Не строй иллюзии, Попов

Несмотря на собственный характер и своеобразный взгляд на многие и многие вещи, Дима почти что с трепетом относился к своим друзьям, которых можно было пересчитать на пальцах одной руки. Излишняя подозрительность, едкое чувство юмора, жизненный скептицизм, что распространялся буквально всюду, тяга к практическим познаниям в науке, которую не все способны понять, а иногда и осудить — всё это выливалось в некий образ, с которым Поз давно смирился и ничего менять не собирался. Впрочем, даже с этим багажом амбиций, он всегда оказывался на голову выше своих сверстников, проигрывая лишь в социальном аспекте вопроса. Иногда было обидно, грустно и непонятно, почему никто даже и не пытается понять его, сколько бы не объяснял. И на какой-то очередной попытке разложить на простые составные разговор, он понял, что не стоит стараться быть кем-то другим, чтобы задержать людей в своём обществе, не показавшись душным, грубым или незаинтересованным от слова вообще. И даже так Дима скучал. Брал литературу на дом, читал полезные статьи, внутренне умирая от того факта, что у человечества есть столько возможностей получения и передачи информации, что ему бы и жизни было мало, чтобы всё это успеть изучить, поэтому каждая минута дня была ревностно потрачена, идеально вписавшись в оптимальный по всем пунктам режим Позова. Наблюдал за окружающим миром в моменты отвлечения и скучал. По общению в целом, по чужой беззаботности, по людям. Разумеется, Дима не был белой вороной, взаимодействовал с одноклассниками, окружающими его людьми, с родными — довольно успешно и почти мастерски задавая направления разговора, перекручивая всё в нужную для себя сторону. И многие ставили его в пример, удивлялись рвению к знаниям, интересовались какими-то вещами, но... всё это было не то. Это не было искренним желанием, лишь данью вежливости, о чём он прочитал в одной из работ Карнеги. Его диатрибы становились всё более острыми, а желание социализации отходило на второй план. Поступление на первый курс университета же открывало новые перспективы, возможности, но Дима, прекрасно осознавая свои цели и стремления, не видел в этом особых изменений, как вдруг на первом курсе не встретился с Антоном, которого распределили в пару к Позову на клеточной биологии. И здесь шаблоны начали трещать параллельно с головой студента. Антон не дал Позову перенять инициативу, наоборот, активно участвовал, задавал вопросы, сам рассказывал много полезного и важного по теме, душнил не меньше самого Димы и ровным голосом, обосновывая свои слова, спорил, когда был не согласен с позицией так называемого коллеги. В отличие от Димы, Шастун, казалось, совершенно не интересовался происходящим — просто плыл по течению, флегматично отпускал шутки, поддевал с ехидной полуулыбкой. И не относился к Позову как остальные, не уставал от него, а, наоборот, сам Дима часто сбегал из комнаты Антона, давая себе время отдохнуть. Слава богам они не жили вместе — Матвиенко был просто прекрасным понимающим соседом, и Дима был рад делить комнату с кем-то навроде него. Антон стал другом. Не сразу, но стал. Понимающим, уважающим его зону комфорта и интересным. В какой-то момент Поз поймал себя на мысли, что действительно наслаждается временем, проведённым вместе. А потом Шаст познакомил Диму с Катей — активисткой с первого курса, с которой был знаком со школы. И это было тем, что Позов никак не мог ожидать. Влюбился как школьник, действительно. И почти на четыре месяца выпал из жизни Антона, забываясь в собственных пугающих чувствах — робел, краснел, заикался, но каким-то образом продолжал быть Позовым, с которого Шастун едва не смеялся, но довольное фырканье в присутствии Кати точно отпускал. Одобрял. Антон говорил, что Добрачева прекрасная девушка. А Дима всё равно боялся. "С чего бы ей обращать внимание на кого-то вроде меня?" — лишь бурчал рассеяно Позов, не принимая всерьёз слова Антона о том, что Дима очень интересный собеседник и друг. И в какой-то момент, устав от самого себя, признался в чувствах, получив