Свет двух миров

–Ребята! — Зельман махал рукою радостно, словно сумасшедший, но его радость легко было понять. Случилось! Наконец-то случилось! Было солнце. От снега становилось так светло, что даже глазам было больно, но длилось это недолго — мгновение и словно затмение произошло! Вот только раздражающая глаза белизна, вот только ничего не происходит и… Будто бы чёрную дымку-простынь набросили на полянку. Гайя и Филипп стояли, одинаково глядя вверх, в эту дымовую завесу, не дымовую даже, а теневую, они уже забыли обо всём. Тень, легшая на полянку, была слишком избирательна. Она, будто бы живой организм игнорировала окрестности, прицельно укладывая свою власть на их квадрат. Два, ну три шага вправо или влево — и выход из тени. Но они не сделали этого шага. Филипп очнулся поздно — Гайя ещё стояла, заворожено протягивая руку вверх, точно желая коснуться этой дымки, а Зельман уже вовсю щёлкал фотоаппаратом — влево, вправо, вверх, вниз — куда угодно, лишь бы попасть, лишь бы отыскать хоть что-то! Это было действие отчаяния, но действие. –Минута! — восторженно отозвался Зельман и тень, ещё мгновение назад висевшая над ними, поднялась и растворилась. Как и не было её, разошлась! –Так вот как это выглядит…– Гайя очнулась. — Это было очень странно. Она ощущала холод и усталость, в желудке что-то недовольно скреблось, напоминая, что неплохо бы и подпитаться чем-нибудь. Но она чувствовала что сейчас, именно сейчас, после всего дискомфорта, перенесённого ею, наконец-то свершилось что-то важное. –Ровно минута! Как и тогда, на камерах! — Зельман был вне себя от восторга. — Теперь надо разобрать фотографии, как только доберёмся до цивилизации, я скину всё на ноутбук и посмотрим что получилось. Ветер, хлестанувший из-за деревьев, коварно перехватил его пылкий восторг, Зельман закашлялся, Гайя отвернулась, Филипп поднял воротник. Филипп молчал. Ему показалось что стало холоднее с приходом этой тени, но было ли это так на самом деле? Или всё игра воображения? Кто знает! –До цивилизации было бы неплохо, — подала голос Гайя. Её слова получились немного нервными — зубы перестукивало от мороза. Гайе было откровенно плохо. Одному Зельману было радостно. –Пойдёмте! — предложил он и махнул рукой. Он первым возглавил их шествие. Гайя заспешила следом, стараясь не оступиться на коварно скрытых под снегом ямках и переплётах корней. Получалось плохо, но Гайя скорее бы осталась замерзать, чем схватилась бы за руку того же Филиппа. А про Зельмана и говорить нечего — тот был слишком поглощён в свои мысли, чтобы заметить её состояние. Воистину, Гайе не везло в жизни. Филипп замыкал их ход. Он оглянулся несколько раз на поляну, когда они уже скрывались в деревьях. Его не покидало странное ощущение чужого взгляда на спине, но и это легко было объяснить игрой воображения. Впрочем, было у него и ещё одно чувство: ему придётся сюда вернуться. Уходящий выпустил мою руку тогда, когда я хотела уже задать ему вопрос — сколько ещё идти? усталости не было, ощущения пространства тоже. Мы просто шли по серости и та изменялась под нашими шагами и где-то позади нас снова менялась, возвращаясь к своему равнодушию. Мне пришло в голову, что это похоже на губку — вроде бы сжал, и она изменила форму, но вот, разжимаешь руку, и она всё в той же форме. Но Уходящий отпустил мою руку прежде, чем я успела сказать ему о своих мыслях и поделиться образом из памяти. Я огляделась. Мы были в каком-то зимнем лесу. Наверное здесь было бы даже красиво, если бы удалось снять эту серость. А так — серый снег, серые деревья, серое ничто, разделяющее меня от… Этого не могло быть! Я обернулась