Свет двух миров

–Ты уверен? — у Филиппа срывался голос. Была ещё слабая, такая противная, но всё ещё чистая надежда на то, что это всё розыгрыш. Но Игорь был жесток. У него не было причины быть милосердным: –Я не первый год в этом деле, — напомнил он и всё окончательно рухнуло. И маленькое, противное, именующееся надеждой, стало самым желанным, потому что правда оказалась хуже. — Артериальное давление у неё ниже нормы, пульс тоже, про кровь ещё говорить рано, но поверь… Игорь закашлялся, смущённый своей откровенностью, отпил воды, делая жуткую паузу, потом продолжил: –Температура тоже ниже нормы. По самому беглому осмотру легко фиксируется ряд внутренних повреждений. Дыхание прерывистое, тонус мышц… –Ты повторяешься! — Филипп не хотел второй раз слушать всё, что там нашли врачи из комиссии, организованной Игорем. У него не укладывалось в голове, совершенно не укладывалось всё то, что он слышал, а ведь ему нужно было не просто уложить всю полученную информацию, а ещё что-то с нею сделать. –Короче, она с точки зрения биологии не живая, — закончил Игорь, покладисто не повторяя прежние выводы. А их было много. Каждый специалист нашёл повреждения, и всё вместе давало страшную картину. Формально, Софья Ружинская, пришедшая сегодня на обследование, была без пяти минут труп. Даже первый же замеренный показатель — показатель температуры тела, показал критическое понижение — с такой, какая была у Софьи, уже не положено было даже передвигаться на своих двоих, положено было лежать без сознания! А она ходила, смеялась, пугалась, ела…очень много ела. То же было и с давлением, а ведь кроме этого были и другие показатели! В итоге каждый специалист прохватывался дрожью и ужасом, записывал показатели, тщательно сверяясь с прибором, перепроверял на другой, третий раз… И ни у кого не было мысли о том, что это чудо! Чудеса приветствуются в медицине, каждый врач, может по слухам, наверное, назвать одно-два, сходу, не прицениваясь к памяти, а тут и на чудо не тянуло. Чудеса не выглядят так бледно и не выглядят так погано. Софья Ружинская должна была быть мертва, или, в лучшем случае, в коме. У неё были повреждения внутренних органов, внутреннее кровотечение, а она ходила, улыбалась, пугалась и ела, много ела. –У неё на языке чёрный налёт, — сказал Игорь, словно это что-то объясняло. –Неправда, я же с ней разговаривал, я бы заметил, — Филипп был не лучше и возразил на это. Словно это что-то ещё значило. –Не на кончике языка, а ближе к основанию, — объяснил Игорь. — Ты знаешь, что значит чёрный налёт? Язык, на самом деле, карта болезней. Одно дело светлый, белый налёт, или ярко-красный — тут ясно — желудок, сердце. Если желтый, то печень, само собой… –Не язык, а радуга! — мрачно усмехнулся Филипп. –Увы, — Игорь развёл руками, — бывает и радуга, бывает, что язык становится фиолетовым или синеет, а то и вовсе приобретает тошнотный зелёный цвет. Но чёрный… –Что, на кладбище ползти? –Можно и ползти. Налёт ровный, держится у основания, значит, не грибковый. Не снимается, не имеет природной окраски как это было бы, если бы она нажралась угля или кофе, да хоть краски! По состоянию самого языка… Филиппу изобразил скуку. На самом деле, изнутри его распирало и всё больше от ужаса, но он не хотел слушать, что именно с Софьей не так. Он хотел факты. А ещё лучше, чтобы Игорь заговорил о чём-нибудь другом. –Короче, это обезвоживание. Конкретное. С таким тоже не живут. И снова возмущение и ужас. Она же ест при нём! Ест много! Больше, чем ела прежде. И пьёт. Откуда обезвоживание? –Чего посоветуешь? — мрачно спросил Филипп. Нужно было что-то спросить. На ум ничего смешнее не пришло, а разумнее и подавно. Игорь тоже был бледен — его можно было понять, на