Нет сердца

      — Ты снова пытался сделать это.       — Да.       Мисудзу давится. Давится возмущением, негодованием, непониманием. Канэко не понимала его. Этот человек стремится лишь к одному — смерти. Казалось, будто его желания ограничивались одним этим словом заменяя все остальные в лексиконе.       Странно. Глупо. Ужасно. Почему он творит такие вещи?       Как можно хотеть умереть?       Когда Канэко увидела это, она будто сама умерла. Потому высказывает ему, что чувствует:       — Я боялась, что ты умрёшь, боялась, что доза убьёт тебя быстрее, чем приедет скорая, боялась, что ты не очнёшься. Я боюсь засыпать, мне снится, что ты… Я же просила тебя прекратить…       — Я не просил тебя спасать меня.       Осаму отвечает резко, жёстко и бескомпромиссно. Чтобы на корню обрубить любое проявление привязанности и искренней заботы. Он в этом не нуждается. Он этого не заслужил.       Осаму всё равно, что говорят другие. Он не просил его спасать. Ни Одасаку, ни Чую, ни Куникиду, ни Ацуши. Ни Канэко.       Осаму слишком устал быть здесь. Каждый шаг дня него ощущался точно пудовый. Каждая мышца скована цепью под названием «Жизнь».       Но Дазай не был бы гением, если бы не знал, как эту цепь разорвать.       Для него, Уставшего, есть выход.       Жизнь может разорваться только Суицидом.       Согласитесь, Суицид — это выход.       — Ты… Ты чёртов эгоист.       — Я знаю. Прости.       — Да не поможет мне твоё «прости»! — голос её срывается, она пальцами зарывается в волосы и сжимает с силой кулаки, отползая в угол кровати. И снова разговор по телефону превращается в одностороннюю истерику. Канэко еле перехватывает воздух, голову запрокидывая назад, упираясь в холодную стену.       — Я перезвоню. — спокойно доносится из телефона, и девушка бросается к нему и громко шмыгает, вытирая выступившие слёзы.       — Стой, подожди… — шепчет она, растерянно смотрит на медленно тикающие секунды разговора, а после слышит лишь гудки. Мисудзу сначала опирается руками об матрас, глубоко дышит, а потом кое-как сдержав раздирающий душу крик, встаёт и медленно направляется на кухню.       — «Возьми себя в руки». — даёт она себе мысленный приказ. — «Развела тут сопли. Он жив, с ним всё в порядке, ты успела. Успела».       А если в следующий раз нет?       Мисудзу бьёт себя по щекам и разворачивается. Бредёт в сторону ванной. Надо умыться. Смыть следы глупой и бессмысленной истерики. Слезами горю не поможешь.       У них с Дазаем почему-то всё до ужаса плохо последнее время. Будто он охладел к ней ещё сильнее, чем раньше. С каждым новым днём она глубже резалась о холодное лезвие его характера, рискуя в один день добраться до вен. И самое ужасное было ощущение того, что она сама взяла неаккуратно лежащий в раковине нож.       Канэко думала, что в тот день на крыше агентства Дазай открылся ей, поделился тем, чем не делился ни с кем, что между ними, что-то изменилось. И действительно изменилось, а именно — отношение Дазая к ней.       Ладно, всё должно исправиться. Всё обязательно наладится.       Мобильная трель отвлекла её. Вновь она хватает телефон, дрожит, плечами ведёт. Из крана продолжает бежать вода — забыла выключить. На дисплее отражается такое родное имя. Мисудзу сразу берёт трубку.       — Да?       — Покончим вдвоем жизнь самоубийством?       Канэко поражено застывает.       — Что?..       — Шутка.       И с по ту сторону раздаётся не громкий смех. Кажется, он добивает её.       — Да иди ты… Иди ты к чёрту! Это не смешно! — кричит она и отбрасывает телефон. Ложится на ковёр, пряча в нём лицо и плачет ещё сильнее. Дрожь не прекращается. Грудь сдавливает. Больно. Больно слышать из уст любимого человека предложение умереть вместе. И кажется, что может быть хуже?       Она застряла в нездоровых отношениях.       Она страдает с ним и без него.       Она до жути устала. «Прости.»       Она всегда плачет дольше.       Она всегда успокаивается раньше.       Она всегда просит прощения первой.       Но в этот раз Дазай первым попросил прощения. Почему он это сделал?

***

      — Я знал, что ты не выдержишь.       Дазай в больничной палате слабо улыбается и откладывает телефон. После глядит в окно, откуда просто чудесный вид на мост через Цуруми. Так и тянет спрыгнуть с него.       Осаму знает о её чувствах. И он сделает всё, чтобы Канэко считала его последним ублюдком на земле. Потому что он не желает пачкать своими грехами белоснежные крылья такого ангела, как Мисудзу.       Бессердечно? Да, но по другому он не может. Это ради её же блага.       — Я всё прекрасно знал.