неожиданную взаимность. Несколько дней отходил от шока, а потом, после пары неловких, но запоминающихся свиданий с Катей, успокоившись, вдруг случайно наткнулся на задумчивый взгляд Антона, направленный в сторону Арсения — друга Серёжи. Антон никогда и ни на кого так не смотрел. Это точно не было делом и интересом Димы Позова, и только поэтому он практически сразу затолкал собственное любопытство поглубже, не собираясь говорить с Антоном. Да и чего греха таить — не умел он в эти вот все межличностные отношения. Проницательностью эмпатичной не страдал, но изменения в Антоне почувствовал — сложно было не заметить. Шаст не залипал, не плыл и не проявлял особых эмоций. Это не было негодованием, неприязнью, да и вообще чем-то отрицательным. Не удавалось сформулировать предположения в слова, а Дима и не брался, лишь наблюдал заинтересовано со стороны, решив, что поймёт всё со временем, если будет нужно, да и сейчас у него появились куда более весомые интересы, нежели Антон со своими странностями. Ответ пришёл спустя два с половиной месяца, когда Поз практически забил на всё это: Попов с Шастуном стали привычным саркастичным дуэтом, в котором Арс быстро закипал, а Антон беззлобно поддевал, не пытаясь обидеть. Как самого Диму. Но нет. Если Позову он подавал вербальные законченные предложения в формате "Поз, ты тупишь", то для Арсения это было "Арс, ты тупишь. Ну и что ты мне на это ответишь?" — и это было любопытно. Он тогда засиделся в комнате Шаста, пытаясь дописать обзор литературы курсовой, тема которой для всей группы ещё даже не была сформулирована. Сам Антон забился в угол кровати с ноутбуком. Полнейшая идиллия. Арсений вошёл в комнату молча, но с таким громким хлопком двери, что даже Дима отвлёкся от работы, подняв голову. Вроде бы обычный Попов, чуть взведённый, но, казалось бы, он всегда был таким — более эмоциональным. Хотя бы по сравнению с самим Позовым и Антоном. Прошёл в комнату, небрежно кинув телефон на кровать, стянул с себя худи, бросив туда же, и только тогда Поз взглянул на Шаста, невербально решая узнать, всегда ли его сосед по комнате ведёт себя так. И наткнулся на пристальный взгляд. Антон внимательно следил за Арсением поверх экрана ноутбука, чуть прищурившись, как делал всегда , когда нужно было обратить на что-то внимание, но не было очков под рукой. Попов замер у кровати, покосился на парочку, коснувшись ладонью локтя другой руки, нахмурился, отведя взгляд, и только после этого, захватив полотенце из шкафа, так же быстро вышел из комнаты уже без хлопка. Несколько секунд в комнате висело молчание, разбавленное смехом под окном. Дима не думал, что и сейчас может влезать не в своё дело, но был готов помочь в случае чего. Только, кажется, этого бы не потребовалось: Антон коротко выдохнул, захлопывая крышку ноутбука, который отложил в сторону, поднявшись с кровати. Молча подошёл к чужой кровати, чуть притормозив в, как показалось Диме, нерешительности, накрыл телефон Арсения его же худи. На этом странные махинации не закончились. Шаст открыл верхний ящик шкафа, достал запечатанную бутылку коньяка с неизвестной этикеткой, убрал её в шкаф под раковиной, отодвинув в самый угол, затем щёлкнул кнопкой чайника, поставив одну из кружек на стол, туда же положив пачку печенья с одной из полок, закинул в кружку пакетик чая. Завис почти на минуту, за которую Дима успел выстроить несколько теорий, которые почти сразу же отвергал. Он, как и Шастун, был наделён даром внимания и умением подмечать мелочи. Арсений был странным даже для своего понимания, пусть Поз не был знаком с ним близко. Но Антон к этой странности примешивался, совершенно сбивая с толку. — Мне стоит вообще хотя бы как-то комментировать или задавать наводящие вопросы? — Антон оборачивается к Диме, пожимая плечами, возвращается на кровать, вновь кладя на колени ноутбук. — Уважаю твою нелюбовь к словестной коммуникации, но всё же. Вдруг я стал свидетелем чего-то ужасного? — Не переживай, Поз, ты к этому никак относиться не будешь. В суде я всё буду отрицать. Всего лишь рутина