Свет двух миров

Зимний лес — это красиво. Пушистый снег лежит на ветках, чистый, нетронутый человеком и машинами; всё замирает, словно бы спит под этим снегом, но приглядись — есть жизнь! Вон что-то дрогнуло на ветке. Птичка? Да, в снегу её и не увидишь, но она там, маленькая, гордая зимняя птичка. А там что за тень? Белочка? Может быть и она. Снег усыпляет деревья, но не жизнь, ветер зимы налетает на ветви, но не на тех, кому выживать в этом ветру, и мороз сковывает землю, а не незаметный для всякого забегавшегося и закрутившегося в делах человека мир. Зимний лес — это красиво. Но любоваться красотами было невозможно. Гайя отыгрывалась и на Зельмане, и на Филиппе. Во-первых, Гайя считала что идея посетить этот чёртов лес с фиксированной аномалией– её идея, и делить эту идею с Филиппом она не желала, но Зельман решил за неё. Во-вторых, Филипп, от общества которого некуда было деться, разве что отдельно и самой сюда добираться, как-то не очень удивился и не очень-то и восхитился идеей Гайи. Даже обидно было, когда он позвонил в дверь квартиры Зельмана и после короткого обмена мрачностью, заявил: –Я предполагал что-то подобное. Должно быть какое-то место, место встречи миров или что-то…как-то Уходящий попадает в наш мир. Так что Гайя была предана Зельманом и оскорблена пренебрежением Филиппа. К тому же ей всё ещё было очень паршиво от утраты Софьи, боль не притупилась. А ещё — ей было холодно. Она не выносила холода, а вдобавок ко всему не оценила, что холод в городе и холод в лесу — это разные вещи. Тёплые здания, транспорт, многочисленные фонари и рекламное освещение, а также люди — всё это повышало температуру. Раньше Гайя и не подумала бы, что это так значимо, но оказалась в лесу и поняла, что городская зима — пустяк. От Зельмана было мало толку — он её страданий как будто не замечал, да и на него Гайя злилась куда сильнее, чем на Филиппа, тот был подлецом и хитрецом, чего от него можно было ждать ещё? А вот Зелььман? Гайе казалось, что она может ему верить, но ошиблась. Но Зельману было, похоже, плевать. Он лениво бродил вокруг них, прикладывался к фляжке и отмалчивался. Филипп же был спокоен. Он также бродил, как и Гайя, и Зельман, но то ли не чувствовал холода, то ли был глубоко в своих мыслях… –Мы хоть там? — спросила Гайя, содрогаясь от холодного воздуха, проникшего в лёгкие с первым же вздохом. –Квадрат шестнадцать, — ответил Зельман равнодушно. Язык не слушался его в полной мере, и речь его плыла. — Тень на камере появлялась ровно в полдень. –Сколько сейчас? — спросила Гайя. Она уже подпрыгивала на месте. –Ещё почти полчаса, — ответил ей Филипп, — но если ты совсем замёрзла… –Заткнись! — оборвала его Гайя. — Это была моя идея! Моя! Она обернулась к Филиппу, даже перестав подпрыгивать, так была зла. Она хотела, чтобы её идею оценили, а идея уходила в ничто. Она выглядела бы грозно, если бы не так нелепо в зимней шапке, в шарфе, намотанном поверх воротника, в снежинках… –Не спорю, — отозвался Филипп. — Не отрекаюсь. Но ты действительно, похоже, замёрзла. –Как обратно поедем? — вклинился Зельман. Сюда они прибыли на такси. Сколько стоила поездка лучше уже и не говорить — да и водитель косился на троицу, которая внезапно сорвалась с утра до леса, просила привести их к опушке и не ждать. Ничего хорошего подумать о пассажирах не получалось — у них не было толком снаряжения и палаток, спальников или лыж, просто троица психов с рюкзаком. Одним на троих. –Ты здесь был! Ты и скажи! — огрызнулась Гайя и принялась растирать варежки меж собой. Ей казалось, что так будет теплее. –Есть два варианта. Первый — как приехали. Второй — пройти через ту часть! — Зельман ткнул пальцем левее Гайи, — там надо идти…ну километра четыре-четыре с половиной. –Ну спасибо! — Гайю раздражало всё. –Но зато выйдем на шоссе, там