Свет двух миров

Филипп ощущал некоторую неловкость, глядя на Гайю. Он смутно опасался, что наутро, когда придёт солнечный свет, когда участь станет приближаться, она запаникует, станет его обвинять, испугается, смутится. Но что-то, не имеющее обратного действия, уже случилось с Гайей. Она походила на камень. Спокойное, нетронутое метанием и переживанием лицо, сосредоточенный холодный взгляд… Гайя была готова умереть. Филипп понемногу стал успокаиваться и совесть, начавшая, было, говорить с ним противным скрипучим голосом, стихла. Это было её решение, да, он здесь не имеет никакого влияния! Зато Зельман был бледен и мрачен. Филипп сначала решил, что то от трусости и даже посочувствовал незадачливому соратнику — надо же настолько не иметь хребта! Но вскоре Зельман, воспользовавшись тем, что Гайя вызывала такси и не могла услышать его слова, сказал ему так: –Ты ловко подбил её на подвиг, сам оставаясь в стороне! Филипп удивился. Он не ожидал что Зельман знает. Вообще-то всё было сделано как раз для того, чтобы Зельман ничего не понял, и даже своего знакомого врача Филипп напряг именно для этой цели — они должны были захватить его по дороге в Бронницкий лес. Тот, надо сказать, не был удивлён, когда Филипп ему позвонил, попросил поехать наутро с ним в лес и взять с собой всё необходимое для первой помощи. –Только дело, друг мой, очень тайное, — заметил Филипп. — Игорь, ты же не подведёшь моей тайны? –Мне на твои тайны наплевать. Если моя помощь нужна, то просто скажи сколько платишь. –Золотой ты человек! — восхитился Филипп и теперь ожидал, когда Гайя вызовет такси до Игоря, чья роль была маскарадной, а, по-видимому, и вовсе ненужной. Неужели Зельман знает? –Ты хочешь о чём-то мне рассказать? — поинтересовался Филипп самым дружелюбным тоном. Он не собирался устраивать конфликт, так как это могло вызвать задержку в пути и ещё бунт от Гайи. Да, та не слышала, продолжая звонок из другой комнаты, но она могла вернуться. И ни к чему было колебать её решительность! –Ты подло поступил с нею! — Зельман не возражал против решения Гайи, но ему очень не хотелось, чтобы Филипп торжествовал. –Ты можешь занять её место, — предложил Филипп с лёгкостью. Он знал Зельмана — очевидно, что никогда ему не хватило бы духу, чтобы хотя бы всерьёз задуматься о подобной замене. Даже если речь шла о Гайе. Зельман хорошо к ней относился, но к себе он относился куда лучше и не мог допустить провала предоставленного ему шанса. –Что? неужели не можешь? — деланно удивился Филипп и мгновенно посерьёзнел — с этим цирком пора было заканчивать. — Тогда слушай меня, Зельман! Мы не герои сегодня, мы просто люди, которые пытаемся остановить угрозу, про которую никто и не знает. И не узнает. Это её выбор. Сознательный или нет, подтасованный или честный, но её. Если ты не желаешь занять её место, то закрой рот и не пытайся здесь строить из себя ангела белокрылого. Ты трус, но тебе удобно меня обвинять. Тебе удобно сказать, что это я её подтолкнул, выразить мне своё презрение и ничего больше не предпринять. Зельман испуганно молчал. Отповедь от Филиппа была редким явлением, тем более, отповедь, попадавшая каждым своим словом в цель. –Имей уважение! Она очень не хотела, чтобы ты всё понял, так что имей уважение к чужой храбрости и не выдавай себя! Зельман окончательно сник. Он-то думал, что вот сейчас укорит Филиппа, тот смутится, устыдится и…в будущее Зельман не смотрел. Будущее было абстрактным, там где-то всё разрешилось само собой, а он остался не замаранным. Но Филипп швырнул его в реальность, напомнив, что незамаранным остаться не выйдет, и молчание становилось соучастием. Но без молчания? Если выбирать эту дорогу, если кричать о подлости Филиппа, о том, что он подтолкнул Гайю на этот выбор, то надо было что-то предложить взамен. А это было уже невыносимо страшно. Зельман сник, сдался, так было проще. –Будет через шесть минут, — объявила Гайя, вернувшись к их обществу. — Диспетчер долго уточняла, точно ли нам надо в лес. Интересно, что они о нас подумают? –Что