проживания в одной комнате с Арсением. — А ты... — начинает Поз, но смолкает, не сформулировав вопрос. Шастун усмехается никак. — Это чистый симбиоз. Вот смотри, — нехотя объясняет Антон, так и не включив ноутбук. — Ты живёшь с Серёжей, и тебе — в смысле, ему — приходится терпеть особенности твоего поведения. И он принимает тебя таким, не злится, не пытается тебя переделать, а понимающе уступает стол на неделю, когда ты решаешь выйти за рамки своих лабораторных и переместить всё поле боя в вашу комнату. — А с Арсением это как связано? — Ты же заметил, что он не в настроении? — Антон кивает на дверь, в которую пару минут назад вышел Попов. — Обычно улыбается, шутит что-то, да. — Поссорился с... — Шаст опускает глаза, — с кем-то. И этот кто-то не позвонил или не написал, хотя Арс ждёт. Сейчас вернётся и схватится за телефон, скорее всего, поссорятся вновь. Он психанёт, решит выпить, а потом уйдёт. Вернётся под утро... молчаливый и затравленный. Дима недоверчиво хмыкает на столь подробное описание соседа по комнате. Нельзя же так хорошо знать человека, с которым практически не общаешься. Нельзя, но если только не наблюдать за ним. — Тогда что ты сейчас сделал? — Я просто попробовал. В теории вероятности, учитывая настрой Арсения, может сработать. И, да, Поз, можешь написать Матвиенко, чтоб к нам пришёл? Не прямо его упоминать, а намекнуть, что с кем-то нужно поговорить и отвлечь. — А ты? Кажется, словно Шаст на несколько мгновений мрачнеет, поднимая на Диму взгляд — но лишь на короткий миг. Отрицательно мотает головой, усмехаясь. — Что? Огрызнётся и говниться начнёт. Знаешь же, что я не спец в этом во всём, не то ляпну, а Арсений меня придушит моей же подушкой. Лучше Серёжа. Да и странно это будет с моей стороны, не находишь? Я не навязывался в его друзья, да и он не стремиться закорешиться. Это и так кажется странным: не общаться при таком уровне обеспокоенности Антона Поповым. Слова про симбиоз — полный бред. Шаст мог просто проигнорировать, как делал это всегда, даже если рядом начинались полноценные боевые действия. Диме интересно, но он всё ещё не собирается лезть в душу. Поэтому просто пишет Матвиенко, отправляя сообщение одновременно с тем, как дверь вновь открывается и в комнату входит Арсений. Антон возвращается к ноутбуку, совершенно теряя интерес к происходящему — так кажется Диме, который после короткого диалога не может оставить Попова без внимания. И скептичный настрой сменяется удивлением, когда тот, смахнув капли с волос, проходит в комнату к кровати, бросая на ту секундный взгляд, оборачивается к прикроватной тумбочке, фыркает, накидывая полотенце на плечи, отходит к столу, открывая верхний ящик, замирает почти на минуту, а затем, вздохнув, захлопывает дверцу, опираясь бёдрами о стол. Лица не видно, но плечи и вся поза напряжены — Диме почти жаль Арсения, пазл в голове складывается, а Шастун оказывается прав. — Не укладывается в голове... — Так отложи на время или просто выкинь, — мгновенно отзывается Антон, видимо, не желающий обсуждать. — Поз, с этой секунды начни думать о чём-то другом, всё равно больше не поймёшь. Дима ловит краем взгляда Арсения, его нервные движения, когда тот шипит, обжёгшись нагретыми стенками минуту назад отключившегося чайника, и старается не делать каких-то выводов. Вот только в голове вспыхивает одна тоскливая мысль, но Дима заталкивает её поглубже, убеждая себя, что Антон в его советах и тем более жалости не нуждается. Пусть их отношения с Катей практически устроил Шаст, но ответного поступка тот явно не ждёт. Это не подвергнутый многолетними обособленными желаниями социопатии и отстраненной коммуникаций со странными замашками Позов, который всё же был рад обретению друзей, который очень влюблён в милую Катю, который хотел бы, чтобы его друзья были счастливы. Это Антон, который, пусть и упрямый твердолобый баран, может правильно пользоваться мозгом и куда менее замкнутый, чем тот же Дима. Которому не нужно говорить, что правильно и что нет, который не превратится в одноклеточную амёбку, стоит только