Свет двух миров

–У вас всё, или мне ещё посидеть? — Майя была сама тактичность, но, видимо, и ей надоело быть в неизвестности. Что ж, это справедливо: они и без того потребовали от неё слишком многого. –Заходи, — вздохнула Гайя. У неё жутко раскалывалась голова, но она не позволяла себе думать об этом. Были вещи, о которых надо было думать, и думать спешно, пока ещё есть за что зацепиться, пока не расползлись мысли. Майя вошла, оглядела несчастную компанию. Она и сама была такой же несчастной и замотанной, но у неё было преимущество — она многого не знала. Да, сейчас это было преимуществом, которое берегло её от страха и тревоги. –Я тут набросала кое-что, — осторожно начала Майя, показывая свой блокнот. На нескольких листах были номера и цифры. Прикидывала стоимость, искала что выгоднее? Майя глянула на соратников, не допустивших её в свой круг, и, убедившись, что никто ничего не хочет сказать, продолжила: — я думаю, будет правильно, если мы её похороним. То есть, не кремируем. Майя испытующе посмотрела на каждого по очереди. Зельман не отреагировал, Гайя кивнула: –Я думаю что так вернее. Филипп? Филипп когда-то там, в прошлой жизни, где он не был виноват в смерти Софьи Ружинской, всегда рассчитывал на кремацию. С его точки зрения это было экологичнее и правильнее: особенно ему нравилось то, что не нужно наблюдать за тем, как тело закапывают, и не нужно потом содержат огромный кусок земли… Но это было там, в прошлой жизни. В текущей Филипп представил, как тело Софьи пожирает огонь — беспощадный, жестокий, едкий, как горит тело, и от него ничего не остаётся, и понял: он не сможет. –Да, — с трудом промолвил Филипп. –Думаю, религиозное сопровождение заказывать не нужно? — Майя сделала отметку и вырвала одну страницу из блокнота. Неожиданно кокетка оказалась очень предусмотрительна, и, хотя рассчитывала именно на похороны, всё-таки, видимо, узнала и про кремацию. –Не нужно, — глухо подтвердила Гайя. Хотя, наверное, это и было опрометчиво. Все трое были самым лучшим способом осведомлены о том, что загробный мир существует, и если так, то почему не быть богу? Но в бога никому не верилось. Во всяком случае, в эту минуту, а Филипп и вовсе был пожизненным атеистом, полагающим паранормальные явления происками тех граней наук, что ещё нельзя было постичь простому смертному. –Тогда…– Майя заговорила тише, слова и ей давались с трудом, — в среднем в каждом бюро есть три-четыре варианта на выбор. По цене. Ну…понимаете? Они понимали, хотя многое бы отдали, чтобы не понимать. –В чём разница? — спросил Зельман, ткнув пальцев в близкий ему уголок блокнота. Майя поторопилась объяснить, чтобы не думать, не представлять и уклониться хоть как-то от собственных мыслей: –Здесь простой гроб, катафалк без посадочных мест, простое оформление, без венка, с простой табличкой после всего. То, что дороже, гроб, обитый бархатом, в катафалке два посадочных места, плюс венок, ленты и ещё…да, тут крест и табличка. А самый дорогой — лакированный гроб с бархатом, подготовка тела, услуги бригады, катафалк большой, большой же венок и траурные ленты, резной крест с табличкой, ах да…автобус для сопровождающих ещё. Майя осеклась. Она старалась не думать, не представлять, но не смогла. Голос предал её. Всё происходящее было неправильным. Софья, такая молодая Софья, и так глупо, так напрасно, так подло… –Простите! — Майя закрыла лицо руками, сделала несколько глубоких вдохов. У Майи было плохо с подругами, одно время ей казалось, что Софья станет ей близка, но та оказалась скучна, а ещё Филипп. Он разделил их. И как это сейчас было мелочно! –Я думаю, — начал Зельман, игнорируя подступающую к Майе истерику, — мы не должны скупиться. Самый дорогой вариант — это наш вариант. Как вы считаете? Филипп кивнул. Что значили ему