Свет двух миров

Могла ли ситуация быть ещё глупее? Едва ли. Они стояли втроём — в разной степени растерянности и здравомыслия у туалетного закутка, и пытались осмыслить происходящее. И каждый думал о своём. Гайя радовалась даже тому, что Филипп беспощадно-внимателен, что он заставил её рассказать всё что она сама узнала от Софьи, теперь на ней самой было меньше ответственности и больше спокойствия. Втроём, это ведь не так страшно, верно? Втроём они обязательно что-нибудь придумают. А если бы Филипп не заставил, сколько бы Гайя ещё бы молчала? Она понимала, что молчание её неправильное, но она не могла сама рассказать по своей воле. Она не верила Филиппу и на какое-то время решила даже, что сама справится со всем. Наивно и глупо! Сейчас Гайя понимала, что изначально сглупила, и ей было немного легче от того, что Филипп уберёг её от ошибки тишины. Она не видела выхода из сложившейся ситуации, не понимала, как разрешить всё с Уходящим, а может и не разрешать вовсе? Зельман смотрел на вещи более мрачно и панически. Во-первых, у него не было доверия к словам Гайи. Он полагал, что либо к ней не являлась Софья вовсе, либо это была не Софья, либо — как вариант, Гайя не так всё поняла. Он предпочитал бы получить информацию самостоятельно и надеяться уже на себя, потому что получившийся расклад его совсем не радовал. Что они могли противопоставить силе Уходящего? А его проводникам? Даже если допустить, что Гайя не спятила и всё, что она сказала, это правда, во всяком случае допустимая правда, что они могут? Софья будет или не будет принимать участие в ритуале. Если они не найдут решения, то ей придётся скрываться от Уходящего в посмертии. Если будет… Если будет, то кто-то из них должен добровольно умереть и тем нарушить весь ритуал, помешать возродиться Уходящему, его проводникам и чёрт знает кому ещё! Поганый расклад как ни крути. И лучше бы Гайе быть сумасшедшей, а Зельману и вовсе держаться такой же раковины, как и Альцеру, но не вступать ни во что подобное. Даже не слышать ничего о подобном выборе! Мыслимо ли это — кто-то должен покончить с собой? Кто-то из них! сам! И тем сорвать ритуал. У Филиппа настрой же был более деятельный. Гайе он поверил сразу — во-первых, видел отпечаток ладони в зеркале, во-вторых, верил в то, что Софья даст о себе знать. В-третьих, он рассчитывал на какую-то такую подлость и даже уже приготовился к жертве. –Значит, мы трое? — тихо уточнил Филипп, стараясь не замечать раздражающего подтекающего крана в ванной. Тот, как издеваясь, стал капать нарочно громко и часто. –Мы были связаны с этим делом, — подтвердила Гайя, — и он назначил нас троих. Она должна была нас убить, чтобы вернуться и вернуть ещё кого-то за собой. Но не станет. Она не станет… Не станет возвращаться. Она могла бы — цена её жизни — их жизни. Но она не станет. Гайя не знала, как она сама повела бы себя в такой ситуации, наверное, тоже бы не стала возвращаться, но ведь она, как верно заметил Филипп, и не жила ничем толком, и всюду была какая-то чужая. Но Софья?.. –Это её выбор, — сказал Филипп. Равнодушие далось ему с трудом, но сейчас оно было ему нужно, чтобы не сорвалось то, что он уже начал придумывать и воплощать, — но если она предупредила нас, если нашла способ выйти к тебе, значит, дело серьёзно. Кого эта сволочь воскресит? Кого приведёт с собой? Этого нельзя допустить. –Но что мы можем? — возмутился Зельман. Страх тончил его голос, делал его выше, — самоубиваться? Самоубиваться, ради жизни других? –А ты что, трусишь? — поинтересовался Филипп. — Ты так ценишь свою пропитую жизнь? Ставишь её выше других жизней? Гайю накрыло облегчением и ужасом одновременно. Облегчение от того, что Филипп пытается размышлять конкретно, а это путь к решению вопроса, и ужасом от того, что путь Софья показала один. Добровольная жертва. –Если ты такой герой, сам с собой и кончай! — пискнул Зельман, — а я… –Не истерии, — посоветовал Филипп, — возьми пример