можно поймать попутку. А если пойдём обратной дорогой…у кого-нибудь есть связь или интернет? Пустой вопрос. –Ну и вот, — объяснил Зельман, — идти меньше, но там ещё чёрт знает куда ползти. Давайте уже ползём дальше, но в сторону шоссе? Шоссе — это или полиция, или попутка. –Полиция нам будет рада! — усмехнулся Филипп. — Однажды, в студеную зимнюю пору я из лесу вышел… –Заткнись! — дёрнулась Гайя. — Это не смешно. Это нам ходу не меньше часа, а по лесу да по сугробам и того больше! –Ну, милая, — Филипп тоже разозлился. Всему на свете был предел, и его терпение не исключение, — я полагал, что ты девочка взрослая и знаешь, на что идёшь. –А ты? Ты что сделал? Я хоть думаю, я предлагаю…– Гайя задохнулась от упрёка. И от кого был упрёк? От Филиппа. От презренного Филиппа, который и права на эти слова не имел! Ведь из-за него всё началось, ведь он втянул Софью во всё! А теперь Софьи нет. Зато Филипп остаётся при себе, при своём. –Прекратите! — Зельман встал между ними, точно они драться собирались, — мы все потеряли очень… –Не все, — перебила Гайя, раздражение которой от Зельмана, Филиппа, мороза и собственной бесполезности превысили все приличия, — не все, Зельман! Этот вот…что он потерял? Софья была для тебя ничем! Ты появился, и её нет! –Гайя, богом прошу, не нарывайся! — Филипп был в страшном состоянии. Ярость его отличалась от ярости Гайи. Ярость Гайи хотела собою затопить всё что можно, а ярость Филиппа жила в нём самом. Он не срывался на крик (как странно звучат крики в снежном лесу!) и от этого было ещё хуже. Зельману пришло в голову как-то страшно и вдруг, что Филипп из той породы людей, что способны на хладнокровное убийство. — Не нарывайся, Гайя, тебе не победить меня и не упрекнуть. Всё, что ты говоришь, оскорбляет Софью. Ты хочешь сказать, что она была марионеткой? Моей? –Ты заставил… –Ты хочешь сказать, что она не могла сказать «нет»? Не имела мнения? — голос Филиппа звучал беспощадно. — Или ты хочешь сказать, что это я виноват во всём? Только я? то же можно сказать и о тебе, и о Зельмане и о полтергейсте, которого мы все видели. –Ты не…ты даже не скорбишь! — выплюнула Гайя и жалко прозвучали её слова. Она сама поняла это. Её скорбь была тяжёлой и открытой, скорбь Филиппа не покидала его мыслей и сердца. –Скорблю, — возразил Филипп, — только в отличие от тебя я не делаю из этого подвига. Только моя скорбь, в отличие от твоей, не упирается в поиск правых и виноватых, они ищет ответы. И…варианты. Только моя скорбь… –Филипп! — предостерег Зельман, стремительно трезвея. –Идёт из сожаления, что она мертва, а ты продолжаешь жить, — Филипп не внял словам Зельмана. — Хотя ты от этой жизни всегда с одной и той же недовольной миной ходишь. Тебя никто не выносит. Только Софья почему-то решила, что ты хорошая и непонятая, а на деле… Гайя, у тебя много друзей? Ты когда-нибудь любила? Ты чего-нибудь хотела? Ты набор бездушной правильности, ищущей кого обвинить. У тебя нет собственной жизни, и лучше бы ты умерла, а не она. Слова Филиппа были жестоки. Зельман не смог их остановить и отшатнулся, словно этими словами Филипп задел и его. Гайя же молчала, глотая едкие, горькие слёзы, которые тут же высыхали и оставляли странное неудобство на лице. Зима! Кто плачет зимой? Тот, кто не понимает в зиме ничего и тот, кто отчаялся. Филипп уколол коротко, но безошибочно. Гайя и сама часто задавалась вопросами о сути своей жизни. У неё не было семьи и увлечений толком не было. Она не помнила, когда в её душе в последний раз жили чувства, когда что-то кипело, всё в ней было подчинено каким-то алгоритмам и какому-то порядку. И её недолюбливали, это правда. Она сама была как зимний лес, в котором теперь стояла. Вроде бы есть и чувства, и желания где-то есть тоже, но где же? Спят, скованы снегом и морозом. Не верит Гайя