к Уходящему, он кивнул: –Это они. Живые. «Живые» он выделил как-то особенно, насколько можно было выделить это слово в серости. Но мне было не до размышлений над этим тоном. Я смотрела через тонкую, но непроходимую, непроницаемую плёнку на такую знакомую мне троицу: Гайя, Зельман и Филипп. Сложно было определить, кому из них я была даже больше рада. Наверное, всё-таки Филиппу. А может быть, я была рада вспомнить, что жила в самом деле, что чувствовала и даже была влюблена. Глупо, нелепо, но, наверное, по-настоящему? Родные лица! Я могла разглядеть их через серость, могла наблюдать за их движениями, и даже могла слышать их разговоры. Пусть и доносились слова их до меня словно через слой ваты, но я слышала их! Слышать живых! А когда-то я так уставала от слов и звуков, от речей той же Гайи. –Что они здесь делают? — не надо было на них смотреть. Они живые — я мёртвая. Не надо было травить своё посмертие, но даже заговаривая с Уходящим, я не могла отвести от них взгляда. –Слушай, — предложил он просто. Я покорилась. Я и сама хотела слушать. Это было похоже на попытку утоления жажды, только с той разницей, что вода была иллюзорна. Но могла ли я не слушать? –Полиция нам будет рада! — усмехнулся Филипп. — Однажды, в студеную зимнюю пору я из лесу вышел… –Заткнись! — дёрнулась Гайя. — Это не смешно. Это нам ходу не меньше часа, а по лесу да по сугробам и того больше! В горле кольнул: так подступало забытое желание рассмеяться. Филипп! Дорогой Филипп. И Гайя. Как вы друг друга ненавидели. И как теперь вас свела судьба. Но зачем? Зачем? Впрочем, видимо даже судьбе не суждено заткнуть ваши конфликты. Я не могу утверждать, но мне кажется, что они кричат друг на друга и вот уже Зельман встаёт между ними… –Тебе не кажется, что смертные спорят не о том? Всё это важно там, при жизни, но вот приходит ничто, наступает серость, и ты удивляешься: неужели это может волновать? — Уходящий стоит рядом. Он равнодушен как обычно с виду, но я уже знаю, что в равнодушии тоже есть оттенки. Ему интересно моё мнение. Он действительно делится мыслью, которая ему кажется важной. –Кажется, — мне остаётся только признать. — Совсем недавно меня волновало что подумает обо мне Филипп, как укрыться от начальства, как не потерять работу, а теперь… Я не договорила. Напряжение между троицей стало настолько ощутимым, что серость начала темнеть. –Филипп! — крикнул Зельман. –Идёт из сожаления, что она мертва, а ты продолжаешь жить, — Филипп продолжал своё.– Хотя ты от этой жизни всегда с одной и той же недовольной миной ходишь. Тебя никто не выносит. Только Софья почему-то решила, что ты хорошая и непонятая, а на деле… Гайя, у тебя много друзей? Ты когда-нибудь любила? Ты чего-нибудь хотела? Ты набор бездушной правильности, ищущей кого обвинить. У тебя нет собственной жизни, и лучше бы ты умерла, а не она. Я не сразу поняла что услышала. Я как-то и начала забывать уже о том, что я — Софья и не смогла соотнести в один миг, что эти слова обо мне, что их суть открывает сразу же ряд важных вещей! Во-первых, Филипп скорбит, отчаянно скорбит. Во-вторых, это не вечная перепалка, а что-то более серьёзное. В-третьих, «лучше бы ты умерла, а не она»? это как понимать? –Смертные…– сказал Уходящий не то с презрением, не то с завистью. — Они любят и они ненавидят. Но видишь? Они желают тебе жизни. Ваши желания в этом схожи. –Нет. Откуда взялась эта смелость? Откуда взялось это глупое возражение? Я не сразу сообразила, что говорю это Уходящему, но говорю. И я поняла вдруг, что не жалею. Мне надо было услышать. Мне надо было услышать именно это, именно сейчас, чтобы принять решение. Да, я