побудь со мной до конца

когда флок умирает у него на руках, жан не чувствует, кажется, уже ничего. меньше всего на свете ему хочется видеть это красивое лицо мертвым, остекленевшим. у него нет времени даже побыть с ним, удержать в трясущихся руках еще не коченеющее, живое почти тело, в котором жизнь, кажется, еще самую малость теплится. флок никогда не представлялся ему погибшим. марко, первая жертва этой злой и беспощадной войны в глазах жана – да, бывало, каждую ночь в первые годы разведки, в жутких кошмарах, омерзительных до дрожи, заключавших в себя и запах гари, и вид искалеченного тела. в смерть саши он смог – пришлось – поверить. ее вмиг остекленевшие, затянувшиеся пленкой глаза кирштайн не вычеркивает из памяти, но принимает как излишне дорогую жертву, принесенную во имя понимания: на той стороне – такие же люди. смерти кого угодно вокруг он ждал с пугающим смирением и заранее утешал себя: эрен и без того чертов суицидник, армин вечно на волоске от гибели, конни больше не будет глазеть по углам опустевшим, потерянным взглядом. мерзко с себя, еще больше – с войны и смерти, синьоры гибели с полным ртом окровавленных гниющих зубов похлеще чем у любого титана, когда те еще казались всего лишь неразумными врагами. к этому же он попросту не был готов. флок жесткий, грубый, самодовольный и самоуверенный до одури, да и просто дурной: заигравшийся мальчишка, сказал бы кто угодно, не знавший его до встречи в йегеристах. жан помнит флока еще с кадетки, когда тот был другим: напуганным, пусть и язвительным, но все еще честным и, сто главное – верным. он, помнилось, шептал жану, жадно вгрызаясь в его шею, вцеловывая метки, будто желая оставить их до самого конца войны: «да что с того, что я злой, кирштайн?» и, смеясь горько куда-то в изгиб плеча, заканчивал: «все равно же твой, пусть хоть один человек здесь будет твоим до конца, ты же этого заслуживаешь». и жан ему верил. верил, будучи ведущим и ведомым в сырую едва ли осветленную камеру, видя, как под дулом чужого пистолета грузно падает мужской силуэт, как в безразличных порой глазах теплится вера и плещется печаль. ему некому сказать, что было между ними, и было ли. знает только, что, хотя времени у них было ничтожно мало, они (оба, черт побери, и во флоке жан уверен на все сто) успели хотя бы почувствовать, выразить это хоть неловкими сперва и жаркими касаниями, нетерпеливыми движениями, жадными словами. жан мягко касается пальцами чужих пересохших губ, которые уже никогда не поцелует. они его даже не похоронят. жан был нежным и ласковым, даже когда флок отвечал иным. он злится, впервые так сильно, снова не за себя – за них обоих. он теперь все будет делать за двоих. запустил бы ладонь в форстеровскую шевелюру, встряхнул как следует, мол, вставай, дурак, плевать на чьей ты там стороне; теперь любая сторона – наша, борись, как хотел, очнись только— но флок больше не встанет. а жан никогда не перестанет злиться.