Свет двух миров

Нет, всё было логично. Всё складывалось именно так, как должно было быть — всё началось с этого чёртового леса, всё в этом чёртовом лесу и закончится. Так или иначе закончится. Того требовала логика. Филипп возненавидел логику. Да, сейчас было теплее, и не так погано было вокруг, и не так холодно и даже не так ветрено. В лесу зима сходила медленнее, оставалась сонной и держала ещё под своей властью россыпь кустарных деревьев, но кое-где островками чернела земля, и пахло сыро и гнилостно — зима хороша только на картинке. Да и люди были другими — Майя, которую потрясывало не от холода, а от ужаса, и Игорь…прежний, конечно, он уже бывал здесь, но всё-таки другой. Впрочем, и Филипп был другим. В прошлый раз он был тут как манипулятор, надеялся стать героем, который предотвратит призрачный апокалипсис. А теперь он и сам не знал, какого чёрта его сюда привело — ну не дано, не дано понять людям, что в перестуке стрелок циферблата можно вплести слова, или в шум кофемолки, такие слова, которые не услышит человеческое ухо — не дано людскому живому слуху воспринимать слова из посмертия. Но услышит душа, встрепенётся. И убедит, убедит, зараза, даже разум, что это логично. Хотя что логичного в этом лесу? Когда Филипп сказал, что нужно вернуться в Бронницкий лес, Игорь решил, что у него горячка. Но Филипп твердил о том, что он не сумасшедший и Игорь сдался — они все дружно спятили, и даже Майя, на которую вывалили столько правды разом. –Жаль девку, — вздохнул Игорь, когда Майя выметнулась из-за стола к вешалке и принялась одеваться. — Может не надо было?.. Он не закончил вопроса, но Филипп и без того всё прекрасно понимал. Может и не надо было, правда. Но он чувствовал, что один не вынесет всей правды, и даже деля её с Игорем, не вынесет. А так их было трое. И надежда ещё оставалась. Ну какая-то смешная. –Если Софа где-то ещё есть, то там, — убеждённо сказал Филипп, и никто не посмел с ним спорить. Вариантов не было. Майя мужественно кивнула и направилась с ними. Филипп сделал слабую попытку её остановить, но попытка провалилась, а напирать он не стал — боялся победить. А вдвоём и впрямь было страшно. Втроём тоже, но трое — это сила. В прошлый раз их было трое и осталось трое — только Софья сменила Гайю, и так закончилось благополучно. Ну почти. Во всяком случае, они получили передышку. Филипп так никогда и не узнает, что гениальную мысль ему внушили голоса из посмертия, вплетённые в мирные бытовые звуки, пришедшие на помощь душе Софье Ружинской, которой Уходящий всё-таки дал последний шанс. И вот — повторялось! То же помутнение, та же рябь… –В этот раз умру я, если придётся, — сказал Филипп спокойно. Это спокойствие давалось ему с трудом. Но шприц, подобный тому, что когда-то был у Гайи, уже жёг его кожу даже через сумку. — Если что-то будет, если будет нужно… –Умрёт? Как это — умрёт? — не поняла Майя. — Почему кто-то должен умереть? –Я сказал «если», — напомнил Филипп, знаком указав Игорю на Майю, мол, если что, если придётся, держи её подальше. Игорь коротко кивнул. Он был врачом и давно привык к тому, что не все жизни можно спасти, к тому же он знал и Филиппа, и понимал — раз тот говорит о смерти как о возможности, значит, это действительно возможность. И потом, в отличие от Майи, которая была нужна для укрепления духа и дележа безумия, которое не выносил уже рассудок, у Игоря был уже опыт, он уже присутствовал на этой же зимней полянке… –Может не надо? — воззвала всё же Майя. Она не плакала и не истерила. Она вообще очень изменилась, в ней осталась одна серьёзность и никакого кокетства. Произошедшее, не затронувшее её напрямую, всё-таки круто обошлось с нею, и выбило душу из равновесия, да забыло в то равновесие вернуть, позволяя Майе самой определять степень своей мрачности и тоски. –Надо, — сказал Филипп, и всё-таки повинился: — в прошлый раз ещё было надо. Я сам подвёл Гайю к мысли о том, что это должна была быть она, но, говоря откровенно… Он был убийцей. Нет, не прямым, конечно, он не втыкал в Гайю того шприца, но все её мысли он сложил так, чтобы она поняла: умереть должна она. Филипп ждал, что Игорь и Майя закричат на него, скажут, что он убийца и заслуживает принять смерть сейчас, но они оба мрачно молчали, и в этом