мы психи, — ответствовал Филипп. — Психи или наркоманы. Или преступники. Или всё вместе, короче, едва ли что-то хорошее. Зельман не ответил. У него тряслись руки мелкой дрожью, и он пытался унять свой страх, сложив их на коленях. Гайя взглянула на него с каким-то нежным сочувствием, она-то не знала, что за разговор тут произошёл и что он сделал с Зельманом. Она этого никогда и не узнает, на своё счастье. Это знание не отвратило бы её от задуманного, но разочаровало бы. –Тебе не надо звонить тому…доктору? — спросила Гайя. Они втроём расположились в узком затхлом коридоре, в котором ничего уже не было. Ни жизни, ни надежды. Только они — безумная троица, желавшая противостоять возвращению мёртвых. Доктор был уже не нужен. По логике-то! Если Зельман знает правду, то зачем тревожить человека? Но Филипп кивнул: –Надо бы. В такси сядем — наберу. Но логика определяет не всё. Филипп не захотел рассказывать Гайе про то, что Зельман всё знает. Не подал вида и Зельман. Они все продолжали играть друг перед другом, но только Филипп, пожалуй, видел вес спектакль целиком. –Присядем на дорожку? — предложила Гайя. Она оставалась спокойной, словно не ей надо было через несколько часов принимать яд. Словно она не к последнему пути готовилась, а к поездке за город. Филипп глянул на неё и будто бы впервые увидел. Она определённо изменилась за несколько часов. Филипп и не знал, что такое бывает, но это действительно произошло. Что-то стало с её чертами лица, что-то стало с её глазами… Что-то поддерживало её изнутри и как будто бы освещало. Могло ли это быть на самом деле? Или Филиппу так рисовала совесть? Он не знал. Да и спросить было не у кого — Зельман боялся посмотреть на кого-либо, да даже вздохнуть глубоко боялся. С минуту провели в молчании. Там, за стенами, их ждало неизвестное. Стужа, зима, Бронницкий лес. Где-то подъезжало такси, которое они сами нанимали для поездки чёрт знает в какую точку. А там идти, да всё по снегу, по зиме. –Ну пора, что ли? — спросила Гайя и ничего не дрогнуло в её голосе. Поднялись в молчании и дальше не проронили ни слова — ни по пути на улицу, ни в такси. Водитель пытался разговорить странную компанию, но наткнулся на холодную вежливость, которая убила всякое желание общаться с ними. –Честному народу привет! — Игорь легко сел в машину. Он был бодр, несмотря на зиму и утру. –Доброе утро, — поприветствовал Филипп, а остальные промолчали. И безмолвный путь продолжился. Филипп поглядывал на Гайю — он сидел рядом с водителем и мог смотреть на неё в зеркало, но она была камнем, без слёз, без ужаса, без сомнений — камень всё решает лишь однажды, он не передумает. Филипп почувствовал к ней уважение и подумал, что если выживет, если всё обойдётся, то обязательно как-нибудь сохранит память о ней. –И где вас высадить? — поинтересовался водитель, когда на заснеженной дороге стали появляться густоты леса. –А здесь и брось, — ответил Филипп. — Мы сами. Водитель снова не удержался от любопытства: –На охотников вы, ребята, не похожи… –А мы учёные, — нашлась Гайя. Голос её звучал спокойно, никакой истерики и даже тени её не было. — Мы изучаем единичную зарянку, она у нас каждый год на зимовку остаётся. –Ишь ты! — не то с недоверием, не то с уважением произнёс водитель, — а я и не знал. Вот, до чего дожили, родной земли и то не знаем! –Пугливая только, — продолжала Гайя и Филипп снова взглянул на неё, чтобы убедиться, что Гайя не спятила, а выкручивается за них всех. — Её очень тяжело изучать, только в естественной среде обитания. –Так вы эти…орнитологи? — уточнил водитель. Он успокоился. Видимо, такое объяснение его устроило больше, чем странная компания, собравшаяся в лес утром выходного дня. –Да, — подтвердил Филипп, — всю жизнь посвятили. Машина остановилась. Водитель, однако, не спешил уезжать. Его телефон уже пищал, предлагая новый заказ, а он всё сомневался: –А обратно как? Не замёрзнете? –Мы профессионалы, — объяснил Филипп, — тропы знаем. До свидания. И они пошли в лес, уже не оглядываясь на водителя. Зельман