сейчас деньги? К тому же, на…троих? Да, Гайя кивнула, на троих вполне подъёмная сумма. Примерно столько Филипп рубил с одного не особенно жирного клиента. Майя отчаянно краснела, но теперь за другое. Ей хотелось тоже скинуться, но денег у неё не было. Она патологически не умела их копить. –Ты поможешь иначе, — угадала Гайя. За эти долгие дни она слишком сильно изменилась. — Ты договоришься, узнаешь, документы соберёшь. Кстати, а можем ли мы забрать тело? –Да, — сказала Майя, благодарно взглянув на Гайю, — в полиции сказали, что официальное заключение готово. В её смерти нет никакого криминала. Просто глупость. Алкоголь и лекарство. Филипп не выдержал, резко встал, отвернулся к окну. Это всё было ложью. Какие лекарства? Какой алкоголь? Когда?! –Ты и в полицию успела позвонить? — удивился Зельман. — Оперативно. –Вы долго совещались, — не осталась в долгу Майя, — надеюсь, что вы договорились до чего-нибудь? Нет, не договорились. Они просто поняли как слабы и как слаба их жизнь. И как ничтожны все их знания. Впрочем, знания ли это? Так, обрывки истины, круги на воде. Вопрос Майи остался без ответа. Но она не удивилась и как будто бы не ждала даже, что они всерьёз ответят. Сказала только: –Можно заказать похоронную одежду в бюро. А можно подобрать что-то из того, что есть у… Не договорила. Это страшно, когда остаются вещи, и нет того, кто будет их носить. –Нужно подобрать, — вдруг промолвил Филипп и обернулся к соратникам, — подобрать из её вещей. Он думал не об этом. Или не только об этом. Он думал о том, чтобы вернуться в квартиру Софьи, но понимал, что один не справится. А так появлялся повод, повод, который они не смогут проигнорировать. –Да, надо, — Гайя поняла, — съездим? –Сейчас? — удивилась Майя. — Ну как-то уже…поздновато. И потом, а что с квартирой? Там полиция не опечатала? Какая была им разница? Опечатано или не опечатано, закрыто или не закрыто, темно на улице или нет, если зло, оказывается, могло происходить в свете дня, при свидетелях, и оставаться безнаказанным? –Ничего не говорю! — поспешила заверить Майя, когда Гайя очень сухо и раздражённо предложила ей не ныть и идти домой, на миг вернувшись в свою сущность. — Просто… ну хорошо, поехали. И они действительно поехали. Молча загрузились в такси: Филипп на переднее сидение, а Зельман с Гайей и Майей на заднее. Им втроём было тесно, но никто из них и виду не подал. Они вообще молчали весь путь, хотя таксист — веселый, в общем-то, человек, и явно неплохой, пытался пробудить в них интерес к беседе. Но они не реагировали и он сдался. в конце концов, приехали и до дома Софьи. Мёртвой Софьи Ружинской. Долго не решались зайти в квартиру. Отмычка Зельмана была при нём, но они всё равно вчетвером стояли у дверей, пока мимо не прошелестела с недовольством соседка: –Что ж вы все сюда ходите?! –И ты иди! — огрызнулась Гайя и соседка, смерив Гайю мрачным осуждающим взглядом, поспешила к себе. Только после этого Зельман принялся ковырять в замке. Ещё в машине и Гайя, и Филипп и Зельман подумали о том, что зря потащили Майю с собою. Ведь в квартире Софьи жила Агнешка — полтергейст. Никто из них не сомневался в том, что угроза Агнешки о том, что она от Софьи уйдёт, крепка и вечна. Они предполагали, не сговариваясь, что Агнешка уже может вернуться, и до каждого с ужасом дошло, что Майя станет свидетелем того, чего ей знать необязательно. Но не в багажник же её запихивать? К тому же, не до неё. И лучше бы им встретить Агнешку, а с Майей они как-нибудь уж потом договорятся. Агнешка нужнее. Она может что-то знать, почувствовать и на что-нибудь им ответить. Но Гайя зажгла свет, а Агнешка не появилась. Вообще ничего не произошло, кроме беспощадного зажигания коридорного света. –Агнешка? — позвала Гайя, вглядываясь в пустой коридор. Майя