хочу жить. Да, может быть не только я. но возвращение жизни покупается кровью. Не моей кровью. Чужой. Кровью тех, кто скорбит обо мне же? Насколько это подло? не вершина ли это подлости? Я хочу жить, но могу я решать за счёт кого? Я ведь не убийц должна отдать Уходящему, я должна отдать тех, кто дорог мне. Иначе — пустое! Иначе жертва не будет принята. А чем виновны Зельман, Филипп и Гайя? –Нет? — Уходящий взглянул на меня и я выдержала его взгляд. Хватит. Хватит с меня этого. Я не отдам ему тех, кто скорбит обо мне. Даже ради собственной жизни. Я не смогу жить с этим. — Разве ты… Он осёкся, оглянулся по сторонам, но я не поддавалась. Какая разница что сейчас появится? Или кто? Разве это уже важно? Разве что-нибудь ещё может быт важно? –Это величайшая ирония, — Уходящий снова глянул на меня, — опоздать там, где невозможно опоздать. Но всё же мы отложим разговор. Я не просто так тебя сюда привёл. Знакомься — проводники! Я не испугалась. Во мне медленно поднималась решимость, а когда она есть всё кажется немного проще. Я не видела такого прежде, но в посмертии я уже со стольким столкнулась! И когда из-за серых деревьев начали подниматься, выходить и выступать словно бы из самих стволов тени, я была готова. Они были разными: мужчины, женщины, дети, старость и юность. Кто-то проступал отчётливо и даже обретал лицо, черты, кто-то расплывался бледностью, и даже фигуру различить было невозможно. Я пересчитала их совершенно машинально. Выходило около двадцати. –Двадцать два, — поправил Уходящий. — Я двадцать третий, ты двадцать четвёртая. Мы все — проводники. Это место силы, помнишь, я говорил? –Такое забудешь! –Каждый проводник собирает столько, сколько может в мире живых. Приводит к местам силы, где грань между жизнью и смертью тонка. Отсюда, именно из этого места будем выходить мы с тобой, напитавшись жизнью твоих друзей. –А другие? –Другие из других мест! — хмыкнул Уходящий. — Это все те, кто умер по моей воле. Я собрал этих проводников, чтобы они нашли себе жертв. Они заберут их в нужный день и в нужный час. И твои друзья тоже будут там. И будет великое возвращение. Тени медленно висели вокруг. Они не подступали, они не растворялись, они будто бы были равнодушными пятнами, отголосками жизни или смерти? –Зачем они здесь? — я не стала ничего говорить о великом возвращении. –Познакомиться, — серьёзно ответил Уходящий. — А заодно предостеречь тебя от глупостей. –Глупостей? Впрочем, мало я их наделала? –Да. Возвращение всё равно состоится. Даже если ты раздумаешь, другие своего шанса не будут упускать. Многие из нас хотят жить. Кто-то покупает себе лишь часть жизни, жертвуя одного человека. Кто-то, жертвуя двоих, покупает половину…кто-то жертвует так много, что возвращается из Ничто сам и уводит за собою близких. Вот теперь я испугалась по-настоящему. Посмертие посмертием, а есть слова, которые слушать совсем не хочется. Сколько же людей будет загублено? Сколько же людей вернётся из Ничто? И какие это будут люди? –А если люди в покое? — Уходящий ждал моей реакции, но я боялась и не желала ему показывать истинный ход своих мыслей, истинное осознание подступающего ужаса. –Что? — он изумился. Это было короткое, приглушённое, но всё же изумление. Он показывал мне власть! Он показывал мне тени, а я спрашивала о покое? –Если те, кто выводит души из Ничто, вслед за собою…что если эти души обрели уже покой, а их тянут? Уходящий медленно глянул на меня, затем махнул рукой и тени, возникшие вокруг, истаяли, как и не было их. По серости прошла рябь. Я что-то вспомнила, что-то похожее, глянула через серость на своих друзей. Зельман фотографировал