Свет двух миров

–Это не твоя могила, — Филипп пытался говорить как можно спокойнее и честнее, но у него получалось плохо. Не надо было быть сыщиком, чтобы понять, что он лжёт. –То есть? — Софья встретила его в нетерпении и сейчас смотрела всё с тем же любопытством и нехорошей мрачностью. –Не знаю, — Филипп беспечно пожал плечами, — кажется, они всё перепутали. Твоя могила была рядом, а позвонили почему-то… у них бардак, всегда бардак. –Как можно не разобрать чью могилу осквернили? — Софья не скрывала недоверия. –Умудрились! — Филипп улыбнулся, — знаешь, они ещё и не на то способны. У меня однажды был такой случай, когда они случайно выдали мне заключение не на того человека. Мне тогда надо было дождаться свидетельства о смерти одного человека, а так как умер он загадочно и странно, ну, по нашей части, то его предварительно отправили на экспертизу. Ну и получаю я, значит, листок… Филипп осёкся. Во взгляде Софьи было черно. Всякое желание общаться с нею у него пропало, он вздохнул: –Словом, не то ещё бывает. Она помолчала, позволяя ему раздеться в тишине, повесить пальто на вешалку, направиться в ванную, затем не выдержала тишины, последовала всё же за ним, спросила: –Как это было? –Что? Осквернение? — не понял Филипп. — Ну какие-то значки…может секта, может психи. Мало ли сейчас нечисти-то? –Как меня похоронили? — уточнила Ружинская, прислоняясь к дверному косяку. Филипп намеренно удлинил мытьё рук, избегая смотреть на неё. А что он мог сказать? Для него всё произошедшее было почти как в тумане. Гайя там себя странно вела, но это же Гайя, когда она вела себя иначе? А так… –Я не верил, Софья, в то, что это происходит, — Филипп закрыл кран и повернулся к ней. — Я был в шоке и не понимал даже что делаю. Спасибо Майе, на самом деле, она многое взяла на себя тогда. А мы — я, Зельман, Гайя — мы все были какими-то беспомощными и слабыми. Это было неожиданно и страшно. –Страшно? — не поняла она. — Страшно было мне, ведь в посмертии ничего нет. –У нас тоже не было. Только мы не знали о посмертии. Мы думали что ты ушла навсегда. Я думал. Она приблизилась к нему. Прежняя лицом и телом, но всё-таки какая-то варварски чужая. Раньше она была скромнее и мягче, раньше у неё был другой взгляд, а сейчас — странная зловещая мрачность в лице, странная угловатая бледность черт, словно она долго болела и теперь ещё пребывает в лихорадке, от того и блестят глаза, и от того эта бледность. –Но я здесь, Филипп. Я снова здесь, — она протянула руку, коснулась его плеча, подтверждая свои слова, закрепляя их чудовищную силу. Филипп с трудом удержался от того, чтобы не сбросить её руку со своего плеча. Чем больше он думал о её возвращении, тем ему было страшнее от произошедшего. Это было слишком. И поступок Зельмана — страх, выгнавший его в зиму, в сугробы и в верную смерть уже не был безумием. –Да, здесь, — согласился Филипп. Он вытирал руки полотенцем. Вообще-то кожа была уже сухая, но так он был избавлен от необходимости как-то взаимодействовать с Софьей. –Я жива, — прошептала она и переступила ещё на шаг ближе. Теперь между ними не было никакой свободы, никакого пространства и шанса на мягкое отступление. Софья смотрела на него, смотрела с надеждой, видимо, ей и самой было нужно почувствовать себя живой. Но Филипп не мог преодолеть себя. Нельзя быть мёртвой, нельзя быть похороненной, а потом вернуться в лес из пустоты и сделать вид, что ничего не было. Её тело должно было уже разложиться за это время, распухнуть и утратить все черты, а не стоять здесь, не заигрывать своей живостью! –Соф, — Филипп мягко отстранился. Он чувствовал себя негодяем и трусом, но как мог он поступить иначе? Да и не был ли