с Гайи, она стоит бледна и мрачна. Скала, одним словом. А что касается твоей трусости, так ты лучше держись нас. Иначе, как полагаешь — сколько ты протянешь, когда Уходящий вернётся? Он ведь поймёт, вернее всего поймёт, что мы про него знаем. И про его ритуал. А вот об этом Гайя не подумала, и новый ужас затопил её. Действительно! Каким вернётся этот Уходящий? Человеком вообще? А у него будет память? А если он окажется кем-то очень могущественным, вроде… Гайя тщетно пыталась придумать, кто может быт страшнее — маньяк, или какой-нибудь спецагент, или чиновник, или просто богач? Но не могла. Картины — одна страшнее другой — мешали ей сосредоточиться на чём-нибудь одном. –Если кончать это, то сейчас, — вынес вердикт Филипп. — Все согласны? –Да! — выдохнула Гайя. Она не цеплялась за свою жизнь и признала правоту слов Филиппа. Зельман развел руками, как бы сдаваясь, но на своих условиях. –Мы могли бы работать с жертвами других проводников. –Да, если бы мы их знали, — согласилась Гайя. — Но даже Софья не знает. Она говорит, что это тени… даже если мы вычислим их, думаешь, кто-то из смертных нас слушать станет? Да только на фразе про Уходящего нас пошлют и будут правы. Зельман промолчал. Всё это он и сам понимал, просто он никогда не годился в герои. Он был обычным человеком, чуть трусоватым, чуть храбрым, чуть дружелюбным, но всё это время перед ним не было настолько серьёзного выбора. –Стоять здесь не вариант, — сказал Филипп, — надо что-то делать или не делать вовсе. –Конечно делать! — что делать Гайя не представляла, но нужно было что-то предпринимать, это было очевидно. Но что, что? –Прежде всего, надо дать знать Софе, что мы начнём ритуал, то есть она начнёт, — Филипп тряханул головой. Он и сам понимал, что на него ложится ответственность, и был бы очень благодарен таблетке аспирина. Но аспирина у него не было, едва ли он был у Гайи или Зельмана. А вот ответственность была точно. — Ведь мы, чтобы сорвать ритуал, должны в нём быть, так? –Судя по тому, что она рассказала, да, — кивнула Гайя. — Она сказала, что у каждого проводника… –А что будет с остальными? — перебил Зельман. — Ну вот если кто-то из нас покончит с собой, что с остальными? –Софа сказала, что всё закончится. –А если она ошибается? — Зельману не хотелось умирать и не хотелось решать что-то подобное, страшное, смертельно опасное. –А если завтра солнце не встанет? — обозлился Филипп. — У тебя ест варианты лучше? У Зельмана не было вариантов лучше. И хуже тоже. Он, конечно, предпочёл бы спрятаться, но как он мог? –Мы должны связаться с Софьей. В её квартире точка входа в её посмертие, — голос Гайи дрожал. — Мы должны сказать ей, чтобы она привела нас в то место, в место силы. –Опять в лес? — на этот раз обозлился Зельман. Но злость его была бессильной — что он мог? Сопротивляться? Бежать? Куда? –Значит в квартиру Софьи, — согласился Филипп. Он был спокоен. Слишком уж спокоен, то ли смерть не пугала его, то ли он уже что-то придумал. Гайе это спокойствие нравилось, хотя к самому Филиппу она питала лишь ненависть и отвращение. И снова путь. На этот раз мрачный, подавленный для Зельмана, тихий и полный тревоги для Гайи и абсолютно спокойный для Филиппа. Снова знакомый двор, знакомый подъезд, этаж, отмычка, квартира… Её квартира. Опустевшая квартира Софьи Ружинской. Света в квартире не было. то ли отключили за неуплату, то ли велись какие-то работы, а может просто что-то пострадало при появлении самой Софьи в мире смертных? Гайю забила дрожь. Зуб не попадал на зуб, но она мужественно прошла в кухню. Непомытые чашки, брошенные чайные ложки, крошки…неужели это они всё так побросали в беспорядке? Когда? Когда это было? Пыль, которую некому будет убрать. Вещи, которые ждут чужих рук, равнодушных, расчётливых рук, которые понесут вещи на помойку, не примериваясь к прожитой, нелепо оборванной молодой жизни. Это квартира Софы и это уже ничья квартира. –Мы должны сказать, что