вздрогнула и с удивлением посмотрела на Гайю, но промолчала. Может быть решила, что у Гайи поехала крыша? –Агнеш! Агнешка! — Филипп рванулся в кухню и в коридор, — Агнеш, если ты слышишь, ты должна знать… ты должна знать. Он остановился в коридоре. Жалкий, совершенно лишённый природного обаяния, слабый. Майя даже поразилась тому, что когда-то была влюблена в него. Ей даже стало неприятно от этого факта. –Её нет, — мрачно произнесла Гайя уже очевидное. — Агнешки нет. Майя молчала, но Зельман, не любивший торчащих концов в любом вранье, поспешил опередить незаданный вопрос: –Это её…кошка. Когда началась суета, она выскочила в подъезд, и… Враньё было неубедительным. И Майя, знавшая, что значит иметь дома кошачье существо, понимала это. Помимо отсутствия всякого запаха, в квартире не было ни кошачьего лотка, ни мисочек, ни игрушек, ни подранных кошачьей лихостью обоев… Но Майя кивнула и сделала вид что верит. Она долго ещё стояла бы в коридоре, не решаясь пройти в спальню, но Гайя собралась с мыслями, кивнула: –Пойдём, посмотрим, что…то есть, во что можно… Сформулировать Гайя не смогла, и просто пошла по знакомому ей коридору. Филипп и Зельман остались стоять в том же коридоре, не зная, куда им податься. Чтобы избежать необходимости разговаривать (не в молчании же им стоять вечность?) Зельман достал свой телефон и принялся фотографировать часы. Он пошёл по квартире, чтобы запечатлеть каждый циферблат. Филипп же просто сполз по стене и так сидел, не обращая внимания на грязный от множества сапог пол. Агнешки не было. Никто не мог ответить на его вопросы. Никто не мог извиниться перед Софьей. Никто не мог… –Софья? — губы Филиппа шевельнулись. Звал он тихо, боясь собственного голоса. В эту минуту Филипп понимал, что выглядит странно, но не хотел открывать глаза. Нет ответа. А чего он ждал? Сказки? –Софья! — прошелестел Филипп и вдруг сказал, не понимая даже о чём больше просит, об ответе или появлении: — прошу тебя… *** Оставаться в заточении с Уходящий было паршиво. Сначала я с тоской наблюдала за своим телом, потом за своими друзьями, затем за полицией… бесполезно! Уходящий не трогал меня, не вредил, а истерики уже кончились. Мне оставалось только наблюдать. Когда закрылась дверь за последним полицейским, я была уверена что всё кончено. –И что дальше? — спросила я, обращаясь к Уходящему со всеми остатками доступной мне ненависти. — Убьёшь мою душу? –Моя цель не зло, — возразил Уходящий. Теперь, когда смерть нашла меня, я видела лицо Уходящего — простое, человеческое лицо, с тем отличием, что глаза его были темны и непроницаемы. –Но я мертва. Мертва Нина. Мертва Карина. Мёртв Павел, — я фыркнула, и мой голос разошёлся глухотой по новому покрову — серому ничто, в котором мне, видимо, теперь предстояло обитать. –Это пустяк, — возразил Уходящий, — и скоро ты поймешь меня и мой замысел. Я бы предпочла вместо этого жить. Но что теперь оставалось делать? Он исчез в стене, а я осталась в панцире серости. Я не знала, куда могу и куда не могу идти, что мне делать, к чему стремиться, и как жаловаться? Было очевидно, что силы, которые могли мне помочь, либо отсутствовали, либо не хотели спасать меня. Может быть, я не заслуживала спасения так же, как не заслуживала ответов? Всё могло быть, и я должна была теперь как-то существовать, если моё посмертие оказалось таким бесцветным. Мне пришло в голову, что и у Агнешки могло быть такое посмертие. Такая же серость, такое же отсутствие запаха, жажды, желания к чему-либо, притупление чувств. И если это так, то понятно, почему она была склонна драматизировать события и искать сандалы. Я бы тоже так делала. Но что мне делать теперь? Когда снова открылась дверь, я была почти счастлива. Счастье угасло, ушло из меня одним из первых, но я чувствовала какое-то