он большим негодяем, если бы не отстранился? Филипп подозревал, что правильного выхода тут всё равно нет, так что решил не мучить себя и сказать сразу. –Что-то не так? — Софья с подозрением взглянула на него. –Если честно, то…– договорить Филиппу не дал дверной звонок. Филипп рванул к дверям как к спасению. Неважно даже кто там — доставка в чужую квартиру, соседка ли за солью пришла или просто алкоголик попутал квартиры — не суть! — это всё равно куда понятнее и проще, чем то, что происходит сейчас в его собственной жизни. Это передышка. Это пауза. «А там вдруг забудет…» — малодушно и безнадёжно подумал Филипп, и, даже не глядя в глазок, рванул на себя дверь. –А…– Игорь, стоявший за дверью, даже обалдел от такого поворота. –Это ты! — с облегчением и радостью выдохнул Филипп. –Ты даже не спросил, вообще ничего не боишься? — проворчал Игорь, вползая в квартиру Филиппа. — А вдруг я маньяк? Или псих? –Я сам уже псих, — ответствовал Филипп и сообщил Софье, показавшейся в коридоре: — Это Игорь. Ты его помнишь? Он был в лесу. –Кого там только не было! — она была явно недовольна и бегством Филиппа, и появлением Игоря, и даже не стала этого скрывать. –Я не вовремя? — прошептал Игорь с запоздалой досадой. Он как-то упустил то, что надо позвонить, договориться — так спешил! –Вовремя, — Филипп не лукавил. И даже не сделал попытки остановить Софью, которая нарочито громко фыркнув, ушла к себе. — Очень вовремя. Клянусь, никто никогда так вовремя не приходил! Игорь не понял, но спорить не стал. Подталкиваемый радостным Филиппом в спину, завернул в кухню. –Кофе? — предложил Филипп, которому срочно требовалось что-нибудь покрепче. –А чего-нибудь крепче нет? — спросил Игорь смущённо. Филипп только сейчас сообразил, что гость его выглядит скверно и напряжённо. Да и напуган ещё. Что ж, зато инициатива по распитию алкоголя исходила не от самого Филиппа, а ради этого можно было бы не быть прозорливым. –Может и есть, — Филипп прекрасно знал ответ, но он всегда заботился о себе, о репутации и о том впечатлении, которое производил. Нельзя же было сказать, что он всегда держит запасы дома, регулярно пополняя их?.. Филипп считал что нельзя. Хотя, на фоне всего происходящего его всё чаще посещало откровение: да гори оно всё синим пламенем! Какая уж кому разница? Тут мёртвые ходят, чтоб их! Или живые? Или… Или он спятил к великому своему счастью? *** –Ты не нужна ему, ты не нужна никому. Ты не мёртвая. Ты не живая. Ты никакая, — голос Уходящего сух и равнодушен, но я уже умею разбирать в нём оттенки, я уже знаю давно, как меняется его равнодушие, когда он хочет меня уязвить. У него получается. Более того — у него это очень хорошо получается. Есть ли чувство на свете гаже, чем то, когда тебя отвергают? Я знаю, я помню, что меня влекло к Филиппу и его, кажется, тоже ко мне тянуло, а по итогу? Я вернулась, живи и радуйся, но он не хочет со мной общаться, он избегает меня, но чувствует, что я уже не та. А я не та. Я чувствую в себе странную тягу к тоске, которая стихла лишь раз, когда я убила ту несчастную девицу из кафе. Мне думалось, что я вернулась прежней, хотя какое там «прежней», после смерти вообще может быть? И всё же я хотела верить. Надежда умирает последней или первой, тут как тебе не повезёт. –Он боится тебя, он презирает тебя…– Уходящий не унимается. Ему нравится когда я страдаю. Я не могу от него избавиться, его голос звучит повсюду, и я не могу понять, почему Филипп никак не пришёл на него и не слышит. –Заткнись! — я лежу в кровати, закрыв голову руками. В глазах почему-то очень больно. Ещё и тошнота плещет в желудке, поднимается кислой волной к горлу. Надо сесть, раскрыть окно, вдохнуть