ждал, и смотрел, и надеялся, что в Михе внезапная способность к телепатии проснется. А пока он облизывал головку, словно это был лучший леденец в мире, кружил вокруг нее языком. Круг, и еще круг, вобрать немного глубже, совсем чуть-чуть, не дальше, чем ему позволяла поза, и Миша, держащий его за затылок. Слегка выпустить, и обратно. Оставляя слюну, смешивая ее с выступающей смазкой, собирая снова языком. И опять. До медитативного состояния. Словно он действительно ширнулся и не совсем понимает, что именно делает. Он вылизывал старательно, прижимался губами в коротких поцелуях, причмокивая, вбирал, облизывал, выпускал. Миша сверху дышал шумно и часто, и Андрей кожей на шее чувствовал, как его пальцы конвульсивно поджимаются и расслабляются, словно хотят загрести, притянуть Андрея ближе, но в последний момент передумывают. Он лизнул еще раз, отстранился, задирая подбородок, упираясь всей головой в Мишину подставленную ладонь. Член выскочил у него изо рта с влажным звуком, и вязкая слюна ниточками протянулась от головки до его губ. Тут же в комнатной температуре остыла, и прервавшись, прилипла к его подбородку, холодя кожу. Андрей облизнулся бездумно, прошелся зубами по занемевшим от скольжения губам. Посмотрел на Мишу и попросил: — Я хочу отсосать тебе нормально, Мих. Можно? — в этот раз искренне, без шуток и злости, — Пожалуйста, Миш… Миша глазел так внимательно, будто сейчас решалась вся судьба человечества, блять, а не то, отсосет ему Андрей в итоге или нет. — Хорошо, — кивнул, придя наконец к какому-то решению в своей голове, — Хорошо, Андрюх. Пальцы на затылке сжались, зарываясь в волосы, его подтянули ближе. И Андрей с довольным вздохом, поддался, вбирая член настолько глубоко, насколько ему позволяли собственные умения. Головка уперлась в горло, член тяжело лег на язык, заполнил весь его рот, и Андрей застонал на одной низкой ноте вокруг него. Миша сверху матюгнулся, пальцы на волосах сжались покрепче. Андрей открыл рот шире, пытаясь взять еще глубже. И еще. Расслабить горло. Но все равно подавился, и отпрянул, хватая губами воздух. Сглотнул шумно, и снова ринулся вперед. Вобрал до середины, втянул щеки вокруг, посасывая, вобрал глубже, вытащил. И снова, и снова. Он заглядывал Мише в лицо. Хорошо, мол, правильно? Тот смотрел в ответ, не отрывая глаз, и Андрей видел, как у него желваки ходят, как он едва сдерживается, чтобы не застонать в голос. И понимал, что все хорошо и правильно, ведь пальцы все еще нежно гладили его по голове, а Миша смотрел на него. На него, прямо сейчас, не на его отражение, не на связанные за спиной руки. На него. Это пьянило, лучше самого пиздатого коньяка, лучше, чем любой наркотик. Андрей хлюпнул слюной вокруг члена, снова отстранился, наклонил голову вбок, чтобы подобраться с другой стороны. Челюсть уже затекла, и он широким мазком языка прошелся от основания до головки, и снова, и снова, растягивая собственную слюну по коже. Заскользил по ней сжатыми губами обратно, к яичкам, прижался в поцелуе у основания члена, где лежали Мишины пальцы, лизнул костяшки. Щеку оцарапали зубцы на ширинке. Но Андрей даже не заметил. Под губами было горячо, твердо, и он чуть ли не всем лицом зарывался в Мишу. От него знакомо и терпко пахло мылом, табаком и нагревшейся кожей. Мишей. И Андрей словно пытался впитать в себя все и разом: запахи, вкус и ощущения. Не захлебнуться при этом. Хотя ему уже казалось, что он захлебывается. Что дышать получается через раз, и он заваливается все больше и больше на Мишино бедро, не в силах удержать самого себя в вертикальном положении. — Тиш-ш-ше, Княже, — Миша ухватился за волосы покрепче и оторвал его от себя, заглянул в лицо. Андрей втянул холодный воздух, облизнул губы и не сразу понял, что к нему вообще обращаются, — Спокойнее. Андрей моргнул. Глаза обожгло, словно кипятком. Будто ему под веки целую детскую песочницу высыпали. Губы гудели, лицо болело, а Миша что-то продолжал говорить, судя по двигающимся губам. — Андрей! — повторили громче, и он включился в реальность. Прокашлялся. В горле першило. — Да? — прохрипел он. — Развязать тебя? — спросил Миша. У него в глазах явно читалось беспокойство. За него. За Андрея. Князя это почему-то очень развеселило. Он хохотнул и покачал головой. Неа. Шмыгнул носом, опустил взгляд на член перед собой, потом коротко глянул на Мишу. — Мы продолжать