покалывание в груди и по памяти определила, что это значит. И покалывание нарастало и нарастало, когда я видела, кто ко мне пришёл. Я была рада даже Майе, которую ещё совсем недавно едва ли не презирала за глупость. Понять зачем они пришли не составило труда. Я их видела и слышала, они не видели и не слышали меня. Они начали ходить по моей квартире, Гайя и Майя принялись открывать вещевые шкафы… Точно, меня же должны похоронить. Это даже забавно немного. Но лишь немного — я не могу чувствовать больше, чем мне было отведено остатком жизни. Гайя и Майя выбирали для меня одежду — с какой-то особенной бережностью они доставали мои скомканные вещи, купленные на распродажах и в магазинах массового потребления. Бедные девочки! Я никогда не была аккуратна с вещами, и будто бы мало этого, я ещё и одеваться толком не умела. Всё экономила. Из чего им выбирать? И куда теперь мне деваться? Если подумать, то я столько всего не пробовала, столько не носила, столько не видела… Мне стало себя жаль. Невыносимо жаль. Я почувствовала, как в груди теплое покалывание сменяется холодным и ядовитым, и поторопилась покинуть свою же спальню. Не надо мне здесь быть. Это место для живых и девчонки не смогут меня увидеть. Я остановилась в коридоре. Я не смогла пройти мимо Филиппа. Он сидел живым, но лицо его и весь облик его походили на облик мертвеца. Такого, каким была я. Кажется я никогда не видела его ещё таким. Да точно не видела — такое не забудешь. А ещё — он звал меня. Мог ли он знать, что я рядом? Едва ли. Мог ли он предполагать, что я в этой квартире? Я не знаю. Но он звал меня слепо и наобум, потому что это было его последней надеждой, и я отозвалась ему — также слепо, не представляя, почувствует ли он моё присутствие — всё-таки, полтергейстом я не смогла стать. Или пока не стала. И никто ничего мне не объяснил. И инструкции в загробном мире нет, будто бы каждый должен сам искать и пробовать. Я передвинулась к нему, коснулась руками его лица. Ощутит? Или нет? Филипп открыл глаза. Он ощутил. Интересно, каково это? холодно? Или нет? боже, зачем мне множить вопросы, когда я и до прежних ответов не дошла? *** Филипп поклясться был готов в том, что Софья откликнулась. Он сидел, ничего не происходило, он звал её, и тут…лёгкий ветерок у самого лица. Он открыл глаза — никого. Почудилось? Не может быть. Но как это объяснить? Она пришла? –Я думаю, вот это хороший вариант, — Гайя появилась очень невовремя из спальни. В её руках было чёрное платье — длинное, в пол, полностью скрывающее рукава. Филипп помнил это платье. Софья надела его один раз и при нём, на свой день рождения. Кажется, это был тот день, когда Филипп с ужасом понял правду о финансовых махинациях своего начальника. Он был молод, боготворил Кафедру и узнал правду… А она была такая красивая в тот день, а он так грубо этого не заметил, погружё1нный в свои мрачные мысли. –Как думаешь? — спросила Гайя, — это же хороший вариант? Вариант был хорошим, но какого чёрта Гайя не пришла на пару минут позже? Филипп коснулся своего лица в том месте, где прошёлся лёгкий ветерок. Он попытался уловит прикосновение Софьи, но понимал — связь потеряна. –Или ещё поищем? — Гайя почему-то никак не могла успокоиться. Такт отказал ей. Интуиция предала её. –Хороший вариант, — согласился Филипп, поднимаясь с пола. Он решил, что придёт сюда позже. Один. И тогда Софья отзовётся ему. –Тогда ещё туфли, — Майя появилась следом. В её руках была коробка с чёрными туфлями. Филипп против воли скользнул взглядом за её движением, увидел обувь, поразился — какая маленькая у Софьи нога! Была. –Да, теперь уже ей всё равно, — Зельман, незастигнутый прежде Филиппом, появился тоже, вконец разгоняя всякое присутствие Софьи. –Я думаю, надо взять пару вариантов, — сказала Майя, — если