холодного воздуха, и тогда может станет легче. Но я не могу встать. Мне плохо, тело будто бы предаёт меня, и остаётся только лежать, закрывшись от света. Кажется, от тошноты помогает менять темп дыхания — что-то вроде мелких вдохов и выдохов, а потом глубокие? Ну что ж, попробую, терять мне всё равно, кажется, нечего. Мелкий вдох, другой, третий… –Разве ты не голодна? — Уходящий легко переходит с одной темы на другую. Я знаю, что его серая тень, пришедшая из посмертной серости, где-то сейчас здесь, рядом со мной, и, может быть, если я резко поведу головою, если оторвусь от подушки и обернусь назад, я его увижу. Но я больше не хочу его видеть. Я не хочу открывать глаза, я хочу, чтобы прошла тошнота. Я хочу жить, просто жить. Мне нравится чувствовать вкус, мне нравится холод и даже бессонница, это всё и есть жизнь, которой ты лишаешься в той отвратительной липкой серости. И всё-таки, что-то не то. Я не могу столько есть. Я не могу постоянно испытывать голод. Вернее, это я бы ещё поняла. Но я ведь не чувствую насыщения вообще. И если так пойдёт дело, я точно скоро располнею! –Бутерброд хотя бы или шоколадку? — Уходящий издевается. Он всегда издевается. Но я молчу. Меня тошнит. А за стеной весело — Филипп и Игорь о чём-то неразборчиво переговариваются, бряцают стаканы, постукивают столовые приборы и тарелки. –Они едят…разве ты не хочешь к ним? Не хочу. Там Филипп. Филипп не выносит меня — я прочла это в его глазах. Он боится меня, презирает и у него отвращение. Что может быть хуже, чем отвращение в глазах другого человека? Отвращение, обращённое к тебе? –Тошнота, — отвечает Уходящий. — Такая тошнота, от которой не скрыться. Во рту кисло и противно, я сажусь, не выдерживаю. В желудке что-то возмущённо отзывается на моё движение, но ничего — я привыкла к этому ощущению. –Чего ты хочешь? Что мне надо сделать, чтобы ты заткнулся навсегда? — этот вопрос меня мучает давно. Но то, что хуже всего, это ответ. –Ничего. Я не уйду и не заткнусь. Ты предала меня, Ружинская. Ты была одной из нас, а из-за твоего предательства весь твой ритуал пал. Неужели ты думала, что это пройдёт тебе даром? Это кара, Софа. Ты не найдёшь здесь покоя и счастья. До конца не найдёшь. –Я не думала что вернусь. –Это кара. Уходящий отзывается коротко и умолкает, но я не введусь, я знаю, что он всегда рядом. Он всегда где-то тут, где-то со мной и он прав — посмертие, конечно, без вкуса, ветра, запах и чувства, но там в отсутствии тревог и состояний покоя ничего не существует. Это ничего — страшное дело, но всё же, здесь, в мире запахов, звуков и вкусов, в мире ощущений и эмоций… Мне плохо. Сначала была слабость. Слабость, в которой я отъедалась, не понимая, почему я не могу насытить свой голод. Потом тоска. Нельзя вернуться из мира мёртвых и сделать вид, что так и было оно задумано с самого начала. Нельзя вернуться из мира мёртвых и притвориться, что ты прежний и всё в порядке. Я так не смогла. И только одно развеяло мою тоску, отогнало её хоть ненамного. То, что дал мне Уходящий, но не из милосердства, а перехватив управление моим телом на себя. –Вот тебе новая мука — ты знаешь, как победить тоску, но не сможешь повторить, — сказал он, когда я вернулась в себя. И оказался прав. Вот только мне что делать? идти в церковь? В полицию? Знаете, ребята, я тут умерла, а потом меня Уходящий выбросил в лес… Я такими темпами в психушке окажусь быстрее, чем в камере! Вот такую ловушку он мне и устроил — пытка ожиданием, пытка безысходностью боли и тошнотой, тоской и непроходящим кошмаром безжизненности в жизни. А эти веселятся… ненавижу! Ненавижу их, за то, что им весело. Ненавижу их за то, что они могут пить, обсуждать, чувствовать