начать испытывать выбросы фенилэтиламина при виде одного конкретного человека. Это Антон, который... — Так, Поз, давай мигрировать в вашу комнату, — со вздохом тихо просит Антон, поднимаясь на ноги и при этом полностью игнорируя нахождение в этой комнате Арсения. Но тот не сильно расстроен этим фактом — забрасывает в рот целое печенье, заливая кружку с пакетиком чая кипятком. На этом моменте Шаст тормозит у самой двери, надев всего один тапочек, оборачивается к Попову. — В морозилке лёд, чайник только что вскипел. Осторожно. Арс, сбитый с потока мыслей, поднимает на Шастуна растерянный хмурый взгляд, отставляя чайник в сторону, фыркает, приняв это за грубость, и не отвечает, чуть не давясь сухим печеньем. Антон только ведёт плечом, никак не реагируя на упрямство, надевает второй тапок и открывает дверь, отклоняясь, чтобы впустить как раз подошедшего Матвиенко. — Пацаны, здорова, — сонно, но с улыбкой здоровается Серёжа, заглядывая в комнату за Антоном. Тот протискивается в коридор, убедившись, что Позов следует за ним. — Че у вас тут? — У друга своего спроси, что у нас здесь, — без намёка на сарказм бросает Антон. — Ты только руками его не трогай, иначе по локоть откусит. — Шастун, хочешь на себе опробовать? — Арс, спокойней, — мгновенно включается Матвиенко на шипение Арсения, который оказывается на пороге, вцепляясь рукой в дверной косяк. Дима хлопает глазами, совершенно не испытывая желания вмешиваться. Антон устало смотрит на Арсения, большим и указательным пальцем оттягивая край розового худи. — Вы к нам? — обращается Серёжа уже к Позу, одной рукой держа Попова за плечо, словно тот правда может наброситься на кого-то из присутствующих. — Ага. Курсач делали, Шаст там... — косится на Антона, который во взгляде не меняется, только на Арсения уже не смотрит, изучая глазами чёрные полосы от обуви в основании бедно-оранжевых стен коридора. Очевидно, больше он говорить не намерен. — Пойдём за методичками ещё часа на три. Матвиенко только кивает, заходя в комнату, когда Арсений отходит, пропуская того. — Серёжа удивительный, — вдруг произносит Антон, шаркая ногами в сторону комнаты Димы. — И как он может одним своим присутствием успокоить его? Дима думает, что ответ и не нужен, поэтому не отвечает. Или же он просто не знает, что нужно сказать, ведь только сейчас попадает в подобную ситуацию.

***

Впервые Позов попытался заговорить об этом, когда они стояли чуть в стороне от небольшого сквера у университета — за Пятёрочкой, где разгружали и принимали товары — курили во время окна между четвёртой и пятой парами. Можно было бы пойти в общежитие, но Шаст решил, что погода позволяет побакланить на улице, пока скамейки не заполнили мамочки с детьми и шумные подростки. С самого утра за окном мерзкая морось, когда как грязь на улице едва обсохла. И Дима, который только вытащил летние кроссовки, но так и не надел их. А Шаст как будто и не замечал творящееся под ногами безумие — хотя и то, что было на его ногах, нельзя назвать чем-то адекватным: серьёзно, где он это купил? На выставке паноптикума? Каждый раз, скашивая взгляд, Позов вздрагивал от обилия ярких клякс, совершенно не сочетающихся со стилем кроссовок. Ещё и платформа плюсовала к росту добрые три сантиметра. Что удивительно — они были чистыми. Антон флегматично курил, подперев стену с качественно выведенным граффити вперемешку с пафосными надписями — такое здесь сплошь и рядом, не стоит и заморачиваться покраской, ведь на смену могут прийти куда более вызывающие рисунки. И не мёрзнет же даже... Учитывая постоянное ворчание на холод. А сейчас даже девчонок в юбках не увидишь — мокро и холодно, хотя Антон, очевидно, так не считает: стоит себе молча, слегка подрагивающими пальцами держа сигарету. Позов недовольно качает головой, прекращая пытаться угадать, что в голове друга — да и всё равно не выйдет, — и переводит взгляд туда, куда добрые пять минут пялится Антон. Без интереса отмечает, что Арсений с таким подходом к здоровью скоро сляжет с температурой, но едва ли, сколько раз щеголял в лёгких