Свет двух миров

Завтра — это слишком долго. Завтра — это ещё неотворённая дверь в надежду, в страх и в ужас. Завтра что-то будет, завтра что-то случится, что изменит навсегда их представление о жизни и смерти, но это ведь будет завтра, а как пережить страшное сегодня? Какие слова найти? Какие найти утешения и надежды? Как заставить руки стать твёрдыми и уверенными в движениях, если завтра этих движений может не быть? даже Зельман живёт ложью, а всё равно боится — шанс на то, что вытащит жребий именно он — один из трёх, и он полагает, что смерть будет лишь клинической, он не знает… И боится. Всё равно это безумно страшно принимать яд. А что говорить про других? Про тех, кто знает о необратимости завтра? Впрочем, если обратить внимание на Филиппа, то легко станет ясно — он не готов просто так умирать. Он уже кое-что придумал и сейчас, поступая как подлец, он готов всё же идти до конца в своей придумке. Потому что выживает тот, кто сильнее, умнее, хитрее, ловчее. И ещё тот, кто умеет взывать к совести, жалости и страхам. –Соберёмся на рассвете, — спокойно сказал Филипп, когда они прикончили нехитрый ужин. Очень странно было заказывать еду на квартиру Софьи, но каждому из них казалось правильным остаться здесь. Квартира стоит закрытая, а они, соберутся ли они, если их сейчас отпустит воля друг друга? Проще остаться. Все они одиноки, никого из них никто не ждёт дома. Никто не заметит их отсутствия. А втроём не так страшно. И даже на кухне маленькой не так страшно. Аппетита, конечно, нет, но есть надо — для кого-то это последняя или предпоследняя трапеза в жизни. А может и для всех троих, ведь есть риск того, что они завтра не вернуться все втроём из леса. Завтра! Опять это завтра. Откуда оно выползает всё время? –Значит, жребий? — в который раз уточнил Зельман. Он предпочёл бы, чтобы всё случилось быстро, но именно жребий его тяготил, делал ещё более незначительным в собственных же глазах. Разве можно полагаться на случайность? Разве можно довериться ей слепо и… –Да, — коротко ответил Филипп. — Завтра надо встать рано. Жребий бросим на месте. Врача я приглашу из числа своих, доверенных. Из числа тех, что умеют молчать обо всём странном, что происходит только с их пациентами. Впрочем, верно ли здесь слово «пациенты»? не вернее ли будет слово «клиенты»? Но это опят «завтра». А что до сегодня? Тут нет никакого ответа, нет никакой надежды. Сегодня надо просто пережить. Аппетита нет, но жизнь идёт, неумолимо отстукивают часы. Странно снова — Софьи нет, а часы идут. Они шли всё то время, что её уже не было на земле, они шли беспощадно, а её не было. И часы этого не знали и просто шли, шли, ожидая, когда сдохнет батарейка. –Я помою, — сказала Гайя, но ледяная стена, выстроенная недоверием, страхом и недомолвками, не разрушилась. Она поднялась к раковине и принялась с остервенением мыть посуду. Вода была только холодной, но едва ли Гайя заметила это. –Я помогу, — сказал Филипп тихо, и Гайя вздрогнула, услышав его голос, обернулась. Зельмана не было. –Ушёл спать. Или плакать, не знаю, — объяснил Филипп, заметив, как Гайя отреагировала — одновременно с тревогой и облегчением. Выносить его было неуютно — каждая секунда — это ложь, но без него она оставалась один на один с Филиппом. –Имеет право! — едко ответила Гайя, — имеет право, учитывая, как мы ему врём. –Ты, — поправил Филипп, — не мы, а ты. Это ты не сказала ему про отличие клинической смерти от реальной. Он снова сделал это. Он снова сделал Гайю виноватой. Это не я, это ты решила. Я бы поддержал и другое твое решение. –Подонок, — устало обронила Гайя и выключила кран. Всё равно посуда кончилась — преимущество доставки в её же недостатке — в пластиковых контейнерах, тарелочках, мисочках, вилочках… –Зато действую, — о себе он не стал спорить, сел рядом. Не напротив, а именно рядом, и