готовы остановить Уходящего, — Филипп заговорил тише, — надеюсь здесь возражений нет? Есть или нет — кого это, в конце концов, уже волнует? Как оно будет правильно? Останавливать, не останавливать, бежать или не бежать? –Остановить, — повторил Филипп, — это выпало нам, мы не можем уклониться от этой чести. –Чести? — не выдержал Зельман, — ты что, плохо слушал? Ты не понял, что… –Чести, — прервал Филипп. — Я всё понял. Надо умереть. Кому-то из нас. Не переживай, Зельман, у меня хорошая память. –Если это будешь ты, меня это устроит! — Зельману было страшно, именно поэтому он позволил себе такую фразу. Но Филипп не удивился ей и даже не огорчился. Он только хмыкнул и спросил: –А ты не думал, что смерть смерти рознь? Гайя, ты, кажется, посещала какие-то медицинские курсы? –Отку…– Гайя поперхнулась словами, уставилась на Филиппа так, словно впервые его видела. Откуда он знал? Гайя однажды пыталась сменить курс своей жизни, но попытка была не самая удачная. Она скрыла это. А Филипп знал. Впрочем, удивление это всего лишь непривычка. Непривычно было Гайе с Филиппом, непривычно было осознавать то, что он вхож в некоторые кабинеты, которые отдают приказы, а не исполняют их. И всё из-за того, что он сумел сделать то, чего не сумела сделать Гайя — он добился самостоятельности и оторвался от Кафедры, от коллег. Он пошёл по своему пути, потому что не боялся одиночества. А для Гайи Кафедра была общением, жизнью, попыткой забыть свою вечную бесприютность. –Посещала, — признала Гайя. –Ну и что вам там рассказывали о клинической смерти? Зельман охнул. Он уже понял, что задумал Филипп. В самом деле — это был шанс. Надо умереть, причём по своей воле, чтобы остановился ритуал Уходящего. Но что такое смерть? –А сработает? — тихо спросил Зельман, но Филипп пока отмахнулся, ожидая Гайю. –Ну…– Гайя смутно соображала, — это отсутствие дыхания, сердцебиения, безусловных рефлексов, сознания… к чему ты? Она поняла. Вопрос ещё был не закончен, но она уже поняла. Более того, взглянув в испуге на Филиппа, встретила его ясный и спокойный взгляд, и едва заметный кивок в сторону Зельмана. –Что-то меня в жар бросило, — сказал Зельман, — наверное, надо бы умыться. Как думаете, воду здесь не отключили? Он повеселел. Слова Филиппа, его предложение, показали ему надежду. Хотя, на самом деле, это было лишь иллюзией, ложью и незнанием. Гайя это поняла. Зельман вышел, и Гайя зашептала яростно и нервно: –В тканях сохраняются обменные процессы! Восстановление и возвращение к жизни возможно. В этом разница между клинической и биологической смертями, понимаешь? ты неправ и знаешь это! –Да, — не стал спорить Филипп, — но Зельмана трясёт. В тебе есть мужество, и я верю, что его хватит до конца, если придётся. а ему? Ложь лучше истины. У нас не так много выбора. Пусть думает что… –Это подло! –Мы все будем тянуть жребий, — возразил Филипп, — и это будет честно. Просто если что, то Зельман не успеет испугаться и понять. Или ты предпочитаешь его бегство? Или уговор? Истерику? Что тебе по нраву? Это было именно то, что Гайя не смогла бы делать. Не смогла бы говорить правду о болезнях пациентов, о том, что их ждёт. Она не имела в себе такого камня и сама была совсем не камнем, что, конечно, пыталась скрыть. Она завалила тогда свой экзамен, поняв, что не сможет сказать правду в глаза человеку. Знал ли это Филипп? Угадал ли он её душу? Просто предположил? –Ври, — посоветовал Филипп, — это последний шанс. Мы не знаем что будет, если Уходящий вернётся, но едва ли это будет что-то хорошее. Или скажи ему правду. Вот за это Гайя Филиппа и ненавидела. Он всегда оборачивал дело так, что это было не его решением. Он манипулировал, но при этом его не в чем было обвинить! Карина мертва? Ну так она поздно обратилась к Софье, а он по моральным нормам не мог взять её дело. Это было её решением не говорить ему раньше о своих проблемах! Софья мертва? Так у неё своя голова на плечах, он её в расследование