Моцарт уже врубил свой менуэт

⠀ Хён позвонил и сказал: «Приезжай». Странно. Обычно он приезжал сам, с бутылкой Chivas, чаще всего уже початой. Голодный, жаркий, жадный. А тут тихо так, жалко сказал: «Приезжай». Больше ничего. Ну, а что ещё надо. Тем более, что фоном в трубке я услышал пару тактов нашего менуэта. Сегодня я сверху. Я наклонился и прижался щекою к щеке Хёни. Я чувствовал всем телом, как мягко двигаются его мускулы. Когда он приближался к финишу, он становился единой полосой мышц, как рыба, единая от челюсти до хвоста, двигающаяся вся одновременно, мерцая и изгибаясь. Танцуя и умирая. Или это меня поднимали волны. Или это я словно плыл вверх, затем делал разворот и вытягивался, как сёрфер, седлающий волну. Я прижимался щекою к его щеке. Его мысли были в моей голове, мои — в его. — Гуки, моя девочка! Сегодня ты — девочка, Чон Чонгук. Моя. Только моя, с-сука! — Еби давай, Хён! Не останавливайся. Пожалуйста. Еби, еби, еби-еби-еби-еби-и-иии… Волны поднялись до самого верха. Я почувствовал это, не увидел, но почувствовал: как он до боли зажмурился, выгнулся, открыл рот в выдохе, в беззвучном крике «Бля-а-а_а-дь!» Горячие струи его спермы наполняли меня. Затем он замер, вздрогнул, словно передёрнувшись от большого глотка неразбавленного виски, рот его открылся навстречу мне — он сделал вдох и позволил себе провалиться в пропасть. Секунда на то, чтобы провести языком по его языку, ещё секунда — всосать его губу, ещё одна — прикусить её. И всё, я больше не могу. — Я тоже хочу, Хён! Я же тоже хочу, сволочь ты эдакая. Я резко выпрямился, сжав задом его хуй, норовящий выскользнуть из переполненного меня. Я дрочил свой клитор (сегодня я девочка, сегодня это — клитор). «Сегодня ты — девочка, Чон Чонгук. Моя девочка. С-сука!» — мысли Хёни в моей голове. Я кончал. Он таки выскользнул из меня, опрокинул меня на спину, воткнул мне в зад два пальца и ебал меня ими, ебал, ебал, еба-а-ааа… А потом мы превратились в волны двух разных штормов — они накладывались друг на друга, то затихая, то усиливаясь. А потом мы лежали неподвижно на дне мертвой, остывающей, кружащийся вокруг нас вселенной. Его щека прижалась к моей щеке. Я понятия не имел, какое у него сейчас выражение лица — может быть, он улыбается. Или смеется сам над собой после слез. Он повернул голову и поцеловал меня в губы. Но от этого не стал понятнее. Должно быть, скоро он заговорит. Но он молчал. Он был где-то далеко. И он не вернется ко мне так просто. Я чувствовал что-то еще. Не важно насколько глупую игру он затеял — мы оба были пойманы, повержены и ошеломлены печалью. И не той прозрачной печалью, которой полна после соития всякая тварь, как писал какой-то древний поэт, а печалью тяжёлой и мрачной. — Гук, у меня сегодня Тэён была. — …? — Я тебе рассказывал, Тё Тэён. Мы учились вместе. — И? Спазм ревности перехватил моё дыхание. Я ждал. Пауза показалась невыносимо долгой. — И ничего, Гуки. Понимаешь? Ни-че-го! Я не могу этого понять. Она красивая, у нее такая же дырка в жопе, как у тебя — и ни-че-го. Почему я такой? Почему мы такие? — Это плохо? — Это странно. — Как музыка, Хён. — Ага. Как то, что наши шаги похожи на симфонию Моцарта, — Хён как-то страшно ухмыльнулся, — Хорошо хоть не на реквием. Хочешь выпить? Я потянулся к его члену. — Да не меня, дурочка моя. Я устал. Вискаря выпьем. Давай. За нас, пуленепробиваемых. Врубай наш менуэт! Я тут такое па придумал, сейчас покажу. ⠀ ⠀ ⠀