серость, а Филипп и Гайя смотрели по сторонам. –Минута… мы говорим всего минуту? — я вспомнила про аномалию леса так ярко и отчётливо, что стало больно. Боль, конечно, была ненастоящая, и пропала мгновенно, но я ещё помнила, что значит больно. Зельман говорил что аномалия в лесу всего минуту. Это она и была? Тени из Ничто? Тени, призванные Уходящим? Проводники? –Здесь нет времени, — напомнил Уходящий. — Мы говорим гораздо дольше, но людское время нам не значит. Именно поэтому мы можем ещё возвращаться. Он ждал от меня другого, а я упорно отводила его от этого. –Так что с душами покоя? — я не знала, поверит он мне или нет. и что будет, если поймёт, в каком я ужасе? И что делать я тоже не знала. Но при Уходящем я решать этого точно не могла. Мне надо было увести его подозрения, его мысли. –Почему тебя это интересует? — спросил Уходящий. Его подозрение усиливалось, но у меня уже был готов ответ: –Если есть возможность…моя мама ведь обрела покой? Но если… –Это невозможно, — перебил Уходящий. Подозрительность его ослабела. Сменилась брезгливым сочувствием. — Душа, познавшая покой, в покое и остаётся. И тот, кто стремится вернуть душу из Ничто, знает об этом. –Всем так повезло! — я не скрывала досадливой зависти. Ненастоящей зависти. Но, похоже, пока мне удавалось обманывать Уходящего. –Пойдём, — сказал Уходящий, протягивая мне равнодушную ладонь, — твои друзья уходят и нам пора. Я хотел тебе показать твоих друзей и своих проводников для того, чтобы ты перестала сомневаться. Есть вещи, которые должны случиться. Не тебе их изменять. Я изобразила задумчивость, хотя в мыслях отчаянно хлестало паникой. Действительно — я не отменю массовой жертвы Ничто! Этого погано-кровавого обмена. Кого эти проводники заберут? Кого они вернут? И это я про сам ритуал обмена ещё ничего не знаю толком — едва ли это безболезненно и просто! Даже если я откажусь, это просто оставит меня в Ничто и спасёт (если спасёт) троих моих близких. Не отказываться? Нет, я не смогу их уничтожить. Может быть и допускала я эту мысль, но сейчас, когда они уходили среди деревьев, когда Филипп оглядывался назад, и мне хотелось верить, что он чувствует моё присутствие… Нет, нет и ещё раз нет. Но остальные? Но как быть? –Куда они? — я спросила, чтобы разбить тишину Ничто. –В свой мир, дальше, — ответил Уходящий, — возьми мою руку, нам пора. –А Агнешка? — я игнорировала Уходящего, я искала выход. Слабая надежда была на Агнешку, но лучше слабая надежда, чем никакой! В конце концов, на кого я ещё могла надеяться? Даже в мире живых не было особенно помощи, хотя там были и Филипп, и Зельман, и Гайя. А в мире, где правило равнодушие? Что я могла ещё искать, кроме случайной помощи? –Агнешка? — Уходящий будто бы с трудом её вспомнил. — Причём тут она? Она потеряла свой шанс. Её жертвой планировалась ты. Но она отказалась от всех своих шансов. Она больше не может надеяться. А я что, могу? Даже если я вернусь к жизни… Нет, нельзя думать так. никакого «если». Есть цена, которую не заплатить. –Я хочу проститься с ней, — солгала и не солгала я. вряд ли если Уходящий узнает о том, как я его тут увожу от ответа и от своего ужаса, я останусь в прежнем виде и состоянии. Всегда может быт хуже. Всегда! Уходящий не ответил. Его равнодушная ладонь сомкнулась на моей. Он и без того ждал. Видимо, даже дольше, чем нужно. Серость заклубилась перед нами и за нами. Но я уже привыкла к ней, к её дорогам. Я даже не удивилась, когда серость расступилась, и меня вышвырнуло вниз. Именно вниз, я пала к ногам Агнешки. –Полёт нормальный, — оценила Агнешка. В её голосе не звучало ничего кроме равнодушия. Я