за собой не вёл. Гайя должна решить лгать или не лгать — так это на её совести, не на его, он за любое решение! Вернулся Зельман. Ободрённый прохладной водой. –Горячую выключили, — сообщил он. — Ну так что? –Что? — Гайя оттягивала момент. Филипп пропал из её поля зрения, он пересел на стул, предоставляя ей полную свободу действия и отстраняясь от неё полностью… –Что там с клинической смертью? Это сработает? — спросил Зельман. Гайя могла бы сказать ему правду. Но хватило бы у неё на это духу? –Сработает! — Гайя фальшиво улыбнулась. Зельман был готов поверить, он нуждался в такой вере, и потому даже не задумался о том, что Гайя звучит слишком уж весело и не похожа на себя. Она ненавидела Филиппа за то, что он поставил её в такое положение, но что она могла противопоставить ему? Правду? Кому от неё стало бы лучше и легче? –Это ведь остановка жизни, то ест процессов, — теперь оставалось только вдохновенно лгать. –И сколько длится? –Ну…– Гайя задумалась, в вопросе теории ей было легче, чем в правде. Да и уходя в теорию, она могла не реагировать на собственную ложь, а просто выдавать то, что ещё держала её память. — Продолжительность клинической смерти определяется сроком, в течение которого отделы головного мозга способны сохранить жизнеспособность в условиях нехватки кислорода. Обычно определяют два срока. Первый — это всего несколько минут, то есть, жизнеспособность ещё есть, температура тела ещё держится в норме и вообще — это лучшее время для возвращения человека к жизни. Дальше, при наступлении второго срока, оно, конечно, тоже возможно, но там уже некоторые отделы мозга… Гайя пыталась извернуться, объяснить легче. –Ну как бы всё равно есть изменения. Человек возвращается не таким. Некоторые функции мозга могут быть повреждены частично или вообще снесены. –Как овощ? — хрипло спросил Филипп и с каким-то злорадством Гайя услышала в его голосе страх. –Ну практически, — кивнула она с мрачным торжеством. –Мы все будем тянуть жребий, — Филипп справился с непрошенной хрипотцой голоса, а может вспомнил, что смерть будет настоящей, а не клинической, и значит — на один страх в его жизни меньше. –Если я буду овощем, меня можете не возвращать! — великодушно заявил Зельман и хмыкнул. — Через сколько там это наступает, а? Гайя вздохнула. Ещё одно ей не нравилось в медицине — отсутствие точности в сроках. Она знала историю о женщине, которая вернулась к жизни после шести часов отсутствия биения сердца и почти полностью восстановилась, но знала и другие истории — о молодых, здоровых вроде бы даже людях, которым хватало десяти-двенадцати минут на то, чтобы превратиться в нечто отдаленно напоминающее человека. –По-разному, — мрачно ответила Гайя, торжества и злорадства больше не было, она снова была в ловушке. — Десятки минут, часы, словом, как повезёт. Или не повезёт. –Мы все в равных условиях, — снова напомнил Филипп. — Каждый из нас может рискнуть. Мы сообщим Софье о том, что готовы сделать и потянем жребий. Помолчали. Возражать? Что говорить? О чём? О том, что хочется жить и страшно рисковать? Один шанс из трёх — это неплохой шанс. –Какой будет жребий? — Зельман задал вопрос, который казался сейчас совсем неважным, но по мнению Зельмана именно от ответа на это зависело куда больше. Одно дело тянуть бумажки, другое дело спички. –Что? — Гайя воззрилась на него с удивлением. Она тряслась за то, чтобы Зельман не понял своего настоящего риска, а он про жребий? –Ну как мы решим? — спросил Зельман. — Кто решит? Кубик? Бумажка? Спичка? –Считалочка! — фыркнул Филипп. Ему стало весело. — Или «камень-ножницы-бумага». –Бумажки, наверное? — Гайя не понимала веселья Филиппа и вопроса Зельмана. Она была больше человеком дела и конкретики и пыталась решать вопросы по-настоящему серьёзные. А вопросы Зельмана такими ей не казались — не всё ли равно как?! –Кстати. А как мы это сделаем? — спросил Зельман, точно уловив мысли Гайи. — Как мы выберем способ смерти и жизни? –К жизни через реанимационные мероприятия, вызовем заранее врача. Частного, — здесь Филипп был готов ответить, и за это Гайя испытала даже стыдливую благодарность, не сразу спохватившись о том, что она вообще не должна была благодарить его за ложь. –А смерть? Утопление? Сожжение? Виселица? Застрелиться? — Зельман фантазировал, чтобы уйти от страха, чтобы сделать его нереальным, смягчить бреднями. –Яд, — Филипп снова пришёл на помощь. — У меня есть связи… сердце останавливает на раз-два. Боль быстрая, спадающая. –Диагностируется? — быстро спросила Гайя, понимая правду. –Нет, — усмехнулся Филипп, — иначе бы не было столько инфарктов среди политиков. Гайя хотела было спросить его о чём-то, но передумала. В конце концов, едва ли это было разумно — выяснять сейчас у Филиппа — шутка это была или нет? –Кстати, — продолжил Филипп, — это может быть и жребием. Три шприца. Одинаковые с виду, но в двух глюкоза, а в третьем…та же глюкоза, только вечная. –Ага, и тот, кто наполнит, точно будет знать где и что! — злобно заметил Зельман. — Плохая идея. –Я могу наполнить, когда вы выйдете из комнаты, затем выйду я, когда вы будете выбирать. Тут возразить уже было нечего. Но Зельману стало тревожно. Впрочем, тревога его была напрасной — Филипп уже рассчитал больше. он не просто так был спокоен, и не просто так быстро принимал ситуацию под свой контроль. И яд, и шприцы, и частный врач — всё это не пришло бы в голову человеку, который бы не продумывал бы всё заранее. Филипп был готов к чему-то подобному, ещё тогда, когда Агнешка сказала о цели Уходящего. Теперь Филипп был готов к тому, чтобы подвести Гайю под нужное ему решение — от Зельмана проку тут не было — он был трусоват и глуп, но при этом умнее и покладистее Гайи. Работать с ним оказалось куда проще, а уж манипулировать им и вовсе легко. Зельман явно бы закрыл глаза на многое. Но Гайя… тут разговор другой и конфликт куда более давний. Он с самого начала не нашёл с ней общий язык, а уж теперь об этом стоило и забыть вовсе. Себя Филипп в расчёт даже не брал. Ему нужно было жить, нужно было пережить всё это, чтобы понять всё строение посмертного мира и постичь, наконец, все законы смерти. Ирония была в том, что познать законы смерти с пользой можно было только из мира живых, но если было бы это иначе, Филипп, конечно, сам принял бы яда. Но увы! *** Я не знала, как выглядит вызов духа из мира живых до этой минуты. Заняться было нечем, время тянулось и одновременно летело, и я успела себе представить луч света, который зовёт к такому же «экрану», как тогда, когда я появилась перед Гайей, но всё оказалось скучнее. Оказалось, что просто появляется проем перед тобой. Как дверь или выруб. И на этом всё. Никакой красоты, никакой дорожки света или вообще чего-то светлого. Просто серость светлеет, но остаётся собой и ты просто выходишь. Зато видишь. Расплывчатые, размытые лица, но знакомые! Филипп! Зельман! Гайя! –Твою ж…– шипит Зельман и я даже через плёнку серости, разделяющий мир живых от мира мёртвых, вижу, как он бледен и напуган, как он таращится на…меня, очевидно. –Это ты! — Филипп не удивлён. Или он потерял способность удивляться, или был готов к тому, что я появлюсь, верил в это, ждал? Наверное, даже сейчас я хочу, чтобы было это. Именно второй вариант с верой и надеждой. –Это ты… Софья, я сказала, я всё им сказала! — Гайя счастлива. Тревога покинула её ненадолго, отогнала бунтующую совесть, всё на короткие мгновение счастья видеть, что смерть — это не конец всех дорог. –Ага, сказала! — Филипп смеётся и его смех доходит до меня словно через слой плотной ваты. — Я вытянул у неё всё силой. Она молчала, как партизан на допросе. Это похоже на Гайю. И на Филиппа тоже. Но что похоже ещё на меня? –Вы приняли решение? — мне нужно спешить, ведь даже после смерти можно опоздать. Я не хочу знать их решения. Я хочу сбежать как можно дальше и надеяться на то. Что Уходящий меня никогда не