Свет двух миров

–Агнеш, я не вернусь. Теперь я это точно знаю. Знаю и то, что мне не страшно. Я не пойду назад — я не стану покупать остаток своей жизни чужими жизнями. Я хочу жить, хочу чувствовать вкус и голод, хочу надеяться и ощущать, даже мёрзнуть, чего уж там, хочу! Но не стану. И если есть хоть один шанс не допустить Уходящего до его идеи, если есть хоть одна надежда… Смешно! Кто он и кто я? Он убил меня. Он стёр меня из жизни, и я хочу ему противостоять? Как? Чем? Но с другой стороны — я мертва. Какой вред Уходящий может причинить мне? Я уже мертва, мертва по его воле, и что он мне сделает? Поставит также как Агнешку сюда, в этот ад, в забвение через песок? Но разве не всех нас ждёт однажды забвение? Нет, великие остаются, но я не принадлежала к ним, и памяти обо мне не будет. Хоть так, хоть эдак, но я всё равно, надо полагать, очутилась бы здесь. Да и страшнее ли этот песок забвения тех полей покоя, где я встретила маму? –Ну и дура, — сказала Агнешка и вгляделась в меня внимательнее, словно хотела что-то прочесть в моём равнодушном лице. –Ты тоже не вернулась, — мне пришлось напомнить и ей очевидное. Агнешка, конечно, не смутилась: –И я не лучше. –Ты знаешь, должна знать его замысел, — я не хотела даже пытаться веселиться. Время — песок, время — забвение, оно играет и против мёртвых, пусть те его не ощущают. — Должна! И, может быть ты знаешь… Я замолчала. Как страшно оказалось произнести последнее! Но что же это? Страх в посмертии? Как это пошло и нелепо! –Знаю, — вдруг сказала Агнешка, наверное она и впрямь очень ко мне привязалась, так уцепилась за посмертие, и всё-таки песок поглощает её. Сколько я стою здесь? надо полагать что недолго, но песок уже поднимается, он уже достиг её бёдер. — Но это будет сложно. Сложно? А стоять и видеть за серой плёнкой жизнь легко? А отказываться от жизни, оставаясь в равнодушном посмертии — легко? А смотреть, как в песках забвения увязает всё глубже и глубже та, кого ты видела с детства… Мир жизни тяжёл. Мир смерти тоже. –Ну ладно, — Агнешка кашлянула. Она старалась держаться веселеем, но это давалось ей с трудом. Я делала то, что не сделала она. Я шла туда, куда она не пошла. Да, Агнешка как и я не стала возвращаться к жизни, но она и не стала останавливать Уходящего. Что-то у него сорвалось, но без её участия. А я вот… не геройство, нет. Страх. И стыд. Видимо, посмертие не отменяет их. –Есть один способ, — Агнешка помрачнела, — но он правда сложный. Я узнала его, но ещё тогда… это невозможно. Совесть тут тоже не будет согласна. –Какой? — Агнешку затянуло уже по пояс. Смотреть на это я не могла, но как можно было не смотреть? Сколько я её знала? Сколько из-за неё получила косых взглядов и заверений в собственном безумстве? Сколько было неудобств… Но теперь она уходит и я ничего не могу сделать. Только поддаться отчаянию. И ещё — смотреть. –Уходящий в ритуале использует проводников, которые ну…ты поняла ведь — они губят людей. Человек, умерший раньше срока, имеет в своей душе больше энергии и умирает с большим страданием. Знаю. Собственно отсюда и пошли призраки. Поэтому их и много в самых кровавых лагерях и тюрьмах. –Значит нужно нарушить эту насильственную цепочку! — у Агнешки даже сейчас, когда она стоит по пояс в песке, тон лектора. Она как будто объясняет задачку нерадивой ученице. Впрочем, я всегда была нерадивой ученицей. Я так и не научилась жизни и выживанию. –О чём ты? — слова Агнешки непонятны. — Мне надо кого-то спасти? –Напротив, — Агнешка покачала головой, и голос её сделался грустным, — надо, чтобы кто-то умер по своей воле. Это было тогда. Я слышала. Это должно произойти и теперь. Но это сложно, понимаешь? найти проводников, которые чувствуют присутствие силы другого мира — сложно, но можно. Убить их — это тоже ещё в порядке логики и допустимости. Уговорить их вернуться… Она осеклась, но всё-таки овладела собой: –Многие хотят жить. Особенно после знакомства с посмертием. Так что это, пожалуй, самый лёгкий пункт. Выполнимый, конечно. Дальше надо соблазнить души на ритуал, надо, чтобы каждый проводник притащил себе жертву… это сложно, но это тоже выполнимо — в