чувствам, верит деталям и наблюдательности, верит словам и алгоритмам. Так мама научила, продоверявшись в собственной жизни. –Лучше бы ты, — повторил Филипп. Он не злорадствовал, не кричал и на «сгоряча» это нельзя было списать. Он явно думал об этом и явно считал так. –Филипп, это подло, — наконец выдохнул Зельман, — ты должен извиниться. –Не думаю, — коротко ответил он. — Это не подло, это то, как я вижу. Она же может говорить каким считает меня, почему я не могу? –Не надо, — проговорила Гайя, собравшись с силами. — Всё в порядке. Она собралась, кое-как собрала осколки своей души, чтобы ещё немного посуществовать, но крепко впились слова Филиппа в её сердце, крючьями встали где-то в горле — не выплюнуть, не забыть, не задохнуться. Жить! Жить с его словами в памяти, так совпадающими с собственными ощущениями. –Ну вы, конечно…– Зельман пьяно икнул, достал в очередной раз фляжку, поднёс её ко рту и осёкся. Сбилось его движение, замерло, глаза округлились. — Ребята! Он указал свободной рукой позади них и Филипп с Гайей обернулись. За их непростой беседой пришло время. –Мама! — я бросилась вперёд и остановилась, словно идти оказалось вдруг тяжело. Я не помнила её, совсем не помнила её лица, прошло слишком много времени. Теперь и я мертва. Весь путь сюда я не могла бы повторить, но рука Уходящего — рука равнодушная и беспощадная, тащила меня. Она тащила меня сквозь серость, в которой то проступали, то растворялись, расплывались, как не было их, тонули в серости, какие-то дома и речушки, и кажется, даже горы были? –Здесь, — Уходящий остановил меня посреди пустыря. На пустыре среди светлой серости блуждали люди. Или не люди? Они были такие же как и я — никакие, и такие же как и Уходящий. Их черты то плыли, то заострялись, их одежды, и тела то таяли, то серели в этой серости новой темнотой. На нас эти люди не обратили никакого внимания. Они блуждали по каким-то ведомым только им путям. Одни шли взад-вперёд, другие петляли или ходили кругами, но при этом, хоть не глядели эти люди друг на друга, они не сталкивались. Разглядеть маму я не могла. Не могла узнать её в серых чертах. Обернулась не Уходящего, он остался рядом и теперь, о странное дело, я была рада его обществу! Оно было уже привычным и не пугало так, как эти блуждающие люди, незамечающие, слепо глядящие перед собой или под ноги. –Позови её, — подсказал Уходящий и я послушалась: –Мама! Одна из фигур дрогнула и повернулась ко мне, но другие не обратили на меня внимания. а та, что обратила, протискивалась между всеми блуждающими тенями, которых и сосчитать было нельзя — так были все они похожи, и так были все они бессмысленны. Я бросилась вперёд и остановилась, словно идти было тяжело. Но она уже шла ко мне сама. Её черты проступали отчётливо — печальные большие глаза, уже давно закрытые чужою рукой, и летнее платье, которое она так и не успела надеть, и в котором я её хоронила, и волосы…роскошные волосы, не в пример моей вечной соломе на голове. Мама. Моя мама. Она не дошла до меня пары шагов, остановилась, простёрла руки: –Софа! Софа. Она первой так звала меня. Это было привычно. А «Софья» — оставалось чужим. –Мама! Наверное, надо было спросить Уходящего или обернуться к нему или не надо было? Я не знаю. Я бросилась вперёд к маме, сминая расстояние между нами, я должна была её обнять! Я… Ничего. Механическое движение, мои руки охватывают серость её тела, но ничего не чувствуют. Никакого тепла. Она обнимает меня, но и я ничего не чувствую. Вообще ничего — ни тепла, ни холода. Вот что такое смерть — бесчувствие. –Мама! Мамочка! — я плачу, но слёз нет. Или есть, я не знаю, их не почувствуешь там, где нет ничего. Она отстраняет меня, оглядывает, а я стою дура дурой и не знаю, что мне делать. –Красавицей стала…– она улыбнулась, и её улыбка на какой-то миг