заставила себя подняться. Это было тяжело — не больно встать, когда боли нет, но в серости, куда я упала, было что-то такое…что-то нехорошее, засасывающее. Кажется, пролежи я ещё мгновение и мне не подняться. Я встала. Огляделась. Уходящего не было. Какая тактичность! Под ногами что-то вроде песка — серого, противного, мелкого. Я стояла на нём, терзаясь неприятным желанием сойти подальше. Но Агнешка стояла по колено в этом песке. И тени, множество теней позади неё, стояли также…в этом же песке. Правда, кое-кто лишь начинал увязать в нём, кое-кто увяз как и она, по колено, кто-то ушёл в песок по пояс, а кто-то и по шею. Впрочем, стоило лишь немного приглядеться, и я поняла — даже шея — это не предёл. Есть те, у кого из песка торчала лишь макушка. С браню я отскочила дальше. Агнешка тихо и невесело засмеялась: –Не бойся, это не для тебя. Ты не увязнешь. –Не дёргайся, я тебя вытащу! — я огляделась ещё раз, желая найти хоть палку, хоть веревку… –Не вытащишь, — заверила Агнешка. — И сама знаешь об этом. Это забвение. Весь песок — это забвение. Исчезнуть в нём — уйти навсегда. Я стану таким же песком. Как и до меня стали многие, как и после меня станут…взгляни! Она указала рукой в сторону торчащей из песка серой макушки: –Этот уже дойдёт очень скоро. Я ещё постою. Меня замутило. –Агнешка! — я рванулась к ней, не зная, что делать и как помочь. Ужас, новый ужас охватил меня. –Уходящий выбросил тебя сюда? — спросила она, равнодушно отстраняя мои руки от себя. — Ты ему надоела? –Я…что? Я пришла поговорить с тобой. Я попросила…я солгала, что мне нужно проститься! — надо было владеть собой. Я и без того не владела ситуацией, но хотя бы реакции должны были остаться расчётливыми. –Ну прощай! — она помахала мне рукой, — счастливой жизни. –Агнешка, мне нужна твоя помощь. Конечно её. Чья же ещё? –Увы! — она развела руками. — Тебе придётся строить свою жизнь без моих советов. Кстати, хорошая новость: теперь ты сможешь звать домой друзей без страха, что им прилетит чайник из пустоты. –Агнеш…– я нашла её руки, сжала их, чувствуя, как те невесомы, — я не вернусь к жизни. Понимаешь? Не вернусь. –Цивилизация! — Зельман блаженствовал. До города они добрались почти фантастически чудесно по его мнению: прогулка по лесу, затем повезло — подобрали по дороге. В городе уже было проще. — Сейчас надо в офис, просмотреть что получилось на фото. –А Владимир Николаевич? — у Гайи всё ещё зуб не попадал на зуб. Она замёрзла, пару раз упала ещё в лесу, в машине её ноги, стиснутые возможностями заднего сидения, задеревенели, и сейчас она пыталась отогреться горячим какао, пока им несли обед. В такое дрянное место Филипп никогда бы не заглянул. Обшарпанная вывеска, скрипучая, рассыхающаяся дверь, внутри темновато… Но это была цивилизация. Здесь были кофемашина, чайник и суп. Он сам тяжело перенёс поход по лесу, лучше, конечно, чем Гайя, но всё же предпочёл бы провести остаток дня под горячим душем, а затем, приняв виски, завалиться под одеяло… Но мечты остаются мечтами. Филиппа не покидало чувство что разгадка близка, что именно этот лес, именно эта аномалия… –Ваш заказ! — каркнула подошедшая официантка. Руки у неё были заняты тяжёлым подносом, уставленном тарелками и столовыми приборами. Гайя спохватилась, попыталась помочь официантке устроить всё на столе, но та выразительно закатила глаза и Гайя оставила свои попытки, смутившись. Филипп усмехнулся: дрянное место! –В принципе…– Зельман полез в свой рюкзак, и после недолгих поисков в нём, вынул на свет божий провод. — Можно попробовать посмотреть фотографии. –Доберёмся уже до кафедры! — отмахнулся Филипп. Он не