Гайя захотела отодвинуться от него подальше, но почему-то не смогла. Филипп был поддонком, но в нём одном была какая-то последняя надежда. Он знал груз Гайи, он готов был его облегчить по мере возможности. –Надеюсь, это будешь ты! Завтра…– мстительно отозвалась Гайя, но это был отзыв не на действия Филиппа и не на его слова, а на саму себя, на свою слабость перед ним. Он ничтожен, подл, мерзок, хитёр, и она должна была показывать себя сильнее и добродетельнее. Но почему-то не получалось. Филипп словно этого и ждал. –Я тоже надеюсь, — сказал он просто, — самоубийство без идеи — это всего лишь слабость, но жить вот так, жить без Софьи… мне остаётся надеяться, что вы, если что, без меня доведёте дело до конца. Плакаться о том, что я хочу жить — я не буду. Я любил, я ненавидел, я предавал, я зарабатывал, я достигал и я терял. Я испытывал эмоции и меня любили. Теперь стало ещё хуже, хотя, казалось бы — куда там хуже? Но нет, пришло и Гайе оставалось признать — было куда хуже, вон, появилось. Во-первых, он не боялся, а в самом деле — чего ему бояться? Сколько он прожил, сколько прочувствовал, чего добился? Пока она сидела и злилась на Владимира Николаевича за все украденные проценты зарплаты, пока думала, что всё как-то изменится, Филипп нашёл в себе силы уйти с Кафедры, не побояться разрыва и скандала со всеми коллегами, начать работать на себя, зарабатывать… И в итоге восстановить справедливость. Во-вторых, он был готов уйти сам, без истерик, спокойно, ради дела. Гайе всегда казалось, что её ждёт особенная судьба. Но эта особенная судьба её так и не находила. Ей не выпадал жребий потрясающей страстной любви, ради которой можно было бы пойти на подвиг. Ей не выпадал жребий мученичества во имя идеи, и даже самопожертвование. Она работала и на этом всё. Она жила, да, лучше чем Софья Ружинская, но на этом всё. Не возлюбленная, не мученица, не героиня, так, рядовая рабочая пчела, чей удел просто работать и просто жить. А у Филиппа этот шанс был. И этот жребий выбора, героизма, пожертвования был так близко к Гайе, как, возможно, не был близок к ней ни один шанс на что-то искреннее и сильное в жизни. В-третьих, Филипп был готов уйти, но с тем условием, что они — то есть Зельман и Гайя, продолжает их общее дело. А что там дальше? Что будет после? Явиться ли Уходящий мстить? Найдёт ли способ обойти их пожертвование? Всё это Гайю пугало. К этой реальности она уже как-то притёрлась, смирилась, а вот будущее страшило её. И ещё было обидно. Ей вдруг подумалось: неужели и это всё — вся слава пожертвования, героизм, решительность во имя чего-то хорошего, снова пройдёт мимо неё? Неужели вспоминать они, уцелевшие (если уцелеют) будут Филиппа. Или, что хуже, Зельмана, который вообще не представляет на что пойдёт… –Уже сегодня, не завтра, — тихо сказал Филипп. — Мы тянем время, как будто в этом ещё есть смысл. Гайя поколебалась ещё немного. Откровенно говоря, Филипп начинал нервничать. Он знал как вести себя с такими как Гайя, на что давить и к какой мысли её подводить. Но одно дело знать в теории, и совсем другое применять эту теорию на практике в такой сложный момент. А сам умирать Филипп не хотел. Ему нужно было, чтобы кто-то пожертвовал по своей воле. Не он, а Гайя или Зельман. Зельман трусоват, а Гайя…что ж, она слишком неприкаянная и слишком благородная, на этом можно было сыграть. Филипп делал ставку на неё с самого начала, но пока она колебалась, пока раздумье ходило тенью на её лице, он успел малодушно пожалеть о том, что сделал ставку именно на неё. Вдруг откажет? Вдруг не сработает? Вдруг его слова не будут приняты так, как ему это было нужно? Но разум и расчёт не подвели. Гайя всё-таки, осторожно подбирая слова, ведь она, несчастная и наивная, несмотря на все свои прожитые в недоверии к миру годы, спросила: –Как ты считаешь…то есть, как