смялась. Я вздрогнула, но снова лицо её проступило из серости. Мрачное лицо. — Ты такая юная! Ох, Софа! Я поняла что она хочет сказать. Я юная, слишком юная. Я жила мало. Не знаю как здесь идёт время, но я жила мало — это видно. –Как? — спросила она, глядя на меня. Это важно? Я не понимаю. Я хочу её спросить, спросить обо всём, но язык не слушается, предают меня и мысли — о чём тут уж спрашивать? Она помнит меня. Она скорбит обо мне остатками своего посмертия. А я? –Не помню, — я лгу и не лгу. Я не помню смерти, но могу предположить с точностью до девяноста девяти целых и девяти сотых кто виноват. Он привёл меня сюда, но моя мама на него даже не взглянула. –Жаль, — она склонила голову, не отводя от меня взгляда, — очень жаль. И всё? Хотя, что тут ещё скажешь? –Мама, — я протянула к ней руку, — это правда ты? Без тебя я стала совсем одна. Даже Агнешка… Агнешка! Чёрт, она никогда не верила в девочку, что живёт в нашей квартире. –Агнешка настоящая, — я не знала, как объяснить это, и стоит ли тратить на это время. Его много в посмертии, но моё зависит от Уходящего. –Ах да, девочка! — мама засмеялась, но смех её был глухим, он таял в серости, не прорываясь через глухоту посмертия, — полтергейст, посланный за тобой, да-да… Я осеклась в мыслях и словах. Она знает? –В посмертии видишь всё яснее, — объяснила она, видимо угадав моё потрясение. — Он прав, ты ещё можешь вернуться. Можешь и других вернуть, это правда. Я растерялась. Она сразу заговорила о нём — об Уходящем, но до того не показала даже и намёка на то, что видит его. Знала? Нет? Я обернулась на Уходящего — тот деликатно и серо стоял чуть позади, позволяя нам поговорить. –А ты его видишь? — спросила я, словно это имело какое-то значение. –Я его знаю. Не вижу, но знаю, что он где-то есть, — объяснила мама. — Ты была особенным ребёнком и выросла такой…чувствительной. И ты нужна ему. Всё представлялось мне совсем не так! я думала, что будут слёзы, объятия, тепло, воспоминания… я позабыла, что посмертие отличается от жизни. Я позабыла о том, что моя мама давно мертва и могла много раз уже измениться за всё то время, что я пыталась учиться, но так и не овладела наукой жизни. Теперь у меня мог быть второй шанс. Уходящий привёл меня сюда явно для того, чтобы мама меня убедила? Но она не рвётся меня убеждать, она… А чего ждать от посмертия? Я равнодушна, Уходящий равнодушный. Смерть равнодушна. –Мама, у меня есть шанс. Он говорит, что я могу вернуться, что могу…– я сбивалась с мыслей, реальность и ожидание всегда путают. Люди были правы — надежда умирает последней, иначе как объяснить то, что даже в посмертии я всё ещё надеялась на что-то? –Да, есть, — она не стала спорить, кивнула, — ты можешь вернуться. Ты так юна. Юна-не юна. Какая разница?! Что мне делать? мама! Мама, почему я не могу никак почувствовать что я права? Почему я не могу найти один ответ? Я уже мертва, но могу ещё жить. –Мама, — я попыталась коснуться её плеча. Ничего не ощутила рукой. Конечно, и не стоило даже ждать, — я не могу принять решение. Я могу жить. Но цена… –Жить будешь не только ты, — она прервала меня, мягко улыбнулась и лицо её словно на какой-то миг расплылось в серости, точно серость не могла допустить никакой эмоции. — Жить будет и он, и те, кому он позволят. Он и такие как ты. Да, верно. Но вед я буду! Я буду жить, я буду чувствовать! Я смогу замёрзнуть, смогу перегреться на солнце, смогу заплакать, смогу… Жить, жить! Как же хочется жить. И как страшно согласиться на слова Уходящего, и как страшно присоединиться к нему. –А ты уверена, что там нет главного зла? — спросила мама равнодушно. Я поперхнулась мыслями. — Ты знаешь, кого он возвращает? Уверена, что смерть — это не рок в их случае, не путь добродетели? Может быть там достойные люди, а может быт и нет. Причём тут люди? Есть