сомневался, что ничего Зельман не увидит. — А Владимир Николаевич…у него нет особенного выбора. Филипп снова не удержался от усмешки. Гайя, проглотившая уже ложку супа, закашлялась, посмотрела на Филиппа с мрачным подозрением: –А позаботишься об этом ты? Она почуяла. Она давно почуяла в нём неприкрытую ненависть и желание отомстить. –Уже позаботился, — ответил Филипп. Скрывать смысла не было, всё равно они скоро узнают, пусть уж лучше от него, чем от господ в форме без опознавательных знаков. –О чём ты? — даже Зельмана привлекли слова Филиппа. — Ты…что-то сделал? –Я помогал ему замести следы. Помните? Посмотреть его бумаги. Ну так вот, я эти бумаги и сдал Министерству. Ясно? Там давно подозревали о том, что наш Владимир Николаевич нечист на руку. Впрочем, кому это было тайной? –Ты его сдал? — не поверила Гайя. Она была готова ко многому, но всё же не ко всему. Она презирала начальника, она знала, что он лгун и вор, но не сдавала. А Филипп… Она даже не знала теперь, как к нему отнестись и почему-то почувствовала, что ненавидит его ещё сильнее, чем прежде. Хотя, что он сделал? Указал государству на преступника! –Мерзавец…– отозвалась Гайя. — Не говори, что сделал это из чувства справедливости! –Не говорю, — согласился Филипп, — и не планировал говорить. Гайя поперхнулась обвинениями. Она ждала, что Филипп будет отбиваться и пытаться произнести что-нибудь о том, что вор-де, должен сидеть в тюрьме! А он не отпирался. Он не скрывал. –Что с ним будет? — Зельман не прекращал своих манипуляций с фотоаппаратом, проводом и своим телефоном, тоже отогревшимся в этой поганой забегаловке. — Его арестуют? И что будет с нами? –Вам поставят нового начальника. Скорее всего, кого-то из вас, — Филипп ответил на вторую часть вопроса. Он понимал, что простой арест для Владимира Николаевича не подойдёт. Секретная Кафедра, спонсируемая Министерством… нет, они не допустят, чтобы этот человек попал в обыкновенную тюрьму. –Ну…рано или поздно это должно было произойти, — решил Зельман, обращаясь к Гайе. — В этом нет драмы. Она, однако, так не считала, и даже ложку отшвырнула. –Это подло! –Ну и что? — поинтересовался Филипп. — Меня не заботит какой-то ошалевший от казённых денег жалкий человек. Меня волнует другое. –Ты сам! — произнесла Гайя. — Тебя всегда волновал лишь ты сам! –Гайя, если ты саму себя не любишь, это не значит что все такие, — Филипп уже был спокоен и собран. Слова Гайи не задевали его, но зато он спокойно и легко раз за разом укалывал её. Просто от внутренней силы. Просто потому что мог это сделать. Гайя открыла рот, чтобы возразить ему, чтобы обвинить во лжи, в лицемерии и смерти Софьи, но в дело вмешался Зельман. –Заткнитесь! — предупредил он, расширяя изображение в телефоне и разворачивая экран к ним, — смотрите лучше сюда. –И куда ты…– начала Гайя ехидно, но ойкнула и капитулировала. Филипп увидел раньше. В дымке, запечатлённой фотоаппаратом, даже в плохом разрешении телефона, угадывалось лицо. И Филипп клясться был готов чем угодно, что это лицо принадлежит Софье Ружинской. –Но…как? — у Гайи даже голос изменился. — Как? Она там? Гайя представила, видимо, потому что повторила уже тихо и с ужасом: –Она там. –А это видали? — спросил Зельман, довольный эффектом. Он уже демонстрировал следующую фотографию — тени…расплывчатое множество теней. И снова — Софья возле того, кого нельзя было не узнать. Но вроде бы в мирной беседе? С Уходящим? –У вас есть виски? — спросил Филипп, обращаясь к проплывающей мимо официантке. Она оценивающе оглядела его, но смилостивилась: –Только водка. –Несите, — согласился Зельман вместо Филиппа. Его самого потряхивало