молчании ему было ещё страшнее. Если бы они осудили его — он бы вынес это легче. –Хрень это всё, — сказал Игорь первым, — я же был там. Вы трое на себя были не похожи. И та Софья вернулась. Кто же знал что так будет? Ты не заставлял её колоть эту дрянь, она сама. –Сама, — эхом отозвалась Майя так уверенно, будто бы видела это. — У неё ведь было своё мнение и характер был тоже. Мы её за это и не любили. За характер. Или за то, что он у неё был именно таким, открытым… Майя вздохнула. Гайи ей не хватало. Именно без неё стало пусто. Не так пусто как без Софьи или Зельмана, или после отъезда Альцера. Пожалуй, с потерей Гайи могла сравниться только потеря Павла, про которую, как казалось Майе, помнила теперь лишь она. Но это было понятно, а вот потеря Гайи её так сбила, так лишила опоры, с какого перепугу? Они не были подругами, не были приятельницами, как, например, с Софьей, но вот Софьи нет (или есть она где-то), а Майе нормально, но нет Гайи, и ей тоскливо? Как работает тоска? Майя не понимала. –Я подвёл её к этому, — возразил Филипп. Ему хотелось схватиться за слова этих людей, как за спасение, на них опереться в своих метаниях, но это было бы ложью. Он должен был нести свою вину до конца. — Значит, если придёт нужда, я последую…туда. –А она придёт? — спросил Игорь. — Я Софьи не вижу. –Я…– Филипп сглотнул. Он не знал на кой он пригнал сюда и их, если сам толком не мог себе обосновать происходящее, но надо было реагировать, — мы подождём. –Подождём, — согласилась Майя и вздохнула еле-еле слышно, думая о чём-то своём. Филипп не хотел умирать. Он надеялся, что в этот раз можно будет вывернуться, обойтись без этого, но понимал, что уже очень давно он занят выворачиванием. Он не хотел умирать и не хотел быть в лесу, но время шло к полудню, и он неумолимо настиг его мысли, прошёл рябью по воздуху, проявляясь уже знакомым эффектом, который на своё несчастье однажды зафиксировали камеры. И снова был толчок, и перехватило воздух, закрутило мир. Филипп пытался устоять на ногах, пытался нащупать шприц, чтобы при случае, если придётся… –Вашу ж мать…и где же я это уже видел? — голос Игоря вернул Филиппа из мути и круговерти образов, заставил сесть (оказалось, он всё-таки потерял равновесие), и замереть в ужасе. Софья Ружинская снова выпала из пустоты. Майя очень хотела заорать — это читалось в её лице, но из горла её вышел лишь приглушённый придавленный писк. Игорь героически осел на землю. Он бы мог сделать больше, но нервная система потребовала перекура. Зато Софья не удивилась. Посеревшая, вся в каком-то сером песке, она не удивилась, увидев их, она вообще едва-едва на них взглянула. Она потянула руку к Филиппу и прошептала ему что-то. –Что? — тихо переспросил Филипп. Ужас наползал на его лицо. — Что ты… –Убей…убей меня, — прошептала Софья. На этот раз они все услышали. Но что было делать с услышанным? Как им оставалось это пережить? –Софья! — Майя отмерла и бросилась к Ружинской, но замерла по пути, не решилась приблизиться. Софья едва глянула на неё и отвернулась, потеряв интерес. –Это последний шанс, — сказала она уже громче. — Филипп, пожалуйста. Филипп смотрел на нее так, будто бы совсем не видел, но правда была в том, что он не хотел её видеть и многое отдал бы за то, чтобы не слышать. Она поднялась. Поняла, похоже, подошла к нему, села рядом, не считаясь со снегом и стылой землёй, тронула его за плечо. –Взгляни, — попросила она, и Филиппу ничего не оставалось, как покориться ей. –Ты жива! — влезла неуместная Майя и Игорь, чувствуя подвох, оттащил её в сторону. –Тебе нужна помощь! — крикнул он. — Слышишь, Софья? –Уйдите, — попросила она, но снова не оглянулась. Вместо этого она потянулась ледяной рукой ко лбу Филиппа. И тот, цепенея от ужаса и отвращения, наблюдал за её движением. Он бы хотел убежать, но её рука обещала ему истину. Страшную истину, страшный ответ на неожиданное (или ожидаемое) появление. Правда, никто не предупредил его, что будет так больно. И что он едва не задохнётся под тяжестью песка… *** –Что с ним? Что ты сделала? — Майя реагировала как нормальный человек, и это было прелестно. Только ради этого её надо было взять с собою, чтобы хотя бы помнить о том, как быть прежним. –Филипп? — Игорь выступил вперёд, готовый