не подойдёт… ну или мы передумаем. Я поищу пакет. –У меня есть, — и Гайя с Майей зашуршали пакетами, не подозревая даже, с какой ненавистью их шелесты сопроводил взглядом Филипп. Заметил только Зельман. Когда уходили из квартиры, в которой, очевидно, ничего значительного не нашлось, Зельман спросил, чтобы не слышали девушки: –Ты что-то почувствовал? –Она ещё там, я уверен, — быстро ответил Филипп. — Мне бы сюда прийти. Одному. Безо всякой волокиты, без пакетов… Филипп едва не сказал и «без тебя», но понял, что Зельман единственный, кто владеет отмычкой. –Они так горюют, — возразил Зельман. Он был умным и понял, что имеет в виду Филипп, но не отреагировал с ехидством, а поспешил вернуть Филиппа в рабочее состояние. — Считай, что это их способ спастись от переживаний. Они хотят, чтобы всё было по высшему разряду. Хотят, чтобы она лежала красивая. От того и пакеты, и туфли. –Да знаю я! — в раздражении ответил Филипп, — просто я не могу. Не могу это принять. Она ведь…я собирался в магазин, хотел купить вина, провести немного времени с нею, убедить отступиться. Я хотел подвести черту. Хотел, чтобы она жила нормально, спокойно. Я ведь уже предполагал, я ведь видел в зеркале… Филипп осёкся. Ему стало жарко. Зельман смотрел на него с печальным сочувствием, но ничего не говорил до тех пор, пока Филипп не овладел собою. –Это всё я, — сказал Филипп уже спокойно. — Это из-за меня она мертва. –Не льсти себе, — возразил Зельман. — Иначе скоро станешь думать, что и землетрясения из-за тебя случаются. А это не так. Да, ты вовлёк её в это. Да, приложил определённые усилия и воспользовался её симпатией к себе. На утешение это мало походило. –Но у неё своя голова на плечах. И она могла уйти. И силой её никто не тянул. Но она осталась. Ей казалось, что остаться правильно. И потом — она жила с полтергейстом, ты уверен, что через Агнешку Уходящий и сам не вышел бы на Софью? Тут остаются другие вопросы. Хотя бы — что этому Уходящему нужно. –И я хочу их задать, — заверил Филипп, — мне кажется, я знаю. Но… От слов Зельмана ему и правда стало легче. Хотя Зельман и не предлагал ему не горевать или уповать на время, на то, что однажды всё пройдёт. Он был логиком, и это сейчас отозвалось в Филиппе чем-то близким, и действительно утешило его. –Все горюют по-своему, — продолжил Зельман и вдруг протянул Филиппу странного вида изогнутый ключ, — на. Филипп задохнулся от ужаса и благодарности. –Я покажу как закрыть, — спокойно сказал Зельман, — если тебе надо, приходи один. Но если хочешь перестраховаться, я могу пойти с тобой. Второе было бы разумнее, но Филипп покачал головой. Он понял, нутром понял, что должен прийти сам. В одного. И даже Гайе нельзя этого доверять. –Вы чего? — спросила Гайя, появляясь на пороге, — я думала мы идем. Такси скоро будет. Мы с Майей поедем в полицию и в бюро, хотите с нами? Филипп хотел остаться в квартире Софьи, но понимал, что не может. Её жизнь завершилась, но его продолжалась. Он должен был жить, должен был продолжать дело. –Я поеду домой, потом по делу, — Филипп решил не распространяться о целях, которые уже вырисовывались в его сознании. Он решил начать сначала. С Карины, с её квартиры. Затем на Кафедру, разобраться с документами Владимира Николаевича, потом, если не будет клиентов, поехать к Софье. И ждать… А где-то в перерыве между всеми рисками нужно ещё и поесть, и помыться, и переодеться. Хорошо бы выпить кофе. Гайя была разочарована ответом Филиппа, но приняла его. Что ж, жизнь и впрямь не закончилась. Жаль, что они явно не говорят напрямую обо всём, о чём следовало бы поговорить, но это пока. Софья Ружинская должна быть похоронена по самому лучшему образу из возможных вариантов. Если Филипп не хочет этим заниматься, если боится, то Гайя справится и без него. –А я поеду