конце концов, у многих из умерших есть любимые, близкие… –Друзья. –Да, и друзья, — Агнешка не улыбнулась. Мы обе думали об одном и том же. — Ну и просто любопытные. Случайные жертвы! Но всё это возможно, понимаешь? а вот уговорить одну из намеченных жертв покончить с собой, чтобы весь ритуал оборвался… это нереально. Это я тебе говорю как полтергейст! Вот в чём дело. Я как-то и не подумала! У каждого проводника есть жертва и если проводник хочет сорвать вес ритуал… Это что же? если жертвой мне намечены Гайя, Зельман и Филипп, тоя должна кого-то из них уговорить свести счёт с жизнью? И намного ли это отличается от самого ритуала? И как вообще это сделать? Всё ясно — это действительно невозможно и лучше бы я как Агнешка бежала бы от Уходящего. А не пыталась бы играть в спасение всех и вся! И что хуже? Бежать малодушно или пытаться что-то сделать, понять бесплотность попытки и всё равно… Всё равно! Что я могу? Как я это сделаю? Лучший способ понять ситуацию — это представить себя на месте другого человека. Итак, допустим я дружу с Софьей Ружинской, та умирает, а потом является ко мне призраком и говорит, что надо выйти в окно, а не то Уходящий устроит хаос, смешав мёртвые души и живые. И что я сделаю? Запишусь к психиатру, в самом лучшем случае. И меня нельзя будет винить за это, потому что невозможно поверить в справедливость такого заверения! Как вообще можно в это поверить? Уже призраки-то повод обратиться к специалистам, а уж являющиеся призраки… Нет, это глупо. И это идеальная защита от разрыва ритуала. Возможность есть, но как её воплотить? Агнешка смотрела на меня с неприкрытой жалостью. Так смотрят на полных идиотов. Заслуженно, в общем-то. Хотя это я должна была смотреть с жалостью, видя, как она увязает всё глубже и глубже. Сколько ещё пройдёт времени, прежде чем её голова скроется под песком? Через сколько она сама этим песком станет? –Я уйду, — сказала Агнешка, — а тебе ещё жить. Даже в посмертии. Я жалею тебя. Резонно. Но что здесь сделаешь? Это какой-то беспробудный тупик. –Скажи им. Скажи своим друзьям как есть, — предложила Агнешка. — Дальше будет их решение. У тебя вариантов немного. Либо ты участвуешь в ритуале и ценой жизни своих друзей возвращаешься в жизнь… –Нет! — на этот счёт я решила уже строго. –Я перечисляю варианты. Второй вариант — бежать. Если он обидится, он, конечно, тебя найдёт рано или поздно, но если ритуал состоится, и он вернётся, то, может проскочишь. Вариант, но не выход. Выход, но не вариант? Я никогда не была беглецом. Неужели придётся? не хочу. Но я и умирать не хочу. И здесь быть не хочу. И смотреть как уходит в забвение Агнешка я тоже… А чего я вообще хочу и на что могу рассчитывать?! –Третий вариант — рассказать всё твоим друзьям. Как они решат — тебя уже не касается. Ты можешь пока укрыться. Или ждать их решения. Вариант. И выход. Сомнительно, конечно, но очень удобно. Я подчинюсь их воле, их решению. Они решили, а не я. Их воля — не моя. –Решила? — Агнешка не сводила с меня взгляда. Она запоминала меня, надеясь, что в забвении посмертия ей останется хотя бы что-то. –Решила. Третий вариант. Как мне связаться с друзьями? –Иди к месту своей смерти! Там дверь. Сосредоточься, и… В лице Агнешки мелькнул испуг. Она смотрела мне за спину, и я могла не оглядываться, чтобы узнать причину. Уходящий дал нам время. Время вышло. –Беги! — прошептала Агнешка, и я в последний раз взглянула на неё. Я понимала — я теперь остаюсь совсем одна и даже боялась представить, как воспользоваться её последней инструкцией. –Ваше время вышло, — сказал Уходящий. Он приближался. Я чувствовала, как колеблется песок под ногами. Хотя разве могла я его чувствовать? И всё же! Я понимала — уходить надо хорошо. Я отошла от Агнешки, встала за спиной Уходящего, который приближался к ней, совсем не замечая меня, и смотрела. Я смотрела, как она увязает в песке забвения сначала по грудь, потом по шею. Наконец я отвернулась. Это было выше моих сил. –Таков порядок, — объяснил Уходящий, реагируя на меня. — Продолжение жизни избавит тебя от этого. –Я…согласна, — надо было солгать, чтобы выйти к друзьям. — Я хочу, нет, вернее — мне нужно… Я осеклась — это было нарочно и случайно. Я играла роль, но это давалось мне легко — мне действительно было слишком тошно. Кто сказал, что дурнота пропадает после смерти? –Я приду! — мне надо было изобразить и бежать. Бежать, не думая о том, убедительно или нет получилось. Уходящий не погнался за мной. он провожал меня взглядом, и я могла понять о чём он думает: я никуда не денусь. Я хочу жить (что правда), и значит, я в его власти. Он не знал, что моя жизнь мне уже не так дорога. Меня отпугнула цена за неё. Я узнала цену и поняла, что в данном случае я тот ещё нищеброд! Не стоит и пытаться. Инструкция Агнешки — её последний дар! Как можно было его понять? Но как можно было ему следовать? Однако всё оказалось просто. Я метнулась по зыбучим ещё пескам, надеясь оторваться от Уходящего, и вдруг всё переменилось — серость посветлела, стала равномерной, и из-под ног пропал песок. Появилась дорога, и я даже поскользнулась. Как на льду! Упала, без боли, конечно, но упала. И серость приняла моё падение, и более того — вдруг подалась мне навстречу и даже легонько пихнула под зад, помогая подняться. Удивляться сил и времени уже не было, я пошла, не представляя даже куда иду. И, видимо, это было тем настоящим правилом посмертия — оно вело меня само. Вскоре серость стала мне знакомой и я поняла, что вхожу в свой же двор! Когда-то, совсем недавно, я шла здесь ужасно злая, мёрзлая и несчастная. Когда-то здесь я разговаривала с той Кариной, из-за которой всё и началось. Знала бы — огрела бы её чем-нибудь тяжёлым. Была бы жива! А сейчас нет мороза и нет ничего, и я не могу это выносить. А когда-то искренне считала, что не могу выносить зиму! Но нет сомнений — это мой подъезд. Всю жизнь я видела лишь его и знала лишь его, бесчисленное количество раз открывала его двери, когда мама вела меня в садик, когда я шла в школу, когда шла в институт, и на работу… и когда возвращалась. Сейчас я ушла в посмертие и возвращаюсь из него, пусть на миг, пусть на один только миг! Но я иду. Иду, как будто я живая. Входная дверь поддаётся мне, я не успела её коснутся, а она уже отпрыгнула, точно вытолкнула её какая-то сила. Может быть даже моя? Иду. Знакомые ступени, нет запаха, нет света, нет ничего. Всё затянуто серостью — это и есть смерть — отсутствие всего, и прежде — надежды. Дверь моей (не моей? Впервые подумалось куда ушла моя квартира, если у меня нет наследников и кто займётся моими вещами, и ужас — всем моим непостиранным бельем и хламом?) поддалась также как и подъездная. Я вошла. Всё как прежде. Почти. Я только вижу через серость, а так — никого. Интересно, куда уйдёт квартира? Ну вот не я же одна такая, кто умер без семьи и завещания? Эх, знала бы, отдала бы… Фонду? Детскому дому? Приюту? Да нет, чего уж там. Продала бы и кутила бы. Ездила бы на такси и не экономила бы на кафе. Какой теперь толк? Моя жилпощадь не моя и уйдёт государству и кто-то придёт сюда однажды с кучей каких-нибудь бумажек и избавится от моих вещей. От всех. Может даже под опись — не знаю. Но почему-то хорошо представляю, как комиссия (обязательно в сером и строгом) пересчитывает и записывает, мол, чайник — одна штука, кружка — пять, у одной край сколот… А сколько остаётся хорошего? Ну на самом деле? Одежда ещё ладно. А мои книги? А мамины? А украшения? а фотоальбомы? Господи… Меня перехватило чем-то морозным. Господи, господи! Ну так ведь не должно быть! я хочу жить. Я не любила эту квартиру, но как же я хочу жить здесь. Это мои вещи. Это мой диван. Моё постельное белье и мои шкафы! А в них мои вещи! Скомканные, старые может быть и немодные, но мои! Я носила их. Я не хочу, чтобы их отнесли на помойку! Господи, ну за что? А посуда? Я готовила и я ела из неё. А чайник? А кофеварка? А сковородки… господи, ну почему? А моя мочалка и моя щетка? Это уж точно мусор. Вед я не возвращаюсь! Я не возвращаюсь и остаюсь мертва. Значит, мои вещи никому не нужны. Даже мне. Это справедливо. Но я не хочу, господи! Мне стало невыносимо жаль себя. Видеть свою жизнь и не иметь возможности к ней вернуться. Видеть свои вещи и не иметь возможности почувствовать их. Я думала, что