прикрыть собою Майю, если придётся. Но не пришлось — Софья, соизволив взглянуть на него, ответила: –Он испытывает то, что будет со мной. Филипп выглядел ужасно. Цвет его лица сравнялся по цвету с той же серостью, каким светило лицо Ружинской, принявшее на себя весь лик посмертия. Но цвет кожи — это ещё ничего, в конце концов, щёки его понемногу розовели, едва-едва различимо, но на фоне мертвенного лица они казались проступающей кровью. Страшнее были глаза. Взгляд, который можно было описать одним словом — «пустота». Пустота жизни, пустота, за которой и таилась суть смерти и забвения, одно проклятое Ничто, из которого когда-то явилось всё сущее, и куда всё сущее должно было кануть. В этой пустоте не было жизни. В этой пустоте не было боли. Там было одно ничего и от этого было жутко. Отсутствие всего — от вкуса и осязания, до слуха и зрения, одна серость, вязкая, прилипчивая… –Что значит…– Майя начала говорить, но осеклась. Пустой взгляд Филиппа был страшнее всего, что она когда-либо видела, а она видела тени мёртвых. Но тени мёртвых хоть как-то говорили о жизни, а пустота не говорила ни о чём. –Филипп? — позвал Игорь и Софья снова коснулась ладонью Филиппа, перебирая оцепенение из ничто на свою душу. Он вздрогнул, очнулся. Взгляд его стал осмысленным, теперь в него вполз ужас, и это было уже победой. Ничто было куда хуже. –Что это было? — спросил Филипп так тихо, что даже стоящая подле него Майя не разобрала слова и только по шевелению губ увидела, что он что-то спросил. –Как ты? — поинтересовался Игорь, пытаясь отстранить Филиппа, от Ружинской, но та как пригвоздила его взглядом. –Что это? — спросил Филипп уже отчётливее. –Мой конец, — отозвалась Софья. — Уходящий оставляет мне последнюю дверь для побега. Твой путь сюда — это… Она замялась, потом махнула рукой: –Не важно. Это мы. Я, вернее. Помоги мне. У меня мало времени. Ты видел, что меня ждёт, видел, как мне будет больно, и этот песок, ты чувствовал? Филиппа передёрнуло, он нервно одёрнул одежду, словно по нему кто-то пополз, и ответил: –Погано. Как насекомые. –Может быть так и есть, — признала Софья. — Помоги мне. Убей меня. Убей меня! Так просто, так легко она это произнесла, словно речь шла о подмене на смене или просьбе сходить в магазин. Но Филипп уже был там, где нельзя бывать живому, она перенесла его в кусочек своей памяти, передала ему свои ощущения в тот момент, когда Уходящий пытался её низвергнуть в пески. Он уже не смотрел на её просьбу как на безумие или как на преступление против совести. Это было похоже на освобождение, на настоящее освобождение. –Убей, — попросила Софья снова. –Она бредит! — определился Игорь, но Майя удержала его от повышения резкости своих выводов. –Софа, — позвала девушка недавнюю приятельницу, — ты уверена что хочешь этого? –Это моя свобода. Жизнь не жизнь. Существование, — Ружинская взглянула на неё, — не знала, что тебя впутали в это, Майя. –Я лично просто не вывожу этого, — признался Филипп. — Соф, я… –Пожалуйста, — она потеряла к Майе интерес и обернулась к нему, — я прошу тебя. Ты видел, что меня ждёт. Оно приближается, а времени мало. В посмертии есть свои законы, и этот даёт мне спасение. Мне уже не жить, Филипп. Да я… Она мельком глянула на Игоря, который помрачнел и как-то сжался, словно надеялся, что в лесу, среди прорежающейся через снега тут и там черноты, его не заметят. –Я не жила уже давно. Моё возвращение было ошибкой. Я всё равно мёртвая, — Софья коснулась руки Филиппа, желая напомнить ему о холоде своего тела, — я мёртвая. Но мучаюсь. –Почему он? — спросила Майя. Она видела пустоту в глазах Филиппа и поверила словам Софьи. Любой, кто увидел бы это ничто, этот взгляд, отражающий безысходную беспросветность, поверил бы. Это ничто — наказание. Наказание, не имеющее ничего общего с благом. Наказывать надо лишь тех кто виновен. В чём виновата Софья? В том, что была чуть более чуткой к миру, на своё горе? Но так можно обвинить и поэта, и музыканта, и художника — дескать, что же это ты чувствительный такой? И что — карать? Майя не знала что там, для мёртвых, но она не хотела, чтобы Филиппу оставалось жить с грузом, за который он не мог нести ответа. У Софьи не было ответа. Это было последнее желание почувствовать тепло, пусть призрачное