вещах в минусовую температуру — живее всех живых, а Антон фыркает только, не комментируя совершенную халатность. И Дима ничего не говорит. Не его дело — читается во всей жизненной позиции Шаста. А может он и придумал это всё, а Антону очень нужно выговориться или хотя бы знать, что его поддерживают. "А может". — Ещё три минуты, и нас можно начинать подозревать в чём-то незаконном, — Дима отворачивается, когда Арс кладёт руку на плечо девушки, притягивая к себе в объятиях. Шаст в лице не меняется, только затягивается крепче. Чёртов мазохист. Хотел бы угадать в эмоциях, что у того на душе, но нет ни единого шанса считать реакции — белое полотно спокойствия. Будто они сейчас действительно вышли просто покурить, а остальное лишь фантазия Позова. — Главное не произносить это вслух. Вселенная слышит тебя, Поз, — Антон тушит сигарету о мусорный бак, дотягиваясь длинной рукой, выкидывает её туда же, но так и не отрывает взгляд от Арсения и его девушки, с которой Дима видит его всего второй раз. — Но это работает лишь в негативном ключе. Думай позитивно, делай продуктивно, желай активно. — Вижу я, как ты активно желаешь... — бурчит под нос, но Шаст слышит и скашивает взгляд на друга. Говорить явно не собирается, но взглядом красноречиво намекает, что не стоит начинать. — Шаст, ты ведёшь себя как подросток. — Что ты подразумеваешь под этим? — Уголки губ парня приподнимаются в намёке на снисходительную улыбку, только в голосе чуть ли не слышится шипение. — Не режу вены, не слушаю депрессивную музыку и не изучаю на метры вокруг апатическую ауру. Занимаю голову чем-то полезным и сублимирую в созидательное. — Но тем не менее... — Давай я коротко проговорю ситуацию, — Антон сжимает пальцами переносицу, закрывая на пару секунд глаза, собираясь, а затем упирается в Диму тем самым спокойным взглядом. Всё решил и сам верит в то, что говорит. — Мы не совместимы. Две параллельные линии, электроны на орбиталях, небо и земля, жизнь и смерть, Путин и народ — ещё примеры? Я не боюсь, что что-то может пойти не так. Я это знаю. И не хочу обременять Арсения чем-то, даже если он мне... — морщится, не договаривая. Тысячу раз признал поражение, смирился перед собственным чувством, но не перед тяжестью произносимых слов. — Это целый список конфликтов и недопониманий, из которых мы не выберемся. Их которых не выберусь я. Даже если и постараюсь — не смогу дать ему то, что нужно. Ты посмотри на него, — Антон переводит взгляд на Арсения. Зелёные глаза не загараются, он не начинает сыпаться и плыть. Только смотрит. — С чего бы ему... Он быстро увлекается, но так же быстро тухнет. Ищет, но не знает что. Ему же это все и всё не нужно, но продолжает. И я не хочу быть одним из них. У Димы глаза расширяются от абсурдности сказанного. Шаст правда считает всё это реальностью? Бред, какой же это бред... — Так стань единственным. Антон резко поворачивается, даже отшатывается едва. — Ты вообще слышал, что я сказал? Мне... нормально, ладно? Не плохо, не хорошо — нормально. — Какой же ты баклан, Шаст, — выносит вердикт Позов, но больше не лезет. — Нормально ему. — Пусть так. Дима понимает, что должен сказать ещё что-то. Шаст никак и никогда не покажет, что чувствует себя дерьмово. Не скажет, потому что слишком не хочет обременять кого-то собственными переживаниями, ложно считая, что создаёт лишние проблемы. Зато сам всегда готов в лепёшку расшибиться, чтобы помочь друзьям. Когда это стало таким важным для него — жить для окружающих, избегая себя? Дима очень хотел бы взглянуть на Антона, которым тот был пять лет назад, ведь не может быть, что так было всегда. Девушка, о которой ничего неизвестно, ведь Шаст не рассказывал, лишь случайно увиденное фото в телефоне — дети совсем, лет шестнадцать, в школьной форме. Улыбаются, держась за руки. И взгляд у Антона совершенно другой. — Ладно. Идём, я обещал Кате помочь с реквизитом к студвесне. Нужно в актовый зал перетащить, и у нас как раз полчаса, — поняв всю трагедию попытки возобновить тему, Дима переключается, решая некоторое время лишь наблюдать.