можем? — спросил, потому что ему тут вообще-то хорошо. Андрею тут просто охуительно, и он вообще не понял, чего Михе вдруг вздумалось останавливаться. Миха сверху нахмурился. Неодобрительно и отстраненно, и, кажется, можно было скрип шестеренок у него в голове услышать, так усиленно он думал. Андрей состроил на лице самое невинное выражение из своего арсенала. И снова засмеялся натянуто: — Да говорю ж, Мих, нормально все, — как можно весомее и спокойнее произнес он. Почему только Миша выглядел так, будто ему совсем не верил. Андрей поднял бровь и сменил невинную морду на подъебистую. Потому что знал, Горшка можно заставить что-то делать, только взяв на слабо. Расхохотался гулко, — Ты же не думаешь, что это ты зажестил, да? Мишину озабоченность его состоянием смыло одной волной от этой едкой насмешки. Но чтобы наверняка, Князь еще и растянул губы в фальшивой ухмылочке. Словно он тут не на коленях, связанный, а во главе колонны командует парадом. А Миха — так. Рядом постоять пришел. — Я вот вообще никакого дискомфорта не чувствую, — продолжил Андрей. В груди запузырился подступающий смех, когда Миша вылупился на него, будто не мог поверить тому, что слышит. Андрей прищелкнул языком, вздыхая, — Видимо, ты размяк просто, Мих… Черные глаза Миши опасно сузились. Ноздри раздулись от бешенства, а зубы сжались уже далеко не из-за того, что он пытался не застонать во весь голос. Андрей прикусил больно губу, чтобы не расхохотаться. Восторг от того, что ему удалось хотя бы чуть-чуть, но уесть Горшка, бурлил в нем, заставляя чуть ли не дрожать от предвкушения. Он вскинул брови, с вызовом смотря на Мишу. Как бы молчаливо спрашивая: «Ну, проглотишь?» Пальцы на его волосах сжались, дернули, заставляя запрокинуть голову. И если Андрей и выдал постыдно-радостное «ха-а-а» на выдохе, Миха ничего не докажет. Андрей весело вылупился на него. Он выиграл! — Радуйся-радуйся, Княже, — прорычал Миша, подойдя на треть шажка ближе, притерся членом к его щеке, — Но не думай, что наебать получилось. Андрей хохотнул, передернул плечами, мол, да я даже не скрывал, что наебываю. Облизнулся коротко и открыл рот, пытаясь поймать головку. Миша помог ему, направляя член другой рукой. Вошел глубоко, одним ровным толчком. Андрея притянули за волосы ближе, и еще ближе, пока его нос не уперся Мише в лобок. А потом обратно, до самой головки, и снова толчок. Миша уже не позволял ему ни отстраняться самому, ни выбирать ритм. Андрей снова расслабился, прикрывая глаза. Скольжение кожи по языку, до горла, толчок за толчком. Он попытался сосредоточиться на дыхании, но все равно забывал через раз втягивать воздух носом. Давился, сглатывал, снова давился. Так ему нравилось больше. Когда держали, и не было выбора, и он ничего не контролировал. Вообще. Миша ускорился. Толчок-толчок, натирающие щеку зубчики молнии на ширинке. Мягкость хлопка от Михиной футболки подо лбом. Кажется, Андрей никогда в жизни не брал так глубоко. Толчок, толчок. Он даже перестал давиться. Миха толкнулся до упора, замер. Его рука соскользнула с члена, пальцы прошлись по лицу Андрея. Князь почувствовал грубоватость костяшек, оглаживающих скулу. Большой палец потер зудящий уголок растянутого вокруг члена рта. С подбородка вытерли слюну, которую Андрей и не замечал до этого. Пока кожу на голове тянуще прошивало болью от того, что его держали за волосы, трепетность этих прикосновений что-то встряхнула внутри Андрея. Он глянул на Мишу, и пронизывающая, почти щемящая нежность в его глазах так и сквозила, выливаясь на Князя. Он в этой нежности захлебывался, чувствовал всем телом, каждой клеточкой. — Ты бы себя видел ща, Андрюх, — пробормотал Горшок восторженно, лихорадочно, и по тому, как он комкал слова, Андрей понял, что Миша уже близко к развязке, — Ты красивый, пиздец. Просто невероятный… Андрея тряхнуло. Миша, блять. И его сранные контрасты. Один большой человек-контраст. Горло сжалось вокруг головки, когда он попытался сглотнуть, и Миша прошипел сквозь зубы, притянул за волосы еще ближе и распахнул рот, кончая. А потом отстранился, тяжело дыша и приходя в себя. Андрей покачнулся, но замер в одном положении, хватая ртом воздух. Губы словно перцем намазали. Наверное, еще пару дней болеть будут. Руки за спиной совсем занемели, он их даже не чувствовал, и мышцы от плеч вниз, до самых кистей, горели, как после двух