люди, а есть я! я, мама! И я хочу… Мне стало страшно. Разве я была такой? Разве я была такой злой и эгоистичной? Мне хотелось бы верить что нет. Есть же действительно тираны, убийцы, маньяки, всяческие вредители рода людского. Если со мной вернётся какой-нибудь подобный человек? если будет какой-нибудь геноцид или… Плевать! Мне плевать. Не Софья Ружинская в нём виновна. Уходящий ведь сказал — я не одна. Так почему я должна принимать и эту ответственность на себя? И потом, если вернётся какой-нибудь ученый, который предотвратит пандемию или создаст лекарство, или… Это не моя ответственность! Да, я всегда была эгоисткой. Посмертие показало мне это ясно. –Смерть меняет личность, — мама смотрела на меня, но я ничего не могла прочесть по её лицу, когда-то такому любимому, а теперь будто бы скрытому маской. — Смерть меняет мысли, чувства, обостряет плохое и хорошее в натуре. –Мама, я хочу жить, — я покачала головой. Мне чудилось, что она отговаривает меня. Но это меня уже не устраивало. Я не хотела, не могла больше отговариваться. Я должна, должна договориться с совестью, или с чем там? Совесть, наверное, умирает как и всё, что есть в человеке, но что-то же остаётся на её месте? Я должна жить. Я хочу жить. Я могу. –Тогда тебе повезло, — мама отступила от меня на два шага, она отдалялась, как и тогда, отдалилась, умерев. Неужели даже посмертие не соединяет людей? Неужели ничего не держит их друг подле друга? — Многие из тех, что умерли, обрели такой покой, какого не знали до того. Они нашли идеальную гармонию, нашли баланс между добром и злом, страстью и безразличием, ненавистью и всепоглощением. Чего? Как здесь может нравиться? Я не верила и не выдержала: –Здесь же никак! здесь серо и никак! ни холода, ни голода, ни боли… –В этом и смысл, — улыбнулась мама. — В этом и есть исток мира. Так считают многие. Она ещё отошла на шаг, и я поняла, что мне не нравится в её ответе, возмутилась: –Неужели и ты в это поверила? Мне показалось, что я поймала её. Но она дрогнула лишь на миг, потом снова стала серой и никакой: –Я обрела покой. Здесь нет беспокойства, не надо думать о хлебе насущном и о том, как воспитывать и жить. Здесь вообще нет ничего, кроме покоя. здесь всегда мир. Слова привели меня в бешенство. –То есть, если я соглашусь, ты не пойдёшь, не вернёшься? Она покачала головой: –Я останусь здесь. Я обернулась к Уходящему, который до сих пор не вмешивался и держался в стороне: –Это возможно? –Вполне, — подтвердил он. — Все души выбирают. Твоя хочет жить, её хочет покоя. Покоя не найти при жизни, его даёт лишь ничто. От его слов мне бы стало больно, если бы не притупленность всех чувств в этой отвратительной и мерзкой серости. Впрочем, здесь не было больно. Здесь было только тошно. Тошно от своего бессилия, от людей, блуждающих по всем направлениям, от равнодушия моей матери. –То есть, ты не хочешь жить? Не хочешь увидеть жизнь своей дочери, не хочешь её обнять? Я надеялась пробить этот холод. Но серость выстраивало мироздание, а я была лишь душонкой. Чуть большей, чем другие, чуть более нужной, но мелкой. –Не могу, — покачала головой мама. — Я обрела покой. –Покой, покой…– я не могла стерпеть, бросилась к ней, я была жива, а она смирилась. В этом наше различие! — Мама! Мама, мы можем снова жить, мы можем видеть солнце, пить чай, есть, спать…мы можем всё! Мама… Я попыталась схватить её руку, но мои пальцы прошли сквозь серость. –Не трогай меня, — попросила она меня, — ты нарушаешь мой покой. Я его обрела не сразу и вначале была похожа на тебя. Но здесь мне нравится. Здесь есть то, чего нет в мире живых. Есть стабильность и тишина и никакой политик не нарушит тишины. Моя душа не мечется. Моя душа не ищет тревоги и вовсе её не знает. Она отошла ещё на несколько шагов, теперь она была близко-близко к блуждающим