меня тянут ощущения, возможность чувствовать, но меня тянули и вещи. Что ж, надо сказать честно — я никогда не была особенно одухотворённой личностью и хотела есть, пить, одеваться… может быт, когда ко мне пришёл бы достаток я и ушла бы к чему-то высокому, но он не пришёл, а теперь даже вещи мои ничего не значат. Господи, я не хочу умирать! И никто не захочет. И неужели своим друзьям я должна поведать теперь о самоубийстве — как о единственном способе остановить ритуал Уходящего? Поведать, зная, что и их квартиры ждёт такое же запустение, и их души ждёт такое же… или не такое же? в любом случае. Насколько я могу судить мир посмертия, радости там нет нигде. Так что — едва ли душам ушедших по своей воле и раньше срока там слаще. И я должна?.. Должна. Надо было встать с кровати, которая даже не смялась под моим призрачным незначащим духом. Надо было оторваться от этого пустого, непринадлежащего мне места и завершить задуманное. Иначе всё зря. Иначе Агнешка сгинула зря. И я зря ушла. Но куда же дальше? Впрочем. Я знаю ответ. Зеркало. Если бы знала — никогда бы не повесила в своей ванной комнате такое болььшое зеркало, да и вообще с опаской бы относилась ко всем зеркалам! Но я не знала. Зато зеркало знало и ждало меня. –Я хочу увидеть моих друзей, — сказала я, не зная, слышит ли меня эта равнодушная, как и вся серость, зеркальная гладь. Зарябило. Точно вода. Забавно. Или нет? это зеркало ведь тоже вынесут на помойку, как нечто ненужное. –Софья? — мне почудилось? Надеюсь, что да. Иначе я в дурном положении и Уходящий настиг меня. или это не он?.. Зеркало манит и я проваливаюсь в него. И всё отчётливее голоса, и всё ярче и… –Это была просьба министра! — усмехнулся Филипп. –Подонок! — Гайя скрестила руки на груди. А чего уже томиться и таиться? Всё ясно — Филипп сдал Владимира Николаевича и за их вороватым начальником пришли. Справедливо? Наверное. Но почему-то чувство о совершённой подлости не покидает! Может быт, оно было бы глуше, если бы непроницаемый мужчина, покидавший1 их Кафедру, не сообщил о том, что временным исполняющим обязанности назначается… –Ты же знал! — Гайя напустилась на Филиппа с другой стороны. Зависть, обида, досада, гнев, усталость! Всё это страшный коктейль. –Министр просил заранее, — как можно небрежнее ответил Филипп. Да, он знал. И о назначении знал, и министра тоже. Из комнаты министра, курирующего их Кафедру, ему довелось как-то выводить светящийся призрачный шар… Министр не хотел просить Кафедру, понимая, что огласки не удастся избежать в отчётах, а Филипп сделал всё быстро, качество и тихо. За свои услуги получил конверт с наличностью и дружбу с таким значительным лицом. –Подонок! Мерзавец! Подлец! Предатель! — Гайя решила вспомнить все характеристики Филиппа. Получалось неплохо. Надо сказать, что только Гайя была в бешенстве. Майя вообще забилась в угол и сделала вид, что её не существует, заранее смирившись со всем, что подбросит ей жизнь. Она вообще значительно повзрослела за последнее время и стала задумчивее. Задумчивость и мрачная тень были ей к лицу, теперь, когда на лице Майи не было прежнего макияжа, а была лишь вынужденная аккуратность, были видны необыкновенно тонкие и складные черты её лица. Алцеру было также относительно плевать. Он вообще сообщил о том, что подал прошение о возвращении на родину и не собирается конфликтовать. –Кафедра подвела меня с материалами, — объяснил Альцер. — И с людьми. Зельман заранее решил не вмешиваться. Он очень держался за это место, когда разгадки (он ясно чуял) были близко. К тому же, в последнее время и он заметно пристрастился к алкоголю, и понимал — его привычку мало где будут терпеть. Да и Кафедра была близко к его дому, словом, одни плюсы! Словом, бунтовала одна Гайя. Бунтовала как сотрудница, которую лишили руководителя столь подлым образом и как воин, которому не дали этого сделать самостоятельно; бунтовала как друг, возмущённая молчанием других и как женщина, которую обошли из-за личных связей, к которым лично она не была способна. –Значит так, — но Филипп был не Владимир Николаевич, в нём не было мягкости и кротости, он был готов к действию и к