так и не произнёс ни слова, его шаг мельчил, сбивался, был нетвёрдым и неверным. Он откровенно трусил. Зато Гайя шла твёрдо и не жаловалась на снег или холод. Филипп пытался угадать: что же она чувствует, зная, что в последний раз видит снег и лес, и что её ждёт неизвестное? Но в её лице ничего нельзя было прочесть. Последним шёл Игорь. Он не понимал ещё насколько не нужен, но всё же не удержался от замечания: –Что-то не похожи вы на учёных, ребята! –Мы хлеще, — согласился Филипп. Игоря он знал давно, ещё по случаю в одной больнице — там повадился кто-то по ночам тенью шастать да шуршать, пугая молоденьких дежурных медсестёр. Вообще в больницах всякие тени и призраки — это явление частое. Там много боли и бывает что в боли находит смерть. А дальше неупокоенная душа страдает, скитается. Врачи знают эти тени и учатся их не замечать, привыкают. Но Игорю казалось, что призрак, шляющийся по его отделению, слишком уж обнаглел. Он пугал пациентов по ночам, волновал тех, кого уже нельзя было волновать, и Игорь, чувствуя себя сумасшедшим, нашёл Филиппа. Кончилось это знакомство встречей Филиппа с привидением, которое отчаянно хотело, чтобы о его смерти узнали близкие, отвергнутые им много лет назад. Филипп разыскал их — и бывшую жену, и брошенного много лет назад сына, объяснил им ситуацию, те неожиданно проявили сочувствие и понимание и явились на пронумерованную могилу. –Я его двадцать лет не видела! — объясняла мрачно женщина, глядя безучастно в кусок земли, огороженный, с прибитым номерным знаком. — Он ушёл, другая жена, другая семья. –Никто не забрал его тело, — сказал Филипп, — видимо, не всё так у него и удалось. Это уже ему наказание, так что вы поступили милосердно… Призрак успокоился и ушёл. А заодно ушёл и Игорь, вернее, его «ушли». Дело вышло громковатым, главный врач того не потерпел и Игорю было рекомендовано оставить работу. Он послушался и переквалифицировался в частника — подрабатывал в частной больнице, а в свободное время мог легко составить компанию Филиппу, если это требовалось. Или ещё кому-нибудь из своих клиентов — теперь ограничений ему не было. Почти не было. Оставалось одно, нерушимое — молчание. Но Игорю легко это было сносить и он не задавал вопросов всё то время, пока они шли до какой-то полянки… –Это здесь? — спросил Филипп, когда они остановились. — Зельман? –Да, здесь, — Зельман не сразу, но всё-таки смог взглянуть на Филиппа. Надо было играть роль. Впрочем, долго смотреть он не смог и вскоре отвёл глаза, вроде бы как изучая снег. –Хорошо, ждём! — Филипп скинул сумку на снег. — Так, все готовы? –Конечно, — легко ответила Гайя и глянула на часы, — сейчас только половина двенадцатого… Позади скрипнул снег, Гайя рефлекторно обернулась и нос к носу столкнулась с Софьей Ружинской. Конечно, это не могло быть правдой, но вот она — Софья. Облачённая в привычные джинсы и свитер, растрепанная и печальная, она не была выходцем из серости, в которой предстояло утонуть Гайе, она была как живая, только очень уж худая и бледная. Гайя нервно обернулась на ребят, но и тут её ждал сюрприз — они были близко, всего в паре шагов от неё, но теперь между ними пролегла серая плёнка. Они занимались своими делами — Филипп заготавливал последнее лекарство в жизни Гайи, Игорь спокойно курил, Зельман сидел, прикрыв голову руками. Камеру он установил неровно, но всё же установил — это было их общим решением — заснять всё, что произойдёт на полянке. –Они не видят меня, — сказала Софья Ружинская и Гайя повернулась к ней. –Совсем не видят? –Ну…время относительно, Гайя. Я с тобой, я с ними и я нигде. Гайя поморщилась. Она не любила таких загадок, таких фраз и вообще всего, что было непонятно. Ей когда-то казалось, что изучение паранормального приведёт её к ответам, но разочарование пришло быстрее, чем ответы. Ей казалось, что она сможет постичь грани невозможного, неразрешённого, непознанного, а оказалось, что жизнь ещё запутаннее там, после смерти, и постичь её смысл можно лишь умерев. –Ты в опасности? — встревожилась