***

Теперь же, когда Антон одним зимним утром ворвался в их с Серёжей комнату — собранный, в белой рубашке и синем свитере поверх, в сползших на нос очках (хотя уже долгое время обходился линзами), примятыми волосами и растерянным взглядом, — Дима за почти десять секунд скинул сон, переняв напряжение друга. Молча смотрели друг на друга около минуты: Дима ждал, когда начнёт Шастун, а тот, по всей видимости, не мог собрать слова в социально приемлемую форму. Не сговариваясь они повернулись в сторону Матвиенко, который мирно спал на второй кровати, укутавшись двумя одеялами и пледом, Шаст вжался в дверь, обняв сумку с конспектами, и, смотря невидящим взглядом сквозь Позова, сполз на пол, уткнувшись лбом в колени. Скачок давления и шум, начавшийся в ушах, Дима ощутил уже подорвавшись с кровати и в четыре шага оказавшись рядом с Антоном, перехватывая того за щёки, чтобы взглянуть в лицо. Бледное, с покрасневшими глазами и расширенными зрачками — Антон обессиленно выдохнул, откинувшись головой на дверь, чтобы освободиться от хватки. — Шаст, у меня сейчас начнётся паническая атака, и это будет твоей второй проблемой, — еле слышно пробормотал Дима, удивляясь столь пугающей реакцией со своей стороны. И ещё более пугающим видом лучшего друга. — Мы оба знаем, как оказывать первую помощь. И ты лучше меня понимаешь, что делать в кризисных ситуациях, поэтому, пожалуйста, говори сейчас, пока мой мозг в стадии активной деятельности и не деградировал до примитивных инстинктов. Антон моргнул, вникая в слова Позова, перевёл на того взгляд, словно действительно оценивая на наличие этой самой паники, и только потом глубоко вдохнул, задерживая дыхание и медленно выдыхая, чтобы собраться. — Меня Арс поцеловать хотел, — бледнея на глазах не своим голосом прошелестел Шастун, цепляясь за Диму глазами, что искали любой посильной помощи, дружеской поддержки или хотя бы чего-то, что спасло бы полыхающий мир Шаста. И за одну фразу становится не до шуток, хотя и до этого было не слишком весело. Спасибо, Антон. — То есть, как это? Излюбленная язвительность Антона не спешит проявляться, наоборот, он сводит брови, становясь похожим на пса бродячего, которого только и делали, что кидали камнями, когда тот пытался просить ласки и еды. И у Димы разбивается что-то на том месте, где должно быть сердце. Разумеется, оно у него есть. И, разумеется, оно не может разбиться в виду отсутствия хрупкости, но другой фразы подобрать не получается, глядя на фантастический спектр эмоций Антона. Кажется — когда причина паники становится полностью ясной — радоваться оба должны, но у Шаста взгляд, словно ему по меньшей мере жизнь сломали. И не кто-то, а сам Арсений. — Насильно? — с сомнением шепчет Дима, располагаясь удобнее рядом. Антон качает готовой, не меняясь в лице. — И ты ответил? Вновь отрицание. — А хотел? — совершенно теряется Поз, не имея возможности понять, как и что говорить дальше. Антон закрывает глаза, сильно зажмуриваясь. — Хотел. И представить нельзя... насколько. Божечки. Приехали. — Почему не сделал? — Он был напуган. И я не мог по-скотски воспользоваться его состоянием, Дим, понимаешь? — совершенно жалко выдавливает из себя Антон, к концу почти переставая быть слышимым. Почти наверняка внутри у того всё рвётся на части. Со стороны кровати Матвиенко слышится скрип — оба затихают: Дима вытягивает голову, следя за Серёжей, а Антон открывает глаза, стягивая очки с лица. Сосед перестаёт шевелиться, не просыпаясь, но и так Поз понимает, что говорить здесь не самая лучшая идея. — Я понимаю только то, что напуган ты. И это мягчайшая из имеющихся формулировок, — шепчет Дима, хлопая по плечу Антона в жесте своеобразной неумелой поддержки. — Дай мне пять минут, и можем поговорить об этом снаружи. А пока считай до десяти и обратно. Антон находится только на то, чтобы кивнуть просьбе и, сосредоточенно проморгавшись, медленно выдохнуть, фокусируясь на создаваемой иллюзии спокойствия. Позов знает — Антон так может: преувеличенно спокойно действовать в условиях пиздеца, оставаясь в рамках видимой проблемы и не отвлекаясь на ненужные волнения. Нагибать обстоятельства — своеобразное кредо. Хотя скорее вынужденный выбор, исходящий из понимания сути многих не стоящих этой паники вещей. Один из способов существования, не более. Но так он живёт, излучая ровный эмоциональный фон на окружающих, которые нужнаются в этом. Диму всегда успокаивала подобная черта друга, помогающая и ему выбираться из редких бушующих порывов апатии и кризисных ситуаций. Почти две минуты уходит на сборы, остальные из пяти Дима тратит на быстрый забег к умывальникам, где полностью приходит в себя, на несколько секунд замирая у зеркала. — Шаст надеется