свое счастье, он не знал и половины. –В церковь сходи, — отозвался Игорь. –Не поможет. –С таким настроем уж, наверное, не поможет, — согласился Игорь, — но что я тебе скажу? Это либо замысел божий, либо всё от лукавого. Я лично склоняюсь ко второму варианту. –Ты же врач! Какой бог и какой лукавый? –Не всё можно объяснить медициной, она временами бессильна, — Игорь остался спокоен, — да и мы с тобой познакомились не на слете грибников. Так что, не знаю даже, что тебе сказать. У неё внутренние повреждения. Гинеколог и вовсе сказала, что состояние её… –Ну хватит! — взмолился Филипп и закрыл голову руками, защищаясь от слов. Что-то подобное он в глубине души предполагал, но не думал, что всё настолько плохо. Он ожидал увидеть отклонения, но не такие, которые не были совместимы с жизнью. Игорь снова оказался покладист и прекратил подробный рассказ о том, что именно не так с Софьей Ружинской. –Может её в больницу? — предположил Филипп, отнимая руки от головы. Была новая надежда, ещё одна, тусклая и слабая, но всё же, всё же… –А смысл? — поинтересовался Игорь. — Кровь у неё неживая, давления толком нет, внутри воспалительные процессы, которые скоро перейдут в гниение. При этом всём у неё нет температуры и вообще жизни. Формально, она мертва, понимаешь? даже если мы сейчас её запакуем без документов в больницу, мы ничего не получим. Её организм просто не восстанавливается. Он мёртв! Организм мёртв, а Софья Ружинская ходит, говорит, обижается, пугается, устаёт… –Она не просто есть не должна, — Игорь мрачнел всё больше, — она уже и шевелиться-то не должна. Знаешь, в чём суть кровообращения вообще? –Но она ест! И постоянно голодна. –У неё не может работать желудок, как, кстати, и выделительная система. Она не должна принимать пищу, и как она это делает… это не просто противоречит науке, это противоречит здравому смыслу! Филипп знал. Он пытался вспомнить, сидя перед Игорем, как часто Софья отлучалась в уборную, и не мог. Конечно, его тоже не было дома, и не было довольно часто, но были и часы, когда он был в доме, а она?.. –Бред! — признался Филипп и в сердцах швырнул со стола Игоря канцелярский набор. Легче не стало. Грохот неприятно ударил по перепонкам, отозвался мигренью в голове, Филиппа замутило. –Согласен, — Игорь сделал вид, что не заметил ужаса Филиппа и его порыва, — согласен с тобой на все сто. Её надо под наблюдение. Хотя бы под домашнее. Больше я тебе сказать не могу. Можно, конечно, попробовать обнародовать данные о ней… –Нет! –Но я думаю, что ты этого не захочешь, — Игорь закончил фразу. — Я не знаю, что делать. Она должна быть в коме или вовсе мертвой. Если она правда продолжает есть, ходить и говорить, то это или чудо, или лютое проклятие. –Скорее проклятие, — Филипп вспомнил, что Софья рассказала ему ещё в первые дни своего возвращения, она сказала тогда, что Уходящий её вроде бы…проклял? Что он ей сказал? Что будет боль? Кстати, а как с болью и реакциями? Филипп задал этот вопрос тут же. Игорь удивился, но порылся в листах, поданных ему его же коллегами, перед которыми ещё предстояло ему объясниться, и ответил: –Вопреки здравомыслию, реакции замедлены, но в пределах нормы. –А боль? Она жаловалась на боль? –Нет. Не написано. А что? Филипп и сам не знал. зато Игорь пришёл на помощь, пока Филипп собирал мысли в кучку, он опередил его: –По сути, у неё должно болеть всё тело, особенно в области желудка — там больше всего повреждений, это даже мы без глубокой диагностики установили, некоторая часть повреждений едва ли не прощупывается. –Ей должно быть больно? –Боль — это активация нервных рецепторов, — Игорь прошерстил в очередной раз красные от поставленных маркерами вопросов листы, относящиеся к Софье. — То есть, повреждение даёт сигнал, а тот уже разливается. Но она не жаловалась на боль, хотя опять же… Игорь не договорил, вздохнул, отвернул от себя листы: –Погань! Как не поверни, а всё одно выходит. –Делать-то что? — повторил Филипп. Вопрос повис между ними. –Еще спроси: «кто виноват?» — предложил Игорь. — Кто виноват? Что делать… –И сколько я тебе должен? — Филипп помотал головой. К веселью Игоря его не располагало, он был в одном шаге от собственного обморока. –Нисколько, — безжалостно ответил Игорь, — с мёртвых деньги не берут. –Зато берут с живых. –Она не живая, — напомнил Игорь. — То, что она ходит, ест, говорит — это уже чудо. Плохое, но какое есть. Но она не живая. –Зато я вполне, — Филипп не отступал. Он привык платить за работу. Хотя бы символически, но заплатить. Это избавляло его внутреннюю совесть от чувства невыплаченного долга. –Тоже спорно! Ты у нас когда проходил обследование? Филипп скривился: –Тебе ещё нужно всё это объяснить своим… –Объясню, — пообещал Игорь, — не переживай об этом. Лучше иди, забирай свою мёртвую девку из буфета, а то она там сожрёт всё, нам на обед ничего не останется. На этом помощь Игоря была закончена. Собственно, он и не мог ничем помочь — что он сделает? Но в его обществе было как-то спокойнее, а так, идти к Ружинской, ждать, надеяться на то, что что-нибудь станет яснее и понятнее? Да проще ждать у моря погоды или пока рак на горе свистнет, потому что пока всё только хуже и беспросветнее. Но надо было идти, оставлять без внимания бессознательную и близкую по всем показателям к смерти Софью, было нельзя. Он и без того провёл много времени с Игорем, пытаясь понять, как ему самому поступать. Понимание не приходило. Зато сокращалось расстояние между ним и буфетом. Филипп повернул в последний раз и увидел белые шкафчики с перекусочной снедью: булочки, соки, чайные пакетики, сахар, бутылки с водой — газированная и без газа, жвачки… –Салаты свежие! — женщина за прилавком попыталась обратить на себя его внимание, — молодой человек, всё только сейчас. Тут овощной, смотрите, есть винегрет… –Простите, — Филиппу совсем не хотелось есть, более того, к его собственному горлу подкатывала тошнота, с которой всё труднее было бороться, — я тут…тут должна была быть девушка. Филипп сбивчиво попытался объяснить этой женщине с простым и добрым лицом кого именно он ищет. Она внимала ему терпеливо, но и она осталась беспощадна: –Тут не было девушки. Никакой. –Вы уверены? Она должна была пойти сюда. –Не было, — упорствовала женщина, — я тут с самого утра, тут была старушка, мать с детьми… молодой не было. И куда она делась, спрашивается? Филипп вернулся к Игорю. Тот, надо отдать ему должное, нашёл решение быстрее и направился к стойке администратора. Грозный вид Игоря подбросил из кресла девчонку, вытянул её тельце по струнке и в считанные два вопроса дал ответ: –Она ушла. Минут пятнадцать назад оделась и ушла. Филипп метнулся к гардеробу. Посетителей было мало и в просветы плетеного оконца можно было легко увидеть, что вешалки и впрямь почти пусты. –Куда она пошла? Позвони ей! — предлагал Игорь. Но куда бы он мог позвонить? Мёртвым не нужен телефон. У мёртвых их нет. У тех, кто возвращается из смерти — тоже. –Может к тебе? — это была надежда, последняя надежда на то, что ситуация ещё сохраняется под контролем. Филипп хотел бы, чтобы она направилась к нему. Но почему не дождалась? Почему не предупредила? И потом — ключей у неё нет. И всё же, всё же… *** Не надо иметь ученую степень, чтобы понять, когда ты пугаешь людей. Я это и сделала сегодня — я напугала их всех. Сначала они мне ласково улыбались, предлагали присесть, а потом началось! Два раз мерим давление, три раза держим градусник — и это только