Гайя. — Уходящий…он? Она не договорила. страшно было. они собирались обмануть силу, власть которой не представляли. –Здесь, готовится. Собирает нас. Очень рад тому, что я сделала, — Софья улыбнулась так, словно ещё была живой. — Значит, это будешь ты? Она спросила легко, безо всякого перехода, точно речь шла о самых обыкновенных вещах, мол, кто пойдёт за хлебом? Но, наверное, на это влияло то, что Софья сама мертва. –Да, — Гайе показалось, что Софья сейчас начнёт её отговаривать и спрашивать почему она приняла такое решение, потому она поспешила добавить: — не отговаривай меня! это будет правильно. Филипп продолжит всё нужное, а я сама решила. –Я и не собиралась, — призналась Софья. — Тот человек…я его не знаю. –Это врач. –Врач? Зачем? — вот тут она удивилась. –Долго объяснять. Мы лжём, но не подумай, мы лжём из добродетели. –Все лгут из добродетели, — заметила Софья. — Гайя, ты боишься? Конечно, она изменилась. Смерть вообще сильно меняет душу, теперь Софья казалась старше, увереннее, серьёзнее. Пропала молодая девчонка, появилась собранная, ведающая тайны женщина, умудрённая, брошенная в ничто и из ничто подавшая себя. Гайя не ответила напрямую, но не из кокетства, а из-за того, что не могла понять своих чувств в это мгновение. Что-то было спокойно в ней, и это тревожило — она ведь должна была умереть, так почему спокойна? Это нормально? –Умирать больно? — спросила Гайя вместо этого. Софья склонила голову, изучающе глядя на неё, подбирая ответ. Подумав, она всё-таки решила ответить ей честно: –Знаешь, живые не понимают разницы…есть момент смерти, а ест момент перехода из жизни. Так вот, смерть, это остановка всех биологических процессов. Это больно. Любым способом больно. Но вот сам момент перехода из жизни — это никак. Ты не заметишь. Я не заметила. Гайя обдумывала. –Придётся потерпеть, но недолго. –Ты же сказала что время относительно. –Да, но там ты будешь ещё в жизни. То есть, ещё не в смерти. И там время имеет свой закон. А потом посмертие. Ты удивишься, узнав, как здесь искривляют время на всякий лад. В некоторых точках посмертия ты ещё не родилась, понимаешь? А ты будешь уже мертва. Нет, Гайя не понимала этого. –Это не объяснить словами, это надо ощутить, — ответила Софья. И это снова было правдой. –Ты найдёшь меня? после всего? — спросила Гайя. Это было важно для неё, именно сейчас важно. Она могла преодолеть что угодно, кроме неизвестности, но если там Софья, если она поможет, значит, даже неизвестность станет ей знакома. –Найду, — сказала Софья, и это было ложью из добродетели. — До встречи! Она исчезла также как и появилась. И пропала серая плёнка, отделявшая Гайю от других. Гайя вздрогнула, отшатнулась и весьма неизящно плюхнулась в снег. –Девушка, вы бы осторожнее как-то, — посоветовал Игорь, поднимая её из снега. — Всё нормально? Гайя улыбалась. Всё было нормально. Даже в посмертии жила надежда! –Да! — сказала она и обернулась к Филиппу, чтобы дать ему понять, что всё продолжится, что есть посмертие, и Софья… Она увидела, как смотрит Филипп в пустоту, попыталась проследить за его взглядом и поняла — он тоже говорит, и возможно, тоже с Софьей. –Осуждаешь? — Филипп не удивился её приходу. Он вообще мало чему ещё мог удивиться, во всяком случае, так он себе полагал, не подозревая, какой шок его ждёт буквально меньше чем через час. –Нет, кто-то должен был это сделать, или нас всех ждали бы ужасные последствия, — рядом с ним Софья опустилась на колени. Всё та же. Как живая. –Она сама выбрала! — жёстко заметил Филипп, убеждая больше себя. –Она сама, — подтвердила Софья. — Всё скоро закончится, всё обойдётся. –Мне тебя не хватает, — признался Филипп. — Я был дураком. Зря я не забрал тебя с Кафедры, но я тогда и вовсе… Он не хотел её замечать, признавать и вообще не считал её за кого-то, кто достоин был бы его серьёзного внимания. Как всё изменилось за короткий срок! Как травило его чувство вины, как жгла досада! –Не надо, — покачала головой Софья, — лучше сосредоточься. Скоро всё будет. Она исчезла и от него. Отошла теню