на твою помощь, поэтому не смей его подводить. Мне плевать, как ты это сделаешь, но ты сделаешь это! — хлопает себя по щекам. — А теперь иди и скажи ему хоть что-нибудь! Дима полный решительности заходит в комнату, стараясь не шуметь, где видит Антона, который перебрался на кровать Поза — уже застеленную. Взгляд устремлён в окно, а в руках тикающие настольные часы, которые ещё вчера вечером Поз почти зарекомендовал на выброс. "Пресвятая матерь божья". Антон занимает мысли деятельностью, ловя равновесие с реальностью, нивелируя разрушительное действие собственного мозга на его ментальное ощущение. — Шаст, ты как? — шепчет Дима, подходя ближе. — Может тебе успокоительного выпить? Антон мотает головой, с трудом отрывая взгляд от окна и поворачиваясь к другу, одновременно с этим вставая с места и оценивая Поза на готовность уйти. Дима, поняв по взгляду, хватает уже приготовленный свитер, кивая на дверь. Шастун захватывает пуховик, обматываясь шарфом на ходу, топится у выхода, понимая, что так и не скинул обувь, но обоих это волнует чуть ли не в последнюю очередь. Дима подталкивает к выходу, неловко выкатываясь вслед за Антоном, едва замечая привставшего на кровати Матвиенко, который озадаченно провожает взглядом, но не пытается остановить. Оказавшись за дверью, Дима притормаживает, ожидая, что Шаст начнёт исповедь прямо в коридоре, но тот не спешит начинать разговор, шагая к лестнице и вынуждая последовать за ним. Они выходят из общежития, ступая из под криши по только выпавшему снегу. Почти в восемь утра на улице только начало светлеть, но двор уже был усыпан дорожками из следов, пусть сейчас у входа были лишь они. Антон замедляет шаг, останавливаясь в метре от дороги у старой яблони, которая летом закрывает кроны нескольких окон почти до третьего этажа, включая комнату Серёжи с Димой. Парень оборачивается на Позова, смотря расфокусированым взглядом поверх его плеча, и Дима, поколебавшись, подходит ближе, отмечая, что очки с лица Шаста пропали, и тот близоруко щурится, пытаясь зацепиться взглядом за что-то. Он облизывает губы, вытаскивает из кармана пачку сигарет, протягивая Диме, который с готовностью берёт, но не спешит закуривать, наблюдая за суетными действиями Антона, который словно не знает, за сто взяться и что он должен делать сейчас, в этот момент и ситуации. Как будто его выдернули из последовательности жизни, удаляя даже самые обыденные элементы утренней и дневной рутины. Тот смотрит на сигарету, крутя в руках, сжимает у основания, отходит от Димы на полшага, опускает голову, смотря на заснеженные ботинки и следы под ними, вновь поднимает взгляд на Позова, насильно заставляя себя прекратить это безобразие, и всё же закуривает, прикрывая глаза. Дима не может больше смотреть на это. — Что случилось? Ты сказал, что Арсений захотел поцеловать тебя. Антон особенно глубоко затягивается, зажмуриваясь в попытке подавить накативший кашель. — Он не... да, хотел, но это не то. — Шаст, я понимаю, что ситуация чревата подрывом психического здоровья, но пока ты не начнёшь говорить, мы оба будем ловить приступы тревоги. Подумай, возможно всё не настолько плохо и нам не придётся уезжать из страны, — отвратительная попытка пошутить не встречает реакции. — Кажется, ему приснилось что-то нехорошее. Настолько, что он начал кричать во сне, но не просыпался, когда я попытался разбудить его, — спустя половину сигареты начинает спокойно делиться Антон. — Я дико испугался и, стыдно признаться, почти растерялся, когда он пришёл в себя. Некоторое время не понимал, что происходит. А я... меня настолько подавило его состояние, этот страх, который схватил обоих, пусть я и не знаю, что тогда он видел, но в тот момент я лишь и мог, что обнимать его и пытаться успокоить — не знаю, что там я успел наговорить. Дима слушает Антона, с облегчением отмечая, что тот почти успокоился, приняв ситуацию и уже вовлекаясь в её анализ. Подумать только, а ведь всего двадцать минут назад тот был почти что в истерике. — И я не представляю, сколько мы так просидели. Он, — Шаст как-то весь сжимается, тормозя в словах, словно испытывает дичайшую неловкость перед другом, перед собой, — так доверчиво прижимался ко мне, а его сердце так колотилось — я слышал, и мне казалось, что я тогда умру, просто распадусь на атомы, что вот сейчас сердце замрёт — настолько сильно чувствовал его и себя. А у самого руки не двигались, я просто физически не мог его отпустить, понимаешь? Дима не понимает, но пытается, он ловит эмоции Антона, горечь отголосков ночи и сожаление по чему-то неназванному, молчит, давая освободиться от скопившегося, то, чего Шастун предпочитал избегать, как бы сильно не погряз в неприятных собою чувствах. Дима