ты думаешь, каждый из нас одинаков по значению? Ну, мы одинаково стоим для смерти? –Прости? — Филипп всё понял, но мастерски изобразил изумление. –Ну вот при крушении спасают первым делом женщин и детей. По значимости. Мол, они слабее, и вообще…– Гайя старательно подбирала слова, она боялась тех слов, которые должна была произнести. Она тянула время, желая, чтобы он сам понял её идею. Сам озвучил. Но Филипп её не спас: –Честно говоря, возможно, их спасают в первую очередь, чтобы подумать над проблемой без шума. Нет никого шумнее, чем мать, желающая спасти своего дитя. Хотя, я полагаю, что большинство женщин, даже не будучи матерями, в критической ситуации будут пытаться спасти детей, то есть тоже будут шумны. –Или в фильмах вон, — Гайя предприняла ещё одну попытку сказать не говоря, — во всяких апокалиптических. Там, когда что-то случается, то спасают либо учёных, либо политиков, либо просто каких-то значимых людей. И я вот думаю — мы…кто из нас более значим? Филипп посмотрел на неё внимательно, в его взгляде появилось что-то насмешливое. Гайе стало неприятно, но Филипп уже заговорил: –Каждый из нас что-то сделал или не сделал. Взвесить это мы можем лишь на текущий момент. Но, знаешь, текущий момент не всегда определяет будущее. Есть такой анекдот, может быть ты слышала… –Ты правда считаешь что сейчас время для анекдотов? –А почему нет? Завтра, вернее уже сегодня принесёт одному из нас смерть. И ни разу не клиническую. И хорошо, если одному. Так когда ещё рассказать самый печальный анекдот? Гайя потупилась, но кивнула, рассказывай, мол. Филипп покорился: –Умирает мужчина и видит Бога. Не в силах сдерживаться, спрашивает: «Господи, скажи, в чем был смысл моей жизни?» Бог, немного подумав, отвечает: «Помнишь, ты ехал в поезде?». Мужчина удивляется, действительно что-то вспоминает: «Да, помню!». Бог улыбается: «Помнишь, там у тебя попросили соли?» Мужчина удивлён ещё больше, но вспоминает и это: «Да! Помню, Господи!» «Ну и вот!». Гайя помрачнела. Более печального анекдота она не слышала. Почему-то пришло досадное чувство, напомнившее, что Гайя даже не путешествовала ни разу. Не с кем! Не на что! Не для чего. В какой-то момент ей просто всё на свете расхотелось. –Так как судить? — продолжал Филипп. — Где эта условная солонка? Я попросил Софью взять дело Карины, помнишь? Я повлиял на её судьбу, так? –Ты во всём… –Не во всём, — перебил Филипп спокойно, — она сама умеет решать. –Умела! — мстительно поправила Гайя, хотя кому она отомстила? В основном себе. Удар, однако, достиг цели. Филипп был не из камня и упрёк его резанул. Но он не подал вида: –Хорошо, умела. Так вот — я вмешался отчасти в её судьбу. Но что мы выяснили, Гайя? Мы выяснили, что она всю жизнь, всю свою сознательную жизнь жила с полтергейстом в одной квартире! Так я ли столкнул её с Уходящим? По-моему, Агнешка, явившись к ней на прописку, сделала это раньше. С другой стороны, без гибели Софьи, что было бы? Уходящий нашёл бы жертву, сделал бы то же самое. И был бы ритуал. Но нашёлся бы там тот, кто сумел бы прервать его? ценой своей жизни, а? –Ты говоришь правильно, — согласилась Гайя со вздохом, — но мне не нравится всё то, о чём ты говоришь. Ты вроде бы герой, ни в чём невиноватый. А мы так, прибились. И Софья для тебя… –Чем была для меня Софья не тебе решать, дорогая Гайя! — Филиппу не пришлось разыгрывать бешенство, оно хлестануло само, но Филипп смог его унять вовремя. — Не тебе. Ты вообще не похожа на человека. Ты какой-то робот. Я не знаю даже, были ли у тебя желания, чувства… ты на женщину-то не похожа. Ты какое-то совершенно бесполое создание, честное слово. Это я тебе говорю не как ехидный враг, а как мужчина. Это было подло даже для Филиппа, но он знал, что именно этим добьёт Гайю. Она и без того сама думала о том же, о том, что всю жизнь прожила в недоверии