и вдруг растворилась, а Филипп и не заметил, что вокруг него стало серее и не подумал о том, что его поведение мог кто-то заметить. Филипп вздрогнул, поморгал, привыкая к свету, к снегу, который этот свет расщеплял и усиливал так, что даже в нормальной ситуации было больно глазам. –Мы чего ждём-то? — подал голос неприкаянно-ненужный Игорь. –Мы ждём…– Филипп обернулся, чтобы ответить, но случайно встретил сияющий взгляд Гайи. — Двенадцати…мы ждём двенадцати. Он смотрел на неё, пытаясь понять — верна ли была догадка, на краткий миг посетившая его? Точно снизошёл луч, осветил её глаза, угас. –Гайя, помоги мне, пожалуйста, — попросил Филипп, и она мгновенно оказалась рядом. Вдвоём принялись копаться в сумке, вернее, делать вид, ибо извлекать из сумки было и нечего — термос разве, но кому он был нужен? Гайя переместилась к нему и быстрым шёпотом спросила: –Ты…ты видел? Видел Софью? –Да, а ты? –Только что. –И я. Но как это возможно? –Она сказала, что время относительно, может быть так? –Может быть, — согласился Филипп. На самом деле не было особенного смысла выяснять, как она это сделала, но надо было начинать издалека. — Что она ещё сказала? –Сказала, что разыщет меня! — это было важнее всего для Гайи, и она не сразу поймёт, что Софья её жестоко обманула, не сумев сказать правду. — Разыщет! –А ещё? –Что…это не больно, — здесь солгала сама Гайя. Она вдруг подумала, что Филиппу ещё жить с этим знанием, ей пришло в голову, что он будет ужасно мучиться совестью и страдать, если узнает, что не болезненна только одна часть смерти — уход из жизни, а вот сама остановка биологических процессов… Она солгала, легко привыкнув ко лжи. –А что тебе? –Сказала, что не осуждает и что всё скоро кончится, — сухо ответил Филипп, но вдруг спохватился, глянул на Гайю и они вдвоём, не сговариваясь, обернулись к Зельману. –Это подло и я подлец! — Зельман не понял, как провалился в серость, но увидел Софью и испугался. Лишь когда она утешила его метание, сказав, что вызвала его на разговор, он взял себя в руки и выпалил всё, что его терзало. — Филипп заставляет Гайю… –Он подчиняется её выбору, — возразила Софья. — Нельзя обвинять Филиппа, например, в моей смерти. Это был мой выбор. Мой, когда я пошла работать на Кафедру, мой, когда согласилась помогать Филиппу, мой во всём. Меня не заставляли и Гайю тоже. –Но я должен был сказать что я знаю. А теперь? Цирк! Врач, жребий этот чёртов, подгаданный… может быть, надо было умереть мне? Зельман очень боялся того, что Софья скажет «да». Потому что это «да» совпало бы с голосом его совести, а два голоса, твердящие одно, против голоса одного его страха — это поражение. Но Софья была умницей. Она сказала: –Нет. Гайя решила это сама, она не задавалась вопросом, она не металась. Она решила и непоколебима в своём решении, и только такой человек может дойти до конца. Голос трусости в Зельмане захохотал, празднуя победу, зато сам Зельман сник. –Что будет дальше, Софа? –Дальше? — она взглянула на него как на идиота, — дальше будет весна. И всё оборвалось. Зельман подорвался с места, попытался остановить её, но привлёк к себе внимание компаньонов. –Ты тоже! — догадалась Гайя, рывком поднимаясь со снега, — ты видел? –Ничего я не видел! — огрызнулся Зельман, запоздало сообразив, что и своим движением, и резким ответом выдал себя получше вора, крадущегося по чужому дому, с ног до головы обвешенного звенящими браслетами. –Что она сказала? — спросил Филипп. Он тоже был на ногах и был очень оживлён. — Любая информация может быть полезна. Зельман! Мне она сказала что всё будет хорошо, Гайе сказала… Он осёкся. Он едва не сдал то, что их цирк всё ещё продолжается. –Что всё правильно, — пришла на помощь Гайя. В последние сутки она делала это заметно чаще чем когда-либо. — А что она сказала тебе? –Что будет весна, — дрожащим голосом ответил Зельман. Гайя с Филиппом переглянулись. Ответ их не очень-то устроил и скорее озадачил. Разве только следует расценить его как доброе знамение? В конце концов, они оба были нечестны до конца