домой, — сказал Зельман, — мне уже плохо. Плохо без дома. Я вообще домосед. В самом деле, они вышли из дома целую жизнь назад. Сколько уже пришлось пережить? Обнаружение облика Софьи на видео, затем поездку к ней домой, минуты ужаса, обнаружение тела, разговор с Филиппом, допрос в полиции, присутствие Владимира Николаевича, поездку к Ружинской… –Что будешь делать? — тихо спросил Филипп, когда Гайя и Майя выпорхнули из такси в зимнюю темноту. –Горевать, — отозвался Зельман. — Куплю бутылку виски, а лучше две и буду горевать. Филиппу такой ответ не нравился. Он сам был за продуктивность, в том числе и в горе. А тут — горевать! Надо же. Но что он мог? Возразить? В таком случае возражать как-то и неприлично. *** Филипп почувствовал моё присутствие — в этом я не сомневалась. Но у нас не было времени. Слишком много людей было рядом, слишком много было вопросов к нему и шума. Наверное, если бы не было всего этого, мы смогли бы обсудить что-то? Может быть, он даже увидел бы меня? Я не знаю, видят боги! Если есть они, эти самые боги. Потому что пока я уверена толко в том, что есть Уходящий, вон он — возвращается. –Были гости? — у него чёрные непроницаемые глаза, у него глухой голос и печальная улыбка. –Пошёл к чёрту, — вяло отбиваюсь я. а что он мне сделает? Убьёт дважды? Не смешно, граждане! –Твои друзья…– кивает Уходящий, оглядывая серое пространство. Странно, как может не хватать цветов. Эта серость одинакова и при включённом дрессированном свете, и при солнечном освещении и даже в наползшей в квартиру черноте — одинакова! –Пошёл к чёрту! — повторяю я, сидя там, где ещё недавно сидел Филипп. Я не чувствую холода. Удобства и неудобства. Я заперта. Я мертва. Но мне хочется сидеть тут, и я сижу здесь из какого-то живого ещё упрямства. Мне хочется, чтобы Уходящий разозлился. Может быть, тогда лопнет эта невыносимая серость и хлынет в меня чернота или наоборот… Должна же как-то заканчиваться эта серость? Ничего не бывает на вечность! Впрочем, если вечность это и есть эта самая серость, то тогда я не буду надеяться и на злость Уходящего. К тому же он и не злится. Он улыбается, но лучше бы он этого не делал, потому что тонкие губы расползаются в улыбке, а взгляд остаётся чёрным, непроницаемым: –Ты правильно делаешь что не боишься меня. Меня бояться не надо. Мне надо сочувствовать. Я говорю Уходящему, что это мне надо сочувствовать, потому что это мне выбирали сегодня платье для похорон и туфли, и это я заперта в серости по его милости. Но он не согласен: –Всё это лишь временная мера. Вот тут я не понимаю и выдаю себя. Временная? Путь куда-то все-таки есть? Куда? –В этом и есть моя цель. Мёртвые умерли не так, как положено. Живые живут столько, сколько не заслуживают. Всех недостойных — зажившихся и всех несчастных — непроживших надо просто поменять местами. Очень жаль, что смерть защищает от безумства. Мне бы сейчас было бы проще сойти с ума, чем осознавать медленно проступающий перед мысленным взором посмертия план Уходящего. Ужасный план, но чёрт возьми, отчасти верный. Впрочем, я на это не куплюсь. Какая мне с этого выгода? Я уже мертва. И я не ввязываюсь в сомнительные авантюры. И меня не заставить. Я уже мертва. Что может быть хуже смерти? Если что-то и есть, то пусть Уходящий мне это покажет, и тогда поговорим. А пока… Но Уходящий не даёт мне возмутиться и говорит со спокойной, привычной насмешкой: –Твои друзья могут тебе помочь. Помочь перестать быть мёртвой. Для этого их просто нужно убить. Или отдать мне. И ты будешь жить, долго жить, Софа. Я ору: –Пошёл ты к чёрту! Никогда я… Но Уходящий обрывает меня вежливым вопросом: –И за кого ты борешься, Софа? И я затыкаюсь и смотрю сквозь отвратительную едкую серость на ненавистного Уходящего, в который раз оставляющего меня в заточении.