начало. А дальше всё мрачнее, мрачнее и переглядок всё больше. не надо иметь много мозгов, чтобы понять, что что-то не так. –Не хочешь знать что? — удивился Уходящий, когда я напряжённо вглядывалась в аппарат для измерения глазного давления, ожидая, когда там дунет обещанный ветерок. Уходящий не покидал меня ни на минуту. Он сделался необычайно болтливым и спешил высказать всё, что только можно высказать. Он шутил надо мной и комментировал новые, видимо, незнакомые ему приборы… –В моё время таких не было…удобно, удобно! — одобрял он, а мне приходилось сцепить зубы, чтобы не заорать на него и не выдать себя. Стоматолога аж перекосило и что-то мне подсказало, что дело не в двух кариесах, которые я не успела вылечить до смерти. Но он мне ничего не сказал, даже вопроса мне не задал, только мрачно что-то внёс в листы и постарался на меня не взглянуть. У психиатра было сложнее. Он спрашивал насчёт того, как я сплю. Отвечала я честно: плохо сплю. –Зато вечным сном, — ехидничал Уходящий. Потом он спрашивал меня о моих друзьях, о моей семье, о моих отношениях. Я чувствовала, что тону — кто у меня остался из близких? Филипп, который смотрит не просто с ужасом, а с отвращением! А остальных нету. Мамы нет давно, отца и вовсе я не знала. Агнешка… Агнешка, бедная Агнешка. –Голова тонула, тонула, да из песка поднималась опять, — немузыкально прохрипел на ухо Уходящий, и я едва не разревелась перед специалистом. Потом почему-то были вопросы о моём питании. Пришлось рассказать честно — ем много, да, потому что мне нравится вкус еды. –Вкус жизни, — подсказал Уходящий, и я сжала зубы. Какой там жизни? Разве это жизнь? А дальше снова переглядки, мрачное молчание, сухие строчки и приказы: –Сядьте. Откройте рот. Дайте руку. Повернитесь. Одевайтесь. Никто не говорит ничего плохого, но я читаю, читаю в глазах и в лицах испуг. И то же самое отвращение. Знакомое, черт возьми, отвращение! –Что со мной? — я спросила уже внаглую. Но мне сухо ответили: –Идите в следующий кабинет. Нет ответа, нет привета, нет тепла. –Думаешь, смерть проходит без следа? — поинтересовался Уходящий, пока меня снова осматривали, проверяли рефлексы. А что я думала? Я ничего не думала. Я просто хотела жить, получила жизнь, но оказалось, что удача, улыбнувшаяся мне в том проклятом зимнем лесу — это не совсем про ту удачу. Я живу, я ем, я чувствую, но я вызываю ужас. И, видимо, со мной всё-таки что-то не то. Совсем не то. А потом я увидела Игоря. По его мрачности, по его бледности, походящей на трупную 9уж кто-то, а я разбираюсь), я поняла, что дело моё совсем дрянь. Он позвал Филиппа, а я… Это было глупо, но с меня хватит. Я больше не могу выносить отвращения в глазах всех, кого встречаю на пути. Я не виновата в том, что я умерла — я даже момента смерти толком не ощутила. Я не виновата в том, что я вернулась — это было наказание, и сейчас я отчётливо понимала, как это наказание работает. –Надо было остаться с нами, вернулась бы собой! — Уходящий издевался. Я не могла прогнать его из своих мыслей, а он не желал уходить. Иной раз мне казалось, что его и вовсе нет, но он снова и снова напоминал о себе, впился в меня словами-крючьями, тянул, тащил. Я взяла куртку, хотя обещала идти в буфет, наспех застегнулась. –Уходите? — спросила администратор. — А как же ваш молодой человек? –Я подожду его на улице, — солгала я, — душновато, надо подышать. Он сейчас подойдёт. Разумеется, никого я ждать не стала, просто выметнулась на свободу, впрочем — свободу ли? Куда мне податься? Куда мне сбежать от самой себя? –А куда ты хочешь? — спросил Уходящий. –Заткнись! — попросила я. Я шла, толком не зная куда иду. Район был мне незнаком, а я, откровенно говоря, и в своём не очень хорошо