Мой спящий ангел.

      Иногда в нашей жизни происходит то, о чем мы пожалеем в будущем, но как можно знать заранее, скоротечно ли твоё прекрасное счастье? Как можно угадать, как всё сложится в будущем? Никак. Жизнь — это риск. Риск разбить колени, упав на острые камни и склонив голову пред своей любовью. Вот почему мы так любим избегать жизнь.

꧁꧂

      Бледная рука коснулась панорамного стекла. Феликс жадно рассматривал ночное небо. Сегодня звёзды светили ярче обычного. Мальчик верил, что когда-нибудь станет очередной звездой, ярко сияющей для людей, но, к несчастью, его душа застряла здесь. Он десятилетиями мечтает о том, чтобы просто исчезнуть, дабы его разум перестал существовать, но что-то держит его здесь.       — Когда же он снова придёт?..       Приходящие и уходящие люди никогда его не волновали. Все они казались невзрачными и слишком безразличными к нему. Но не он. Единственный человек, смотрящий на него, изображенном на холсте, как на чудо света, — обычный мальчишка с такими же смоляными волосами, как у его мамы Ёнбэ, и это, может быть, еще одна причина его уникальности в глазах Ликса. Этот мальчик — обладатель чего-то дорогого для его сердца.       — Наверное, за десять лет он очень изменился. Узнаю ли я его, если он снова придёт? — мальчишка вздохнул, опуская взгляд. — Что думаешь, мамочка?       Мальчик посмотрел на портрет матери, улыбаясь её бессмертной красоте, затем посмотрел на единственный портрет отца и вздохнул. Где они сейчас? В загробном мире? В Раю? Там, где оказываются хорошие люди? За, казалось бы, целую вечность, Феликс очень часто размышлял об этом. Его мучили вина, боль от потери близких, страдания из-за плена собственной души. Ни с чем из этого он не мог справиться. И день ото дня угасал.       — Но почему я не с вами? Почему я здесь? Может быть, Бог наказывает меня за то, что я стал причиной смерти мамы и папы? Это моё наказание?.. — Феликс положил щеку на холст, представляя, что нет этого холста и он касается мягкой руки матери, вымаливая утешения. — Лучше бы мамочка меня не рожала. Лучше бы она жила.       Феликс пришёл в себя и отстранился от картины, не желая её испортить. Его по-детски наивные глаза смотрели на возвышающуюся над ним маму и мечтали о том, чтобы она ожила. Ожила и обняла его, приласкала. Чтобы хоть кто-то его пожалел.       Щёки намокли покатившимися из глаз слезами, Феликс закрыл лицо руками и начал всхлипывать. Он сходил с ума от вечного одиночества и невозможности поговорить хоть с кем-то.       — Хочу домой… — проскулил он, шмыгая носом.       С каждым мгновением мальчик впадал всё в большее отчаяние, не в силах выносить эту тягучую пытку. А хуже всего не то, как ему одиноко и мучительно здесь. Хуже всего то, что нет этому аду конца. Он тосковал по отцовскому голосу вчера, сегодня рыдает по матери, а завтра будет вспоминать, как хорошо было играть в саду и ловить бабочек.       Бесконечная тоска!       Лунный свет осветил стройную фигуру, зашедшую в зал. Руки парня были спрятаны в карманах бежевых брюк, а глаза бегали по стенам, рассматривая картины выискивающим взглядом.       Возле картин стояла белая фигура. Юноша обомлел и перестал дышать от изумления: перед ним стояло прекраснейшее создание, казавшееся живым, если бы только не эти чисто-белые крылья за спиной и холодное сияние, размывающее его силуэт.       Не долго думая, он подошёл к нему и начал рассматривать его. Почти кудрявые белые волосы казались очень мягкими на ощупь, белая одежда слишком большой для чересчур тощего тела. Чанбин видел только его спину, но уже понял, что это тот самый «Спящий ангел» с картины. Но как такое возможно?       Брюнет какое-то время думал, что ему делать: заговорить, попробовать положить руку ему на плечо, чтобы дать знать о своём присутствии или вовсе ничего не делать, пока мальчик сам его не заметит? Любой из вариантов сводился к той мысли, что мальчик непременно испугается. И пока Бин продолжал размышлять, неосознанно поправляя лохматую прическу, мальчик вдруг повернулся и врезался в него. Кажется, Чанбин подошёл слишком близко, отчего блондин не успел среагировать… Когда маленький веснушчатый нос, похожий на клюв крошечной японской синицы, врезался в грудь Чанбина, они оба побелели от страха: Феликс испугался того, что его заметил охранник музея, а Чанбин испугался того, что встретился с призраком. Или кто он вообще такой?..       — Ты настоящий? — с дрожью в голосе спросил он.       Феликс начал с осторожностью всматриваться в повзрослевшие черты лица молодого парня. Он был невысоким брюнетом с карими, почти чёрными глазами. Его лицо было немного угловатым, но он выглядел совершенно безобидно.       — О, так ты тот мальчишка, испугавшийся моей красоты несколько лет назад! — ехидно улыбнулся Феликс. И не сказать, что мгновение назад он лил слезы. — Дети часто боятся меня. Наверное, правду говорят, что они чувствуют нечисть.       Брюнет нахмурился, пытаясь скрыть страх. Страх и притяжение, появившиеся еще десять лет назад, снова пробудились в нем и начали давить на грудь, затрудняя дыхание. Паника, тревога и… Интерес?       — Как я могу быть настоящим, глупый мальчишка? — Феликс по-ребячески ухмыльнулся и протянул худую руку, которая тут же прошла сквозь незнакомца. Чанбин открыл от изумления рот и сделал два шага назад на ватных ногах, едва сдерживаясь, чтобы не упасть. Не каждый день видишь, как в твою грудь проходит чужая рука — это что-то до ужаса незнакомое и пугающее. — Не бойся меня, я просто призрак.       — Призрак? Но ты же был в картине! Просто рисунок!       Феликс улыбнулся и снова подошёл к нему.       — Как ты сделал это? — парень ошарашенно посмотрел на свою грудную клетку, где всё еще оставалось жалящее ощущение инородного тела внутри. — Ты же врезался в меня недавно, не так ли?..       — Да-да, — закивал головой блондин, — я не обычный призрак. Я призрак, запечатанный в картине, так что умею взаимодействовать с объектами — иначе бы не смог залезать и вылезать из своей картины.       — Это сон, верно?.. Глупый сон…