часов в качалке. Андрей, кажется, немного пошатывался, или комната пошатывалась вокруг него. Опустился задницей на пятки, и те, тоже затекшие, отдались тысячей иголочек вверх. Он поморщился. А потом большие ладони обхватили его за щеки. Миша прижался лбом к его лбу. — Блять, Андрей, какой же ты… — осыпая его лицо поцелуями, пробурчал Миша, и захлебываясь собственными словами, принялся перечислять, какой же Андрей, по мнению Горшка. Невероятный, и потрясающий, и вообще, емае… Князь подставился под эти губы. Смешливо поморщил нос, когда Мише вздумалось его поцеловать в переносицу. Прищурился, когда горячий рот прижался к его мокрым от выступивших слез ресницам. — Миха, блять, в порядке я, — пробормотал он, — Чего ты меня слюнявишь, как собака. Миша отстранился, посмотрел на него серьезно, зрачками в зрачки. — Точно в порядке? Андрей закатил глаза, но прислушался к себе. Миша встревоженно ждал вердикта, поэтому он немного затянул с ответом. Чтобы этот гад понервничал. — Да, только руки затекли, — сказал он наконец. — Ща, все будет, — оскалился с облегчением Миша, и через мгновение руки Андрея снова были свободны. Андрей опустил их на подушки перед собой, а потом резко бухнулся набок. Так вот, хули здесь не одна подушка под колени, а все, что у Миши в квартире вообще были. Миша прижался к нему сзади, холодя спину курткой. Андрей завел ладонь назад, загреб грубую кожу на рукаве и пожаловался: — Ты это снимешь вообще? — получилось почти плаксиво. Миша тут же, с мальчишеской готовностью, вскочил и скинул с себя куртку, футболку, стянул джинсы, разбросав это великолепие в творческом беспорядке по паркету, и снова нырнул вниз, к Андрею, прижимаясь всем телом. Переплел его ноги со своими, перехватил поперек туловища и обнял покрепче. — Ты как, Княже? — спросил еще раз. Андрей сонно хмыкнул. Его все еще немного штормило, будто он вместе с полом поднимается выше и выше, к потолку. — Словно перепился до вертолетов, — сообщил он путающимся языком. Ладонь Миши скользнула по его животу ниже, к члену, и Андрей ее перехватил, сжимая пальцы, — Не хочу. — Чего? — не понял Миша, — Настолько не понравилось? Андрей вздохнул, нехотя открывая глаза. Повернулся неловко, в несколько рваных движений, лицом к Мише. Потому что нужен был зрительный контакт, чтобы он, блин, точно перестал спрашивать одно и то же: — Ебать как понравилось, — сказал он медленно. Князь просто не знал, как донести по-другому, что ему сейчас было хорошо. Что голова была легкой-легкой. Что каждое Мишино прикосновение было словно напрямик к сердцу, через вскрытую грудную клетку. Что он просто хотел растянуть это ощущение еще немного. Миша улыбнулся ему понятливо. Потому что Миша всегда понимал. Без объяснений. И Андрей расслабился, утыкаясь лбом ему в плечо. Лежать вот так было прохладно, непривычно, и Мишины ладони, поглаживающие его спину, лишь немного согревали, разгоняя мурашки по коже. Дождь закончился и вечернее солнце, вылезшее из-за серого полотна Питерских туч, осветило комнату рыжим светом. — Значит, смотреть любишь? — спросил Андрей через долгих десять минут, когда его вертолеты начали немного сходить на нет. — На тебя, да. Конечно, — сказал Миша просто, пожал плечом. Отстранился слегка и поглядел выразительно на Андрея. Словно там было на что смотреть. Он, наверное, сейчас на пугало похож, после получаса тяганий за волосы. Встрепанный, с воспаленными губами, полусонный. Андрей оттерся носом о гладкую кожу на его груди, фыркнул: — Извращенец. — Да чего извращенец-то сразу, емае, — пробормотал Горшок, — Просто мне нравится смотреть на того, кого я люблю. Чего в этом извращенного? Андрей замер. Сглотнул ком, вставший поперёк горла. — Не знаю даже, что извращенного, Мих, — его рот двигался, выдавая подъебку, пока в голове крутилось «кого я люблю, кого я люблю, кого я люблю», — Веревки, например. — Ну, веревки, да, — согласился Миша. Они снова замолчали. Мишины ладони ни на секунду не останавливались, продолжая гладить. Словно ничего не случилось. Словно он ничего не сказал такого. Андрей покусал щеку изнутри, впился в нее зубами, сжимая челюсти, до боли. Черт, если сейчас не спросит, потом никогда не решится. — И что, Мих, вот так просто? Вот так просто, «кого люблю», и все? Миша рассмеялся облегченно, будто вопроса ждал. Наверное, ждал. Они же оба идиоты. — Да. Вот так просто.

***