к людям, к миру, всю жизнь провела в заточении нерешительности и между тем — непримиримости. Она элементарно не могла встать и уйти с работы, на которой её откровенно терпели, но никак не любили и также откровенно обманывали. Филипп её добивал: –Но я услышал тебя, Гайя. Ты боишься, я понимаю и не осуждаю. Я постараюсь сделать так, чтобы жребий тебе не попал. Если хочешь, мы можем вовсе договориться о том, как… Он унижал её. Унижал как личность, топтал как женщину, как человека, как живую душу. Он манипулировал ею. Она жила всю жизнь в недоверии, и это недоверие стало для неё уязвимым местом, в которое такой человек как Филипп бил безо всякой пощады. Она не выдержала. Конечно, она взорвалась, заорала, забыв напрочь про Зельмана, вскочила: –Замолчи! Замолчи, ублюдок! Что ты знаешь? Что ты понял? Ты что, думаешь, умнее всех? думаешь, ты один видишь людские души насквозь? Всё обо всех знаешь? В первую секунду этой вспышки Филипп даже испугался. Ему показалось, что она увидела его манипуляцию. Но Гайю несло, и Филипп всё больше успокаивался — нет, не увидела. –Ты всего лишь ничтожный червь! Ты недостойный человек, мерзавец и подонок. Таких как ты земля должна клеймить ещё при рождении. Я знаю почему ты так подумал обо мне. Потому что ты трус! Да, вот кто ты! Ты трус! Ты не смог остановить Софью, ты не сможешь и сейчас умереть… –Говори тише, дура! — посоветовал Филипп. –Тебе не хватит смелости, о, я это ясно вижу! — Гайя торжествовала. Ей нужно было обрести идею, и Филипп мастерски сплёл её для… Не для не, конечно. Для себя. Чтобы самому выжить. –Но не переживай, — Гайя испытывала триумф. Она была победителем, о да! Она увидела натуру Филиппа — маленькую, ничтожную натурку, и она отнимала у него его запланированный шанс на геройство. Она забирала его для себя. — Не переживай, Филипп. Я тебя спасу. Я вас обоих спасу. –Интересно — как? — Филипп заставил её сесть. Ему удалось это без особенного труда — Гайя, получив идею, смешав какие-то одной ей известные образы в своём сознании, преисполнилась спокойствием. Теперь ей было нестрашно. Она торжествовала. Она оказалась сильнее Филиппа! Да, сильнее! Она выхватила у него жребий мученицы и героини, с лёгкостью победила его, показала, что храбра. Она спасёт его. Спасёт всех. Ей столько раз не хватало внутренней храбрости. Сколько раз она отказывалась от предложений, от встреч, от перемен и поездок? Но вот — победила! Судьба вела её к этому, разве не так? –Я умру! — объяснила Гайя. В глазах её была гордость. Фанатичная гордость, которую разбудил Филипп. –Это пожалуйста, — Филипп не давал ей лёгкой победы. Лёгкая победа вызвала бы подозрение и могла бы разрушить уже идеальную картинку. — Пожалуйста, Гайя, но только после того как мы разберёмся со всей этой поганью с Уходящим. Так хоть вешайся, хоть топись — твоё дело. –Ты не понял! — она смотрела на него со счастливой жалостью возвышенной души. — Я умру завтра. То есть, сегодня. Я принесу себя в жертву. Филипп изобразил удивление и даже заморгал. В конце концов решил, что моргание — это перебор и перестал моргать. –Это несмешная шутка, — объявил он дрогнувшим голосом. –А я не шучу, — улыбнулась Гайя. — Я сделаю это. –Не сделаешь, — напомнил Филипп, — есть жребий. Мы уже решили. Если мы решили про жребий, то какого чёрта ты сейчас позёрствуешь? Если хочешь чтобы тебя из него убрали, то… –Ты придурок! — ласково сообщила Гайя. Филипп её больше не раздражал, его удивление, его непрекращающееся обвинение в её трусости убеждали всё больше Гайю в её правоте — она должна это сделать. Она чище и храбрее, чем он. Лишь она достойна того, чтобы принести эту жертву, весь путь её был сплетён для этого. Именно по этой причине она ничего не обрела в своей жизни — ей отпущено было немного. Вот и весь расклад. –А я не спорю, — согласился покладистый Филипп, — но