Нет сердца

      Они познакомились четыре года назад, но по-настоящему знакомы около месяца. Но даже за этот короткий срок — Канэко пытается спасти его — такого испачканного, отвратительного и тёмного. А сама она — полная противоположность: милая, добрая, тёплая.        Ещё вчера, он любовался её робкой преданностью и по-детски искренней любовью, целовал мягкие кисти рук.       А сейчас Дазай отдаляется.       Едва встретившись с новым для него явлением — светом, что так робко сиял и мерцал, переливаясь сотнями прекрасных огоньков внутри этой девушки, Дазай всем своим существом тянулся к этой неопознанной, но желанной стихии.       Именно этот свет ему хотелось навсегда сберечь и сохранить. Точно так же как он и хотел спрятать, словно удивительную коллекцию редких драгоценных цветов. Однако неприятный, всё ещё скоблющий виной опыт, упрямо твердил, что лучше всего будет не трогать, а вдруг единственное неосторожное действие, слово, прикосновение — навсегда погасят этот огонёк.       Тёмный переулок освещает тусклое сияние луны. Мерзкий ледяной мрак пробирает до костей. Шатен мёрзнет, всё чаще вдыхая едкий губительный дым, после которого морозный воздух кажется ещё более обжигающе-холодным. Резкие перепады температуры подобны изменениям то искрящих, то еле тлеющих эмоций. Как же он запутался. Всё жизненые принципы, разрушены, словно природный апокалипсис бушевал на их укладе несколько дней. Шторм, цунами, землетрясение — неважно.       Горько коря себя за этот промах, за дозволение себе, что позволил себе насладиться чем то прекрасным, как казалось воскресающим, пробуждающим от томящего сна, юноша пытался сбежать.       Уйти прочь, стараясь сберечь её.       — Стой! Пожалуйста, не уходи!       Звонкий крик болезненно отозвался эхом от серых стен.       Разметавшиеся малиновые волосы обрамляли заплаканное лицо, а наспех накинутое серое пальто, трепетало на ветру.       — Не уходите, Дазай-сан.       И снова зябко прижимается к грубому отвороту песочного плаща, снова с мольбой и преданно смотрит в глаза.       Канэко уверена, что она спасёт его.       Канэко любит сильно-сильно.       Канэко не понимает, что они не могут больше так продолжать.       С остервенением шепчет что-то, доказывает свою любовь, упирая указательный палец в грудную клетку мужчины.       Дазай растерянно берёт руку девушки, пальцем которой она, как казалось, пыталась пронзить его насквозь, стараясь доказать свою, так по-детски искреннюю, отчаянную точку зрения, а после бессильно сжала в кулак, прижимая к груди. Красивое тонкое запястье, хрупкие пальчики.       — Канэко, пойми, в этом мире всех не спасти и всем не помочь.       Мы все тонем в этой пустоте, что словно болото заполняет души, захлёбываемся, жадно глотаем воздух, однако у всех по разному. Нет похожей судьбы.       Каждый тонет в меру собственной вины. Этот суд справедлив.       Не пытайся спасти двоих, это слишком неосмотрительно. Неужели ты хочешь так глупо погибнуть вместе со мной?       Возможно, в глубине сознания, какой то упрямый голос твердит о твоей беззаботности и пытается остановить твой «горячий сердечный порыв».       Послушай его, Канэко, беги от меня.

***

      Теперь Канэко не кого спасать, а у Дазая нет того, кто мог бы спасти.