ориентировалась, а теперь, разбитая чужим отвращением к себе, я не знала дороги. Я просто шла. Желудок болел от голода, требовал еды, но я не ела, не останавливалась, не просила передышки для тела, хотя были у меня наличные и карточка Филиппа. Но я шла. В движении была иллюзия смысла. –Дорога не будет вечной, — напомнил Уходящий и голос его был полон доброжелательным ничто. Ветер лютовал на улице. Прохожие торопились покинуть негостеприимную улицу, прятали лица в шарфах и воротниках, а иные и просто за перчаткой. Конец зимы — самое поганое время, ещё нет тепла, а зима уже бесится, сдавая свои позиции. Ветер прохватил горло, выдул и мои мысли, заслепил глаза. Мне приходилось останавливаться, чтобы отвернуться от ветра, чтобы вдохнуть, и только потом идти, сделать пару-тройку шагов, остановиться… Идти по-прежнему было некуда. Что делать? Софья Ружинская прожила поистине бездарную жизнь, не приобретя за собой ничего — ни семьи, ни друзей, ни врагов. Она жила серой и тускло, думала, что у неё всё впереди, а потом она просто умерла, точно так, как умирает множество людей каждый день. Умерла безо всякой выдумки и не надо вам знать, люди, что она потом вернулась. –А главное — какой она вернулась, — ввернул Уходящий. Его голос прекрасно гармонировал со скрипучим и противным ветром, делался ещё противнее. –Ну пощади ты меня! — я прохрипела это, не отдавая и себе отчёта. Мне было больно. Больно от ветра, а ещё больше было боли от пустоты, которая ширилась во мне, во моём существе, в душе моей с каждым шагом, обнажалась чернотой, которую нечем было заполнить. Она пузырилась одиночеством, нарывалась тоской и безысходностью. Я жива, но теперь как будто бы мертвее прежней. Неужели так будет всегда? –Ну пощади ты меня. Ну прости…– хрипеть в унисон с ветром — вот и всё, что мне оставалось теперь. Без надежды на спасение, в одном бесконечном утоплении чувств идти, а куда? Куда? Каждому человеку надо куда-то идти. Кому-то на работу, кому-то в больницу, а кому-то домой. И только не некуда. –За что тебя, живую, мне щадить? — ехидничал Уходящий. Я плохо слышала машины и жизнь вокруг, зато прекрасно слышала в завываниях ветра голос Уходящего. За что? за то, что меня презирают. За то, что я не виновата. Я не дала вам вернуться, я предала вас, оборвала ритуал, но поймите меня — я не хотела возвращаться такой. Я хотела жизни, а что получила? –Наслаждайся, кто не даёт? — удивился Уходящий. Кто не даёт? Ты! И я сама себе. И Филипп. И те люди. Хорошие, наверное, люди, но они все боятся меня, словно видят что-то, видят… –Девушка, у вас кровь! — из сетей ветра ко мне прорвалась усталая, замученная женщина с добрыми глазами. И сколько сочувствия было в них! мне стало неловко, я инстинктивно коснулась лица. Так и есть — кровь идёт носом. Погань. А я и не знаю. –Спасибо, — я приложила перчатку к носу. –И шарф тоже, и на куртке…– Женщина сокрушенно качала головой, — может вам присесть? –Не надо, — я слабо улыбнулась, — всё хорошо, спасибо, что сказали. Странно, что я не почувствовала. –Может у вас давление или, хотите, я могу позвонить кому-нибудь? Мужу, родителям? Она не отставала от меня со своей заботой. Я помотала головой: –Не надо. –Вам нужно домой, — сказала она, всё ещё не желая отступать. Домой? Милая женщина, да если бы у меня был бы дом — я бы пошла домой! А так — я всё потеряла. И себя, похоже, тоже. Найду ли? Да и нужно ли искать? Может быть мне не надо было возвращаться? Позади меня оставалась добрая женщина, которая на мгновение заставила меня верить во что-то лучшее, вырвала меня из плена ледяного зимнего ветра, но впереди у меня не было защиты. Зато надо было продолжать идти, не мерзнуть же совсем. Люди на меня поглядывали. Крови было