꧁꧂

      Если бы Со Чанбину когда-нибудь сказали, что он привяжется не-то что к мальчику, а к призраку в мужском обличии — он бы не поверил. Слишком абсурдно. Но жизнь ведь сама по себе абсурдна, разве нет?       Парень уже на втором курсе университета искусств и всё это время, помогая маме в музее в свободные дни, он общался с Феликом — духом, призраком, ангелом, кем-то несуществующим и волшебным настолько, что его невозможно описать одним словом. И этот раз не был исключением.       Сегодняшняя ночь была особенно темной: лил сильный дождь и из-под серых туч совсем не пробирался лунный свет. В музее, как всегда, было тихо, как на кладбище, и темно, как в могиле. Ничего нового для Феликса Ли.       Они гуляли по коридорам, ведь Феликс не часто отходил далеко от картины: боялся, что его кто-то увидит. Но Чанбин заверил, что с ним мальчик в безопасности, и тот поверил. Хотя руки его всё еще дрожали от тревоги.       — Эй, Феликс, — еле слышно позвал Чанбин.       — Да? — мальчик слабо улыбнулся уголками губ, подняв взгляд на друга.       Когда Чанбин смотрел на него так, Феликсу хотелось взлететь к самим звёздам от бурлящих внутри эмоций. Но нельзя. Он призрак. Феликс тут же понурил голову, тяжело вздохнув. Чанбин это заметил и, остановившись, развернулся к нему всем телом.       — Что с тобой, ангелочек? — спросил, положив руку ему на плечо. Феликс всегда был очень холодным, но при этом казался таким ярким, особенно когда улыбался, отчего сердце Бина согревалось и обмерзшие подушечки пальцев уже совсем не волновали.       — Снова на сердце кошки скребут, — вздохнул призрак. — Не знаю, зачем я существую и почему не уйду туда, куда должен был ещё после смерти. Хочу умереть, понимаешь? По-настоящему.       Чанбину было больно слышать эти слова. Феликс не впервые говорит такое, но каждый раз — новый удар ножом в сердце. Он слишком быстро к нему привязался: за ночными посиделками в огромных залах музея, за разговорами о прошлом Ли Феликса и его трагичной судьбе, за утешительными дружескими объятиями. Ему было жаль мальчика. Феликса хотелось утешить, завернуть в одеяло, вручить в руки горячее какао и следить, чтобы он нигде не потерялся. О нём хотелось заботиться. Как о ребенке, как о друге, как о ком-то, кто очень дорог сердцу.       Он обнял призрака и утешительно погладил по голове.       — Но ты же теперь не один, я всегда с тобой.       — Пока что…       — Пока что? — недоверчиво переспросил Бин.       — Ты тоже умрёшь однажды. Как умерла моя мама, мой отец и все-все-все. Я один остался тут. И останусь навсегда. Это моё проклятие.       — Это невозможно… — Чанбин отстранился и скрестил руки на груди, нахмурившись.       — Ты умрешь. Рано или поздно. Но пока ты не знаешь смерти, конечно ты думаешь, что это невозможно. Люди не могут представить бессмертие. Как они могут узнать, как возможно быть нигде, но при этом существовать? Как они могут узнать, какого это — чувствовать и желать чего-то, но при этом не иметь возможности даже из здания выйти! Я в плену своей картины. Это мой личный ад на долгие-долгие годы!       Губы Чанбина побледнели, а поза казалась всё более скованной.       — Нет, я имел в виду, что… Стоп, что? Всё дело в картине? — эмоционально спросил он. — Картина — это то, что держит тебя здесь?       Глаза Феликса округлились, а ведь и вправду: картина — его личные цепи, сковывающие его здесь, как преступника.       — Но ведь картину же можно уничтожить, да?       Чанбин обомлел. Что значит уничтожить? Картину с такой историей? А как он выкрадет её из музея? Это же преступление! А что будет с Феликсом? Что будет с ним, когда картина будет уничтожена? Он покачал головой, потирая переносицу.       — Нет-нет-нет, это невозможно.       — Что? Но почему?! — разочарованно ахнул Феликс. — Но Бин… Ты мой единственный шанс на спасение! Если не ты, то я останусь тут навечно! Понимаешь?!       Парень кивнул, его лицо казалось то ли испуганным, то ли взволнованным. Он наклонился чуть ближе к нему (Феликс был меньше и ниже). Он не хотел рисковать Феликсом, не хотел терять его сейчас.       — А если картина сгорит, а ты останешься здесь?       — Если проклятие Кристофера Бана — это правда, то дело именно в картине.       — Но ведь твоя мама и бабушка не стали такими, как ты. В проклятии ли дело?       Феликс опустил голову, признавая поражение. У него больше не было аргументов.       — Значит, дело во мне, а не в картине? Значит, это правда, что Всевышний наказал меня за убийство матери. — Феликс приуныл, уткнувшись носом в черную рубашку друга, отчего Чанбин озадаченно взглянул на него. — Ну пожалуйста… Давай попробуем?       Чанбин по-доброму улыбнулся. Его тело расслабилось, не избегая физического контакта. Душа почему-то вдруг стала ликовать, а щеки залились румянцем. Так приятно. Будто маленькая доза счастья резко пробежала по его телу, наполняя глазницы, лёгкие и желудок; пробираясь под кожу до самых костей.       — Я подумаю. Не переживай об этом, — ласково сказал Чанбин, гладя Феликса по белокурой макушке. — Ты ни в чём не виноват. Дело точно не в тебе. Мы просто не знаем истины, понимаешь? Мы не можем знать.       — Не можем… — снова всхлипнул Феликс, слезы которого скатывались по щекам и исчезали в пустоте, как исчезала всякая жизнь на этой планете.       Мальчик и не знал, что может чувствовать свежесть ночного воздуха. Чувствовать, как игривый ветер щекочет кожу и утягивает за собой пряди волос. Не догадывался даже, как приятно ступить босыми ногами на горячую летнюю землю. Феликс не знал, какого это — жить. Но Бин ему рассказывал. Рассказывал о красочных поездах на море в детстве и об интересных находках в прибрежном песке, поведал даже о своих домашних питомцах и бывших одноклассниках. Поделился предпочтениями в еде и признался в неумении готовить. Чанбин делился жизнью с Феликсом, а Феликс в ответ делился чувствами, обращаясь с Бином так, будто они родные.                    В карих глазах Со Чанбина отражались небоскребы и целые города, наполненные людьми. Кипящая жизнь и нескончаемые дороги. Стеклянные глаза Феликса отражали птиц, реки и леса. Они выросли совершенно в разных условиях, видели мир совершенно по-разному, и именно это пробуждало друг в друге интерес.       — Эй, Бинни, всё нормально? — Со вздрогнул, когда на его окрепшее за последние годы плечо легла тяжёлая рука. Он развернулся лицом к однокурснику и рассеянно кивнул. — Снова в облаках витаешь. Нормально всё?       — Да, — пробормотал Чанбин, вставав.       — Я Минхо. Ли Минхо. — Парень, дружелюбно улыбнувшись, протянул руку для рукопожатия.       — Откуда имя моё знаешь? — Чанбин бездумно протянул руку в ответ.       — Я всех здесь знаю. — Минхо уверенно усмехнулся и вышел из аудитории.       И в правду, в последнее время Чанбин постоянно думает о чем-то, вылетая из реальности. Может быть, на него так влияет общение с призраком? Раньше он был очень социален в различных кругах и имел много друзей, но как стал пропадать в музее, все друзья постепенно начали отдаляться, а теперь у Чанбина один друг — и тот мертвец. Конечно, иногда это подталкивало его на мысли перестать приходить к Феликсу, ибо тратить время, и без того ограниченное жизнью, на призрака уже не казалось такой заманчивой идеей. Бин будто начал переосмыслять то, как изменилась его жизнь. Да, Феликс ему безумно нравится, ему хочется общаться с ним и днем и ночью, но и принципы в Чанбине бунтуют о том, что это всё неправильно. Но можно ли бросить его там, в заточении?       Нельзя. Бин знает, что нельзя. А потому его ноги снова несут его в музей. На голову сыпится осенняя морось, влажный воздух заполняет легкие, а карие глаза горят как никогда прежде не горели. Горят чем-то таким невообразимым, но очень заметным, тёплым, летним. Это то, что не описать словами, но то, о чем знает каждый.       Чанбин попал в ловушку. Ловушку, из которой нет спасенья.       Почему же каждое утро он только и делает, что повторяет в голове одно и то же слово? Почему во сне уже не раз видит эти ореховые глаза и подрагивающие губы? Почему, сидя на паре, ловит себя на мысли, что хочет быть рядом с ним? Почему в голове только одно?       «Феликс, Феликс, Феликс…»