людям, но те огибали её, даже не задумываясь, словно заложено это было в саму их суть. –Подумай о мёртвых, — сказала она и… Она исчезла. Я полагала что после смерти, уже там, где нет ничего, кроме серости, нельзя исчезнуть. Оказалось можно. Моя мама только что сделала это. Моя мама, которая отказалась вернуться в мир живых, которая отказалась от меня? Я не могла верить. Я бросилась вперёд, но блуждающие люди не пустили меня, я налетала на них, я билась между ними, но и шагу вперёд не сделала. –Мама! Мама, мы можем жить! Мама, пойдём со мной, я тебя люблю… –Бесполезно, — беспощадная рука Уходящего рванула меня в сторону, я не удержалась и упала на…не знаю, на такую же серость. Никто не обратил на моё падение внимания. было небольно, но безумно обидно. –Нет, пожалуйста! — я рванулась с серости, поднялась сама, схватилась за Уходящего, — верни её! –Она не хочет, — напомнил он. — Я не могу издеваться и тянуть ту душу, которая не хочет возвращения. –Но она моя мама! –И она обрела покой, — он был спокоен и равнодушен. Как всегда. Во мне же что-то кипело, чего не могло кипеть. Наверное, это были остатки ненависти. Я ненавидела Уходящего в эту минуту куда сильнее, чем всех до него при жизни. Если бы я могла, если бы я хоть что-то могла ещё сделать, я бы рванула его душу как лоскут. –Ты сильна, — сказал он равнодушно. Он явно видел что со мной и не боялся. Не мог или не хотел бояться. — Столько прошло от твоей смерти. А ты всё ещё ненавидишь! –Верни её! — повторила я. –Не могу, — повторил он. — Я не могу вернуть тех, кто обрёл покой. Я ударила его. Не примериваясь и точно зная, что не сделаю ему ничего. Я никогда не дралась-то, но хлестанула по щеке Уходящего. –Ненавижу! — заорала я и ощутила полнейшее бессилие. Ну ненавижу я и что? откажусь я или не откажусь, это не вернёт маму. Она в покое, а я? а я… –Помоги мне, — прошелестела я, сама не узнавая себя и не веря себе же. Уходящий не удивился, но мне почудилось, что что-то в его лице всё-таки дрогнуло. –Помоги мне принять решение, — попросила я. — Я думала, что мне не станет хуже, но я увиделась с мамой и мне стало хуже. Может мне тоже уйти в покой? –А ты сможешь? — спросил Уходящий и кивнул в сторону блуждающих кругами и взад-вперёд людей, — они обрели покой, сами не зная того. Они просто ощутили гармонию. Кто-то сразу, кто-то долго бился и даже искал путь к бегству, но это случилось. Теперь им всё безразлично что связано с живыми. Гармония им спасение. Покой не приходит так, как я или ты. Покой приходит тогда, когда он заслужен или когда он понят. Ясно? –Ничерта. –И мне неясно, — успокоил Уходящий, — но это так и для нас с тобой это загадка, потому что мы не поняли покоя и не заслужили его. Поэтому у нас с тобой два пути. Ты мечешься как Агнешка, сбегая от меня и других Уходящих, может быть забываешь чем вообще жила и становишься типичным злодеем дома, который сбрасывает картины и шумит по ночам… Я против воли ухмыльнулась. Агнешка так себя вела когда злилась на меня. –Или ты возвращаешься в мир живых и живёшь как хочешь. Твоё тело к тебе вернётся, будет так, словно ты и не умирала. –То есть из могилы выкапываться не придётся? — я попыталась шутить, но, видимо, чувство юмора даёт жизнь. –Нет. Это только уже по твоим предпочтениям, — у Уходящего получилось не лучше. Мы немного помолчали, затем я спросила: –Ты привёл меня сюда не за материнским советом, а чтоб я приняла верное решение. Нужное тебе решение? –А тебе оно ненужное? Он не отрицал, но и полностью не отвечал. Я это отметила где-то вскользь, не особенно ожидая ответа и честности. –Тоже верно. Что дальше? –Ты согласна? — спросил Уходящий, — согласна вернуться к жизни? А что я могла ещё сделать? –Да. –Тогда идём, — он протянул равнодушную ладонь. — Пойдём, я отведу тебя к другим проводникам, на место силы.