совсем другое, отличное от меня. Ненавижу их за то, что они не пережили того, что пережила я. а Филиппа ненавижу отдельно! –Тогда пойди и прекрати это, — подсказывает Уходящий. Я же знала, что он где-то поблизости, так почему вздрогнула? Да потому что сама уже прикинула о том, что могла бы выйти сейчас и обрубить их веселье. Могла бы, но не стану. Я Софья Ружинская, а не марионетка Уходящего. Филипп не обязан меня принимать, но я-то должна помнить о том, что между нами когда-то было тепло и доверие, и даже что-то большее. А этот его друг виноват только в том, что он здесь, когда мне плохо. Но не будь его, что было бы? Ничего, кроме разочарований. Я знаю, что хотел сказать мне Филипп, и я благодарю его за то, что он не успел этого сделать. –Иди, попробуй найти покой, — шипит Уходящий, но я отмахиваюсь. Нет, не пойду. Не пойду! Я останусь здесь. Голод — это ничего, это не в желудке, это где-то внутри меня, на уровне души. И тошнота тоже. Кстати, кажется, я могу дышать. Я ложусь, снова закрываю глаза, переворачиваюсь набок. Так меня тошнит чуть меньше, так легче и дышится. Подушку на голову от лишних звуков, и… –Софья, он лжёт тебе…– от Уходящего никакая подушка не помогает. Ничего не помогает. Нельзя прогнать голос, который звучит не рядом с тобой, а внутри тебя. –Пусть лжёт, мне всё равно, — я не лгу. Мне правда всё равно. Чувство небывалой усталости не покидает меня уже который день. Мне кажется, что я даже встаю уставшая. И на зиму тут уже не спишешь — заканчивается она, зима-то… *** –Софа, Соф? — я вздрагиваю и с удивлением понимаю, что спала. Надо же, для меня это редкое явление после возвращения, чтобы уснуть и не заметить этого. Но нет, всё так и есть — я спала, тихо и беззаботно спала, словно имею на это право. А надо мной Филипп. За окном утро — оно напряжённое, хмарое и Филипп такой же. –А? — я не могу понять что происходит. Филипп тут — это меня радует. Но почему я вчера уснула, не заметив этого? –Поехали в больницу, тебя надо наконец-то осмотреть, — Филипп пытается улыбнуться, но улыбка выходит напряжённая. –Что-то случилось? — я всё-таки решаюсь спросить. Филипп мне не чужой человек, всё равно я имею какое-то моральное право, верно? Он странно смотрит на меня, потом спрашивает всё-таки, решаясь: –У тебя был дурной сон? –Сон? — я хмурюсь, пугаюсь. Я говорю только с Уходящим, но Филиппу лучше об этом не знать. Если даже я не понимаю, что это значит, то он не поймёт и подавно. Он ведь не умирал! –Ты говорила во сне, — он нервничает, нехорошо нервничает. –И что я сказала? — я стараюсь говорить спокойно, но меня изнутри бьёт лихорадочным ужасом. Филипп не может говорить о той беседе, которую я помню — он сидел через стенку с Игорем и был весел. Не может же быть так, чтобы он услышал? А если и услышал, то что я сказала? Кажется, я сказала, чтобы Уходящий заткнулся и ещё сказала, что Филипп может мне лгать, но мне всё равно. Это что, повод для того, чтобы так напрячься? Даже я, со своими сломанными и измотанными мотками недоразуменных нервов понимаю — это не какие-то сверхстрашные фразы! –Я не помню, — Филипп отводит глаза, — боже, сколько времени! Софа, пора в больницу. Давай, умывайся, но не завтракай, надо будет сдавать кровь. Я пойду, вызову такси. Он суетится как дитя. Он не смотрит мне в глаза, словно стыдится. –Филипп, — я перехватываю его суету, странно ощущая себя старше и сильнее его. — Филипп, скажи, что я сказала ночью и что было? Мне важно знать. Он колеблется. Ощутимо колеблется, и я напираю, не подозревала даже, что я так могу: –Филипп! –Я пришёл к тебе, — он сдаётся, — когда ушёл Игорь. Ну надо же! я с трудом удерживаюсь от смешка, но что