найдёт, а быть может и не станет искать, если вернётся. Ведь остановить Уходящего — это значит пожертвовать кем-то. Кем-то из тех, кто мне дорог. После смерти отчётливо чуешь эту пропасть — это «дорог». –Мы придём на место силы, — это слова Филиппа. Он решительный, бледный, твёрдый в своих движениях и в своём тоне. Я не хочу верить в то. Что слышу, но даже «вата», хоть и глушит звуки, не уносит их навсегда. Оказывается, слух — это последнее что уходит после смерти. Глаза выцветают, вытекают и выедаются временем. Обоняние и осязание тлеют в мире, где нечего нюхать и нечего ощутить. Вкуса в мире мёртвых нет. но есть слух. Он ещё долго есть. Поэтому те, кто бегут от призраков в своих домах, должны помнить о том, что нельзя выдавать себя криком и вздохом. Боже, написал бы кто об этом методичку! Сама бы написала, теперь я столько знаю, но кто же даст мне такую бумагу и такие чернила, которые работают в посмертии? Филипп, я не хочу верить в то, что ты умрёшь. Но Агнешка была права — у меня нет власти выбора. Выбор это для людей, для живых людей. А живые могут выбрать свою смерть. Впрочем, легче бы мне было, если бы на месте Филиппа оказалась Гайя? Или Зельман? Я не знаю, но кажется, я и не хочу знать. Я подозреваю, что ответ мне не понравится и лицемерно (лицемерие — выдумка тех, кто умер), гоню ответ от себя. –Мы кинем жребий! — это голос Зельмана. Глухой, чужой. Я с трудом вижу его черты. кажется, пришло время забывать. Если черты Гайи и Филиппа я вижу отчаянно-ярко в те мгновения, когда серость становится отчётливой, то черты Зельмана уже тонут. Я не помню его. И я не могу уже видеть так как прежде. –Да, жребий, — подтверждает Филипп и его голос спокоен. Так спокоен, словно бы пропитан моей серостью. Неужели он так спокоен в мире живых? от него тянет холодом, а может быть я сама угадываю что-то по памяти, ведь холода у нас тоже нет? –Один из нас…– у Гайи опасный момент, о котором знает лишь Филипп, и который оценить может лишь Филипп, — он умрёт. –Это будет клиническая смерть! — перебивает Зельман. Гайя замирает– она не знает, как велики познания Софьи в мире медицины и в мире мёртвых. Есть риск, что вот сейчас всё сорвётся, накроется, что вернётся паника… Я слышу их и замолкаю. Я раздумываю лишь короткое мгновение, за которое в мире посмертия не успеет произойти ни одного хоть сколько-нибудь значимое событие. Что ж, они утешили Зельмана, а может и друг друга тем, что клиническая смерть сработает… кто я такая, чтобы лгать им? Кто я такая, чтобы сказать им правду? Я вижу, что Гайя лжёт и знает это. я вижу веру Зельмана в клиническую смерть как в спасение и вижу спокойствие Филиппа. Я ничего не решаю для живых. Это участь самих живых — как решить о себе, о своей смерти, о своей жизни. –Софья…– голос Филиппа снова рвёт меня на части. Он далёкий, а я хочу, чтобы он звучал ближе. Ближе ко мне. Может быть, не так это и плохо, если Филипп умрёт? –Софья, я очень скучаю по тебе. Мне тебя не хватает, я не успел тебе сказать так много… Я не могу это слушать, хотя хочу. Я хочу заплакать, но это мука — ведь слёз в посмертии нет и есть лишь жжение — наверняка фантомное и ненастоящее, как всё вокруг, но я не могу. –Завтра! — кричу я. — Мне пора. Я убегаю. Я убегаю от живых, которые меня любят и которые пытались мне об этом сказать. *** Филипп ещё долго изображает отрешённость на своём лице. Всё это роль. Одна большая его роль. Гайя видела его лицо, Гайя слышала его слова, Гайя должна понять с высоты своей истончившейся одинокой и несчастной души одну простую вещь: ей такую тоску можно получить лишь в смерти. И ещё — она не настолько значима как Софья, у неё никого нет, и лучше, гораздо лучше. Если она своей ничтожностью сделает доброе дело и сама примет яд. –Значит завтра… к той аномалии? — уточняет Зельман. Ему становится легче. Один шанс из трёх. Хо-хо. Это ещё ничего, верно? Пусть это будет Филипп, пусть умрёт Филипп, раз он так хочет к Софье!