сопротивлению, тем более это была Гайя, чего с ней возиться? — если ты не хочешь молчать и работать, то тебя никто не держит. Так с Гайей прежде не говорили. Даже Владимир Николаевич, который во многом её недолюбливал, никогда не позволял себе такого тона. –Иди, — предложил Филипп, — я ужасен и буду ужасен. Но терпеть от тебя высказываний на свой счёт я не намерен. Гайя задохнулась от возмущения и оглянулась по сторонам, ища поддержку. Тщетно! Зельман усиленно отводил глаза, Альцер сидел, ткнувшись в монитор и изучая новости (усиленно работал), Майя смотрела в пустоту — мрачная, серьёзная, но при этом бесполезная. –Только из города не уезжай, — Филипп чувствовал свою победу, — боюсь, у министерства вскоре будут вопросы и к другим сотрудникам. Может быть, кто-то что-то знал и не сообщал? Соучастие! У Филиппа были большие сомнения в том, что кого-то ещё потянут всерьёз к этому делу — в конце концов, Владимир Николаевич не себя подставил и не Кафедру, а министерство — им тоже отбиваться ведь придётся: почему не заметили? Почему не следили? Так что на этот счёт Филипп был спокоен. А вот Гайя в такие тонкости не влезла. Не умом, конечно, а сердцем. Но Филипп знал, на что давит — он сказал ей то, что укорило её совесть, и Гайя сломалась. Не напугалась, а стыдом её прожгло так, что всякое сопротивление смяло как карточный домик… –Правда? — Майя влезла не вовремя. Внешний лоск, который придала ей скорбь, не отразился на её уме в полной мере. Филипп ей не ответил. Он смотрел на Гайю. –Хорошо, — выдавила из себя Гайя, поняв, что осталась одна. — Я поняла. Я слова больше не скажу. Ещё бы! Да, первый порыв её был написать заявление и уйти. Но что был она получила? Увольнение? Спасённую гордость? Незнание по делу Софьи Ружинской, полное одиночество и бесконечное чувство вины! Вот что бы она получила! Перекрыло бы это спасённую гордость? И потом, Филипп прав — Гайя всё знала про своего начальника, но донесла она? Нет. Это вина. –Никаких больше оскорблений, — предостерёг Филипп, — иначе мы с тобой расстанемся на очень плохих условиях. Веришь? Верит. Филипп вообще умеет быть убедительным, когда ему это нужно. Хорошо даже, что прежде у него не было власти, даже такой, ничтожной, над людьми. Кто знает кем бы он стал тогда? –Чудесно, — кивнул Филипп, — у кого-то ещё имеются возражения? Возражений не было. От трусости ли? От слабости? Но их не последовало. –Тогда мы будем работать. Усердно работать, друзья, чтобы отмыть честь нашей Кафедры. Гайя, милая, умойся, тебе нужно. Только сейчас Гайя поняла что плачет. Плачет, сама того не замечая! И слёзы, горячие, едкие слёзы жгут её щёки, а может быть ей кажется? Слёзы не щёки жгут, а само сердце, саму душу. Устала Гайя. –Умойся, — уже мягче сказал Филипп и что-то, похожее на сочувствие, прозвучало в его глоссе. А может Гайе так хотелось думать? Она вдруг вспомнила, что Софья была влюблена в него, и это почему-то заставило услышать больше сочувствия в голосе Филиппа — не могла же Софья совсем с мерзавцем связаться? Гайя кивнула и неуверенно, чуть шатаясь, побрела к выходу в коридор. –Гайя! — позвал её Филипп, когда она была уже у самых дверей. Гайя вздрогнула, застыла, но не обернулась. — Сделать тебе чай? Гайя пробормотала что-то невнятное и выползла в коридор. Ледяная вода в насквозь пропахшем всей казённостью туалете стала для неё блаженным ожиданием. И присутствие Майи, которая выметнулась вслед за нею, спросила: –Тебе нужна помощь? Внезапно раздражило. –Иди! — велела Гайя и поползла в туалет. Майя вернулась ни с чем, но Филипп уже нашёл чем её занять: –Сделай ей чай. А лучше — всем. Нам есть что обсудить. Майя не стала спорить и поднялась, покорная, к чайнику. Гайя между тем умывалась. Яростно натирая ледяной водой свои щёки и лоб. Надо проснуться, надо проснуться! В какой-то момент в глазах спасительно защипало и это вернуло Гайе память — хватит! сколько она уже здесь? Гайя закрыла кран и подняла голову, чтобы глянуть, в кого она превратилась. В зеркале отразилась, однако, не Гайя. –Софа? — Гайя почему-то даже не испугалась. Обречение, копившееся в её бесприютной душе, прорвалось к спасению.