же, пой, птичка, пой! –Люди! — с холодным равнодушием напоминает Уходящий, и я вздрагиваю, чувствую ужас и неприязнь. Видимо, и то, и другое отражается у меня на лице, потому что Филипп воспринимает это на свой счёт: –Нет, не подумай! Ничего такого, просто я хотел убедиться, что ты в порядке! –И как? Я была в порядке? — откуда во мне-то столько желчного холода? Почему я не могу заткнуться? Почему я не могу сделать вид, что всё хорошо? Почему не могу сдержаться? –Я думал, что у тебя температура, — у Филиппа виноватый голос, — было похоже, что ты мечешься, ну, как в лихорадке. –И что я говорила? –Ты просила кого-то не трогать Агнешку, — голос Филиппа падет в глухоту отчаяния. И я вспоминаю. Резко, словно какой-то кусок памяти встаёт на место. Сон. Или, вернее, вклинившееся посмертие. Серость, выхлестнувшаяся как сновидение. Агнешка, которая исчезает в зыбучих песках Забвения, и я, которая ничего не может сделать. А рядом с нею — Уходящий, который тянет её за волосы из зыбучих песков, вытягивает лишь слегка, позволяет песку разлепить глаза, разойтись, взглянуть на меня, и снова отпускает. Сколько раз Агнешка тонула? Сколько раз её голова скрывалась в зыбучих песках и сколько раз рука Уходящего жестоко поднимала её, когда макушка уже вроде бы ушла? И снова отпускала, едва голова начинала подниматься. И Агнешка, не имея силы и возможности вскрикнуть, тонула, глядя на меня. Конечно, я кричала. Я просила её не трогать. Я угрожала Уходящему. Я плакала, я билась и как пришло утро — забыла. Сон? Это всё сон? –А ты умри и попробуй найти Агнешку! — Уходящий тут же ехидничает. Но я не подаю вида. Хватит пугать Филиппа, он и без того напуган мною, он несчастен и запутался. Я должна его поддержать. Меня уже никто, конечно, не поддержит, но я могу ещё хоть что-то сделать? –Это был дурной сон, — я улыбаюсь, кажется, даже естественно и виновато, — извини, если напугала. Агнешка…я же рассказывала как она утонула в забвении на моих глазах? Это нелегко забыть, видимо, я и вспомнила. Филипп верит и не верит. Объяснение убедительное, но, видимо, я вела себя не как во сне, ну, во всяком случае, не как в малоубедительном сне. Впрочем, не будет же он со мной из-за этого разбираться? Я хитрее, я должна его убедить, что всё в порядке, я отвлеку его, а там как пойдёт. –Как посидели вчера? –А? — Филипп даже вздрагивает от неожиданного вопроса, но и ему хочется нормальной спокойной, а главное — понятной жизни, поэтому он даже наполняется энтузиазмом: — знаешь, Игорь на самом деле неплохой человек, очень много чего подмечает… и у него есть история, кажется, даже не вполне обычная. Перспективная. Ну, в смысле для нас. Для нас? Как мало надо человеку для счастья. Всего лишь услышать «для нас», а не «для меня», и вот уже радостнее и утро кажется не таким хмарым и мрачным и напряжённость уже тает, но мне нужно убедиться: –Для нас? –Если ты, конечно, захочешь вернуться к работе! — испуганно заверяет Филипп, — прости, я почему-то…нет, я понимаю, ну, если ты откажешься, то это будет нормально, ведь после всего что было… Он мнётся, спотыкаются его слова, сам он растерян. Он думал о моём будущем! И мне радостно, чертовски радостно и уже не так противно от себя и от него. Как знать — может и впрямь всё ещё наладится? –Он тебе лжёт! — Уходящий всё портит. Но что он знает? Он мёртв. А я жива. Он сам выбросил меня из посмертия и это значит, что я могу ещё вкусить жизни. Хоть бы из вредности! Наперекор! –Что такое? — Филипп замечает в моём лице перемены. –Ничего, — ну не про Уходящего же мне рассказывать? — вспомнила, что забыла тебя попросить купить кое-что. А вообще я была бы рада вернуться. К жизни вернуться, Филипп. А