даже друг с другом, даже сейчас, так что, может быть, всё к лучшему? Не стоит пытать Зельмана? –А я скажу что вы совсем сумасшедшие, — подал голос скучающий Игорь. –Тебе-то что? — обозлился Филипп, которого какой-то человечишка, в котором не было нужды, отвлёк от действительности, — ты свои деньги получишь. –Я как врач тревожусь, — заметил Игорь, даже не обидевшись. — Вам обоим нужна…поддержка, что ли. А вон ему и что-то похлеще, может даже нарколог, у него руки дрожат как у запойника. –Не доводи до греха, — попросил Филипп, мельком оценив справедливость последнего замечания — у Зельмана и впрямь тряслись руки. –Да пожалуйста! — фыркнул Игорь и демонстративно скрестил руки на груди, — что ж, ждём. –Пять минут, — серым голосом вдруг сказал Филипп. Тревоги Игоря его больше не интересовали. — Ребята… Гайя! Он никогда, да и ни к кому, пожалуй, так отчаянно не взывал как сейчас. Он нуждался в её ответе, в том, что она сама скажет. –Это жребий, ребята, — ответила Гайя на его мольбу, — каждый из вас мог его вытянуть. Мы все знали чем рискуем. Это было ложью. Они подгадали. Они всё подгадали, а Зельман и не старался разоблачить их, напротив, усиленно смотрел в сторону, пока Гайя плотнее сворачивала нужный листок. Всё для того, чтобы терзаться совестью сейчас и до конца дней. Всё для того, чтобы сейчас упустить последний шанс на настоящую игру, на спасение от трусости. Никто не помешал бы Зельману сейчас заявить, что, мол, он всё знает, что присутствие Игоря — обман, что жеребьевка — обман и он требует нового перебора, нового голоса, но на этот раз, от самой судьбы. Никто не помешал бы Зельману сделать это, кроме него самого. Если бы он заявил о том, что всё знает и о своих требованиях, то был бы новый розыгрыш участи, и кто знает, пощадила ли его бы судьба? Зельман не хотел испытывать её и отвернулся, не в силах смотреть на Гайю. Она расценила это по-своему. –Не тревожься, мы знаем точно, что смерть это не конец. В некотором роде я совершаю благое дело. Слышишь? Он слышал и не мог на неё взглянуть. Филипп не стал расстраивать её истинной причиной отчаяния Зельмана — он сам испытывал схожие чувства, зная точно, что выступил манипулятором и в некотором оде повлиял на её жизнь. Но себя Филипп мог оправдать, во всяком случае, он был близок к поной самоамнистии, а вот Зельман был близок к самобичеванию до конца дней. –Запомните обо мне что-нибудь хорошее, — попросила Гайя. –Ты что собралась делать? — Игорь, про которого все забыли, приблизился к ним, — ребята, это странно. Филипп, даже по твоим меркам… Темно. Темнота проявилась так неожиданно, словно кто-то выключил свет. Но кто мог выключить свет в квадрате леса? Только одна сила. Филипп вздрогнул, Игорь перестал спорить и заозирался, е понимая, что происходит. –Началось! — прошелестела Гайя. Но это уже было очевидно и без неё. Вокруг было темно и напряжённо, на ещё была разрушена лесная тишина, зимний сон исчез, и что-то как будто бы задышало вокруг них, зашелестело, зашептало. –Ветер? — предположил Зельман, его голос тончал с каждым следующим звуком. Это был не ветер. Ветер не зовёт по именам. Ветер не имеет столько живых оттенков в своём вое. Ветер не приближается по кронам деревьев, не поднимает снегов вокруг змеиной волной, не вспучивает заснеженные закутки, не имеет шага, не имеет такой зловещей силы и не ведёт за собой темноту. Он действует сам. А то, что пришло в этот час на их полянку, действовало многими лицами, смотрело многими лазами, ухмылялось многими ртами. –Твою ж…– это было страшнее, чем представлял Филипп. Они сбились вплотную, у Гайи подрагивали руки, но она крепко держала приготовленный яд не желая отступать. Аномалия, как им было известно, должна была длиться всего минуту, затем снова выходило солнце, но минута точно прошла, а солнца не было. темнота сгущалась, и ветер подползла всё ближе, переливаясь множеством шепотов. И как среди них можно было различить шепот Софьи Ружинской? А ведь она тоже должна была быт в этом мёртвом хоре, и тоже приближалась к ним…