если тебе вдруг так вступило, если ты говоришь серьёзно… Он оглядел её сверху вниз, точно желая убедиться, что она говорит серьёзно, что она не улыбается уголками губ, что с трудом не давит в себе смешок. –Это ведь не шутки, Гайя! Он даже изобразил тревогу. –А я не шучу, говорю же! — Гайя улыбнулась. Но не так как всегда. Теперь это была не усмешка, а что-то новое, совершенно безумно-счастливое. Филиппа это, впрочем, устраивало. –Тогда надо разбудить Зельмана! — Филипп понемногу изображал отступление. — Решение про жребий мы приняли вместе, значит решение о твоём… нет, ты серьёзно? Гайя, почему? –Ты не поймёшь. Я просто должна. Это должна быть я. Я лучше тебя, у меня нет столько подлостей на счету. И если бог есть, он простит мне моё самоубийство… «И вознаградит, конечно!» — подумалось Гайе, но этого она вслух не сказала. От этой сладкой мысли тянуло уже смертным грехом — гордыней. –Тогда я за Зельманом. Мы должны это обсудить, — Филипп потёр глаза, — боже, Гайя! Ну вот откуда этот героизм? –Не надо. Она вдруг встала на пути Филиппа. Его это тоже устраивало. Более того, он отчаянно не хотел посвящать Зельмана в этот план — не хватало ещё того, что Зельман мог отговорить её. И потом, Зельман менее эмоционален. Он поймёт, что Филипп Гайю не допытывает насчёт причины, чтобы не разрушить свои же сети. И едва ли он примет эту версию. А может и примет. Он тоже не хочет умирать. Но он недостаточно твёрд, может сломаться, заистерить! –Не надо, Филипп. Боюсь, он не поймёт. Будет меня отговаривать или вовсе захочет занять моё место. «Зельман? Занять твоё место? Да никогда! Но мне этого тоже не надо!» — Филипп чуть не расхохотался. Гайя оставалась наивной. Недоверие слишком глубоко спрятало её душу, сделало неприспособленной к паразитам жизни. И Гайя попалась. –Хорошо. Филипп ещё несколько мгновений посмотрел в глаза Гайи. Там не было страха, там были покой и уверенность. Гайя сама по себе не очень хотела жить, жизнь — вся такая какая есть, тяготила её. Тяготила подлостью, пустотой, одиночеством. Но Гайя не умирала по воле несчастного случая, и ещё не могла сама пойти на такой шаг от отчаяния. А ради пожертвования? Что ж, это благородно. И это избавляло её от мук. И всё это вызвал в ней Филипп, шестым каким-то чувством угадав направление и жертву. –Не надо ему этого знать, — повторила Гайя, — я не хочу, чтобы он меня отговаривал. Или ты! Филипп и не собирался, но Гайя не могла этого понять. Филипп хорошо играл свою роль, был растерян, изумлён, но сохранял деловитую собранность. Весь его вид говорил, мол, я, конечно, не одобряю того, что взбрело тебе в голову, но, если на то пошло, я готов, да, готов идти до конца. Но это был лишь вид. Чего стоит вид?! –И всё же — это ответственный шаг. назад пути не будет, понимаешь? –Мы уже скрыли от Зельмана то, что клиническая смерть не поможет, — Гайя покачала головой, — так зачем отягощать его вдруг правдой? –Ты, — беспощадно напомнил Филипп, — ты скрыла. Он до последнего подтверждал образ подлеца. Он играл, и Гайя мрачно улыбнулась, хваля себя за правильное решение: –Я. Хорошо, это была я. –Но мы задумали жребий! — Филипп всё ещё изображал недоумение. — Если ты хочешь провернуть это…ну то есть, если ты хочешь сделать это по своей воле, тебе всё равно придётся сказать Зельману. –Я не знаю, — теперь растерялась Гайя. Филипп поколебался и пришёл-таки ей на помощь, поняв, что Гайя слишком нежна и непонятлива для этого грязного мира. –С другой стороны, он действительно начнёт тебя отговаривать. Если уж я с трудом держусь от этого, чтобы не скандалить, чтобы…я тебя уважаю, понимаешь? Гайя взглянула на него с надеждой. Разговоров, именно таких, где её будут отговаривать, где её будут просить жить, она боялась. Боялась, что не выстоит и сдастся и тогда будет жива и смешна. –Я даже не знаю, — Филипп развёл