не к заточению в твоей квартире. Тут хорошо и спокойно, тут есть еда… –Съесть совсем ничего нельзя? — я вспоминаю о голоде, и тошнота услужливо возвращается. –Соф, ну никак, — Филипп снова виноват. — Потерпишь пару часов? Тут больница рядом, Игорь договорился. Ну у тебя же документов-то нет, так что придётся как-то без них. –А если отложить? –Софа, ну сколько ещё откладывать? И потом, если с тобой что-то серьёзное? Со мной и так что-то серьёзное, Филипп! Я была мертва! Но ладно, спорить я не буду — если это поможет мне убедить тебя в том, что я прежняя, что я живая, и что я — это… –Я! — Уходящий смеётся. Но я успеваю отвернуться и притвориться, что ищу на полке чистое полотенце. Филипп стоит за моей спиной — ему не по себе, мне не легче. –Соф, это пройдёт, — он вдруг нарушает молчание, и я даже рыться перестаю, но обернуться? Нет, нет, пока не пойму о чём он говорит, останусь стоять дурой! — Мне неловко рядом с тобой. Я думал, что ты мертва, что никогда тебя не увижу, но ты здесь, ты права. Ты жива. И я жив. Всё наладится, нужно только привыкнуть к жизни и ко всему. Веришь? –Он лжёт! — голос Уходящего беспощаден. Но я не реагирую на него — он мертвец, порождение поганого посмертия, а Филипп — это от жизни. –Верю. Мне тоже не просто, Филипп. Я такое видела… я даже не могу тебе рассказать. Я не хочу рассказывать, я бы забыла. Я жду, что он меня обнимет или утешит словом. Но он, кажется, исчерпал все лимиты милосердства и потому напоминает одно: –Соф, больница! *** Ожидать Софью было утомительно. Благодаря заботе Игоря, её провели под белы рученьки сразу же по целому списку, начиная с измерения роста, веса, давления… –Опросник я попросил убрать, — объяснил Игорь ещё накануне. — У неё ж ни документов, ничего нет, так что — по больнице она, считай, не проходила. А без полиса, паспорта и прочего, ну сам понимаешь! И Филипп согласился. Меньше вопросов — проще. Тем более, Ружинская, как он помнил, плевала на своё здоровье, пока была живой. Даже если болела, то не шла к врачу, а сама лечилась, дома, как придётся. Какие уж тут ей вопросы о последней пройденной диспансеризации или прививках? –Далее будет список анализов, ну кровь там, по общему да на сахар. Ещё будет флюрография. Ну там как обычно. Потом врачи — терапевт, отоларинголог, офтальмолог, невролог, гинеколог, короче — как обычно, только везде будет стоять маркировка об анонимности, — объяснил Игорь. Филипп согласился и с этим. В конце концов, мотаться по коридору тоже было иногда совершенно необходимо, хотя бы для того, чтобы привести нервы в норму. И только когда появилась Софья — измотанная, но спокойная, Филипп уже приготовился выдохнуть, но тут увидел совершенно серое лицо Игоря, который её и вывел. –Ну как? — осторожно спросил Филипп, обращаясь не к ней. –Устала, жрать хочу, — призналась она. — Говорят что всё в порядке. Ага, в порядке. Мы все, когда у нас в порядке всё, выходим с такими серыми лицами. –Соф, а давай ты сходишь пока…тут есть буфет? — спросил Филипп у Игоря. Тот кивнул: –Первый этаж, налево от гардеробной. Филипп дал Софье карточку: –Поешь пока, ладно? Она нахмурилась, но не стала спорить и покорно ушла. И только когда её шаги стихли, Игорь мрачно сказал: –Филипп, она мёртвая. Таких показателей не может быть у живого человека. –Очень смешно! — Филипп скривился, — я думал… –Ну-ка пойдём! — Игорь перехватил руку Филиппа и втолкнул его в свой кабинет. — Я тебе сейчас расскажу. Как это своим объяснить — я ещё не знаю, но это уже моё дело, а вот твоё… И он мрачно опустился в кресло напротив, вытащил пачку каких-то цветных распечаток и бумаг. Спросил трескучим неприятным голосом: –Тебе коротко или полностью?