много. –Ты не умрешь, пока нет, — утешил Уходящий, — ты же мало жила? Мало. Сама хотела жить. Вот именно — я хотела жить. Чтобы как прежде! как раньше! Кафедра, работа, друзья, Агнешка, а не холод, презрение и отвращение в глазах всех, кто со мной сталкивается, да неприкрытый ужас. Этого я не хочу. Я хочу тепла, я хочу жизни. –Заслужила, — напомнил Уходящий. Заслужила! Такова цена за предательство. Такова цена за то, что меня убили ради ритуала, а я не пожелала к нему присоединиться? Поганые у вас расценки, смерть! –Не надейся, — оборвал Уходящий мои мысли, моё возмущение, — жизнь адо заслужить. Первый раз она даётся всем без исключения, и никто не смотрит на то, достоин человек этой самой жизни или нет. Зато второй раз, если побывал ты за порогом смерти — заслужи своё право! Ты, вон, живёшь… –Не живу. –Ну хорошо — не живёшь. Ты ешь, пьешь, идёшь, думаешь, бесишься, но что это? Софья Ружинская осталась ничтожной и слабой? Софью Ружинскую никто не встретил овациями? Возрождение Софьи Ружинской — это великая тайна? Убивает не ветер, и даже не слабость. Убивают слова — жестокие слова. Правда, я уже мертва, поэтому даже если я сейчас упаду на асфальт, и буду захлебываться собственной, не желающей останавливаться кровью, я просто ничего не добьюсь! Зато я знаю куда идти. Я иду домой. Моя квартира не моя — это я понимаю, у меня не было наследников, жили мы уединённо, значит, квартиру пока опечатали. Вскоре она перейдёт к государству и это будет правильно. Но пока это мой дом, верно? Имею я право туда вернуться? –Зачем? — поинтересовался Уходящий, — дома и стены помогают? –Нет, — я улыбнулась, отнимая окровавленную перчатку от лица. Кажется, кровь больше не шла, ну что же — это уже кое-что, а то привлекать к себе лишнее внимание мне совсем не хочется, — просто хочу посетить место своей смерти. Разве лишнее? Прохожий услышал, обернулся на меня с удивлением и неприязнью. Видимо, его мозг решал что-то о наркоманах, которые оборзели и окровавленные расхаживают по городу, но я свернула в уже знакомую мне арку — странное дело, был ветер, и была кровь, я не знала куда податься, и пошла, не разбирая дороги! И что же? я пришла туда, где узнаю знакомые дворы и куски. Я пришла в свой район. Мозг помнит? Или это мои ноги? Кто из нас обладает большей памятью? –Хочешь опять умереть? — предложил Уходящий. — Я могу простить тебя. Знакомый двор ободрил меня. перед глазами всё плыло, но я тряхнула головой: –Нет, я буду жить. Я бу… Я осеклась. Такси остановилось прямо передо мной, весело ширканув шинами по вскрывающемуся от снега и льда асфальту. –Софа! — Филипп выскочил из машины без шапки, бледный, дрожащий. — Софа, ты… Он увидел кровь на куртке, на шарфе и тревога в его глазах снова прочиталась для меня отвращением. –Что случилось? — спросил он напряженно, — тебе нужна помощь? –Кровь пошла носом, бывает, — голову кружило, я так и не поела. — Но что ты… –Садись, садись скорее, — Филипп засуетился, избегая на меня смотреть, он уже открыл дверь такси, бросил пару слов водителю, помог мне забраться внутрь. Я не знала, зачем подчиняюсь опять, зачем возвращаюсь в этот круг, из которого нет выхода. Зачем я вообще всё это делаю, если оно бесцельно и кончится ещё большим страданием? –Почему ты ушла? — спросил Филипп, едва машина тронулась. А что я могла ответить? То, что я больше не могу выносить всё, что вокруг меня? То, что мне плохо? Так Филипп не знает это «плохо», его «плохо» — земное, а моё посмертное. –И оно с тобой до конца твоих дней, — напомнил Уходящий. Я отвернулась к окну, притворяясь, что оттираю с лица кровь. Кто-то должен был начать откровенный разговор, но я начинать не хотела. Филипп тоже тянул, и я не могла понять, о чём он думает.