пытается понять Антона и в случае необходимости помочь. — И вот тогда он потянулся ко мне, — тушит скуренную сигарету, делая шаг в сторону и выбрасывая в рядом стоящую железную погнутую урну в отголосках зелёной краски. — Эта была просьба защиты, помощи, просто необходимое касание в попытке вернуться в реальность или ещё что, но я почувствовал себя полным мудаком, когда едва не ответил ему. — Шаст... — пытается начать Позов, но Антон мотает головой. — Слишком самонадеянно говорить, но я как никто другой знаю, насколько хрупкая его душевная организация, не представляю, что может быть у него в голове, но видел, как он переживает из-за каждой мелочи, из-за людей вокруг, из-за всего на свете, и это едва ли не самое трагичное представление, что мне только удалось наблюдать со стороны. Ещё ничего на свете я не желал настолько сильно. Как будто весь мир сжался в одно "а что, если..?", стоило мне только перестать думать наперёд, как это бы случилось, — голос Антона скатывается почти до шёпота. — И я снова говорю так, будто после этого могло бы что-то быть. — С чего ты взял, что не могло? Шастун кривит губы в горькой усмешке, возвращая лицу возможность отражать эмоции души, и обречённое смирение так и остаётся там, наверняка разбивая сердце куда сильнее, чем он даёт увидеть. — Потому что я разрушил возможность стать хотя бы друзьями между нами ещё в самом начале, когда только встретил его. Помнишь? Мои социальные навыки как минимум заставляли людей вокруг отстраняться — хмурый, грубый, молчаливый..., да и я не хотел, чтобы кто-то был рядом. А сейчас... — Антон вздыхает. — А сейчас я хочу слишком многого. Сам оттолкнул, столь долгое время давал понять, что не стоит заводить со мной дружбу, а теперь, когда жажду этого, понимаю, что без вариантов. Да даже если бы и... Не стоит оно того. Для Арсения не стоит. Диме становится по-настоящему жаль Антона. Проблема в неумении говорить простыми словами, страхе быть отвергнутым, боязнь остаться одному и потерять близкого человека. Пусть Шаст и не видел огромного рывка в их отношениях, не видел, как Арсений загорается рядом, возможно, даже тот этого не понимает, не слышал постоянный смех Арса за шутками Шастуна — но он всё равно хотел оставаться рядом, даже не имея понятия о том, что лишь один шаг мог бы изменить всё. В хорошую или плохую сторону. — Ты не можешь решать за него. Шаст, — Позов по-отечески кладёт руку тому на плечо, из-за чего приходится чуть приподняться. Антон поджимает губы, как это всегда делает Арсений, когда ему Серёжа начинает читать простейшие натации, — ты уже говорил, что понятия не имеешь о творящемся в его голове, поэтому не нужно пытаться предугадать реакцию и ответ. Насколько я знаю, Арсений, — Дима оглядывается по сторонам, ведь за это и схлопотать проблем недолго, — был как с девушками, так и с парнями. — К чему клонишь? Что у меня ровно такой же шанс, как и у всех его бывших? — К тому, что ты не получишь сразу в морду за разговор. Он самый понимающий из всех, кого я знаю. Кроме Матвиенко. И тебя — ты слишком крут для каких-то рейтингов. У нас же с Катей было нечто похожее. — Это другое. И вообще, Катя — девчонка. — И что? Антон пожимает плечами, ведь сам не до конца понимает, что это значение имеет, ведь, как уже и сказал Дима, у Арсения не слишком традиционные предпочтения. — А если... — То ничего. Мир не схлопнется, а ты не умрёшь. И я не умрёшь. Можешь не говорить напрямую, а только узнать, что он хотел ночью и правда ли это было лишь минутное помешательство, понял? Антон кивает, кажется, полностью успокаиваясь предложением не выкладывать на казнь всю душу, а лишь узнать мысли Арса на его счёт. Даже если и теория бреда подтвердится, Антон ничего не потеряет, а лишь разъяснит происходящее. — Хорошо, я понял. И, Дим. Позов взмахивает рукой в малодушном жесте, чувствуя себя практически в порядке, ведь выполненный долг друга снимает тяжесть с плеч последних месяцев. Кажется, и он начал смыслить в практической психологии чувств, хотя когда-то мог встречать её лишь на словах. Это не могло не радовать и будоражить одновременно. — Всё равно спасибо, — благодарно выдыхает Шастун, улыбаясь, одновременно с этим сгребая стоящего рядом Позова в объятия. Тот от неожиданности едва не теряет равновесие, в последний момент цепляясь за друга, но всё же неловко отвечает на объятия, чувствуя себя немного странно, но на своём месте. Да, наверное, так и должны поступать друзья. Но с этим он ещё разберётся, тем более впереди длинный день, и Антон с Арсением точно должны встретиться, поговорить, а Дима, пусть и позволил эмпатии занимать какой-то процент его личностной составляющей, не перестал быть саркастичным типом под стать Шасту.