руками, — хоть до конца ему лги! –А это…– Гайя смущённо кашлянула, — это возможно? Филипп застыл, вроде как поражённый её готовностью сделать даже это! Несколько секунд он не смотрел на неё, затем опять завёл своё: –Слушай, Гайя, в последний раз говорю, что если это всё одна шутка…я не знаю твоих мотивов, но если ты не тверда, то нам надо перестать говорить об этом сейчас же и… –Тверда, — заверила Гайя тихо. — Это должна быть я, Филипп. Чем больше я об этом думаю, тем отчётливее понимаю. Зельман не знает правды. Не знает, что на самом деле будет. Значит, давать ему такой выбор — подло. Остаёмся мы. Ты жил…понимаешь? ты жил, Филипп. А я нет. И если я сейчас умру, я обрету жизнь. Вернее, я обрету хоть какой-то смысл. Я не чувствовала ничего, Филипп. Ты прав. –Послушай, я сожалею о том, что я там сказал! Фраза была нарочито неловкой, но перед Гайей редко извинялись, и она едва ли могла почувствовать фальшь. Тем более сейчас, в её-то решимости? Нет, исключено. –Да ты прав, — повторила она. — Прав, Филипп. У меня даже…нет, не буду. Это слишком личное. Но я и в самом деле бесполая какая-то вышла. Никакая. –Гайя! –Не надо! — твёрдо возразила она. — Не надо этого, Филипп! Если Софья могла принять решение и следовать туда, куда хочет, то я и подавно могу! Понял? Лучше скажи другое…как нам обойти Зельмана? Не надо ему знать. Он не поймёт. –Надо сохранить видимость жребия! — Филипп уже знал даже как это сделает. — Но, чтобы выглядело неподозрительно, завтра, то есть сегодня, будут и врач, и лже-инструкция. Хорошо? Врач мой человек, надёжный. –Хорошо, но жребий? –Да. Зельман мне не доверяет. Значит, способ выбирать будешь ты! — Филипп уже обдумал это давно. Надо было довести инструкцию до покладистого пластилина имени Гайи. –Я? –Он мне не доверяет. Мы сейчас с тобой решим как мы сделаем…нужный. Ты выберешь. Что вот ты выберешь? Бумажки? Гайя пожала плечами. Такие мелочи были ей непонятны. –Ты скажешь, что будет три бумажки. Одинаковых. Вон, у Софьи есть отрывной блокнот на холодильнике. На одном из них ты нарисуешь…ну, крестик. Или нолик. Короче, любой знак. Две другие будут чистыми. Затем ты свернешь каждую на глазах Зельмана. Я ещё на стадии знака выйду из комнаты. Ты положишь все три в сахарницу, позовешь меня. –А вдруг ты случайно возьмешь не то? –Ты должна сложить нужную как-то по-особенному, скрути её плотнее, что ли. Но чтобы Зельман не понял, конечно. Затем каждый из нас возьмет. Но не развернет. Ты возьмешь первая. Потом Зельман, потом я. Развернем все вместе. Подойдёт? Сможешь сделать какую-нибудь незаметную отметку для себя? –Думаю да, — немного подумав, сказала Гайя. — Если бы не надо было лгать Зельману… но он и впрямь ведь начнёт отговаривать! Тут надо сказать об одном важном факте. Дело в том, что Гайя была слишком хорошего мнения о Зельмане. Филипп был мнения о нём похуже, но тоже не предугадал кое-чего. А дело было в том, что Зельман всё прекрасно слышал. Он не спал. Нельзя уснуть накануне непонятно и страшного действа. Он просто не мог быть с ними, не мог продолжать слушать их обсуждения, он хотел побыть один на один с собою. И, конечно, он слышал слова Гайи, слышал и её решение. Ему хотелось встать и сказать, что он знает и не надо ради него заморачиваться. Он не возражает, нет. Но… Порядочность и трусость были в нём тесно сплетены. Он не мог выйти к ним, не мог не отговаривать Гайю, хотя ему этого не хотелось. Его, как и Филиппа, очень даже устраивало то, что кто-то вызвался сам. Гайю было жаль, но себя было жаль ещё сильнее. Поэтому Зельман изображал спящего и ещё соображал, что через несколько часов он заставит себя усиленно смотреть в сторону, пусть хоть молитву изображать он будет, но позволит Гайе пометить свою бумажку особенно. Потому что это её решение, и не надо здесь его отменять. Он хочет жить. Очень хочет.