и едва ощутимое, но от того, кто нравился ей при жизни, кем она была увлечена. Ничего не останется там, за чертой, так пусть хоть последние мгновения хоть что-то, похожее на жизнь, будет. Эгоистично, Софья знала. Но она отправлялась или в мучение или в посмертие покоя. она не думала о живых. О живых должны думать живые. Так что вопросу она удивилась и ответить не смогла. Зато испугалась, ощутив, как уходит время в людском мире, и спросила: –Это желаешь сделать ты? –Просто зачем ты хочешь возложить это на него? Поди и убейся! –Нельзя, — возразила Софья. — Так не выйдет. Филипп, пожалуйста… Она вложила в «пожалуйста» всю скорбь и горе, что у неё ещё оставались. Филипп молчал, глядя на неё — такую знакомую и такую чужую. Ему надо было бы вспомнить слова Игоря о том, что на основании банальной, но неоспоримой логики биологии она мертва, надо было вспомнить исчезновение из квартиры, и вечные странности, но он не вспоминал этого. Он помнил живую Софью. Ту, что пыталась скрывать от него своё смущение, которую он сам во всё впутал, которая экономила деньги, жила в квартире без ремонта и жила ли вообще? А могла. Он мог бы не выдёргивать её, не трогать. А мог бы забрать её с собою, с Кафедры, и тогда у Софьи были бы хотя бы какие-то яркие воспоминания о жизни, которую он мог бы дать ей. Но не дал. Думал, что это её выбор, что время есть, и если получится… Теперь не получалось. Всё как-то разрушилось в один миг. Так не должно было быть, ведь Софья была так молода, и всё только-только начинало срастаться в их жизни, и это нелепое расследование, которое не привело ни к чему — как он это допустил? –Ты не обязан! — предупредила Майя, угадывая его ответ. — Тебе с этим жить. –Идите обратно, — хрипло отозвался Филипп. –Я не…– Майя хотела спорить. Но что она могла сказать? Да она и согласна была в глубине души с решением Филиппа, понимая, что если это единственный шанс на свободу души Софьи, то он должен её спасти, она просто жалела его, не представляя, как он будет жить после. Ведь для него после существовало. –Идём! — рыкнул Игорь. Его лицо стало ожесточенным и мрачным. Он потянул Майю за собой, прочь, по проложенной ими же тропе. Он всё понял. Нет, не всё, конечно, что касалось Уходящего и законов посмертия, но понял, что сейчас произойдёт. Как врач по сути своей — он понимал, что это необходимо и это будет исцелением, а исцеление может подразумевать разные методы, но как человек он не хотел этого видеть. –Спасибо, — прошелестела Софья, когда они чуть скрылись, и она осталась один на один со своим убийцей. — Я бы хотела тебе всё рассказать, честно, но нельзя. Нельзя с этим будет оставаться. И время… Она взмолилась одним лишь взглядом и только сейчас заметила, как покраснели глаза Филиппа. –Всё хорошо, — заверила она. — Это правда…спасение. Уходящий не сволочь. Вернее, не до конца сволочь. Как и мы. Филипп был не согласен. Он считал себя сволочью до конца, ведь он не дал ей сказать, не стал её расспрашивать, а схватился за её слова, надеясь, что так закончится для него эта сложная история, совершенно ему непонятная, унесшая много его нервов. Он потянулся к шприцу, но Софья перехватила его руку неожиданно сильно. –Не так, — попросила она, и повела его руку к своему горлу, одновременно закрывая глаза. Странное, нехорошее чувство затопило Филиппа, упало на него как тяжесть всех песков и он покорился, перехватил её движение и уже через минуту вдавил совершенно не сопротивляющуюся Софью Ружинскую в грязь и снег. Промёрзлые, они поддавались силе, проседали под его напором. Умри, и всё закончится. Умри, и больше не будет странностей. Умри, и всё станет ясно. Вернётся на круги своя. Только умри, умри, умри! Она и не сопротивлялась. Чего это ей стоило — Филипп никогда не сможет предположить. Да он и очень постарается не предполагать. Страшно это — отнимать последние мгновения жизни, даже если от этой самой жизни одна иллюзия и осталась. –Прости…– в последний раз выдохнула Софья, и вскоре всё было кончено. Не узнает Филипп до конца и того — было ли последнее её слово реальным, или всё-таки это его подсознание захотело найти прощение? Но всё кончилось. Безжизненное слабое тело таяло — натурально таяло, теряя свои очертания в воздухе, расходилось серостью. –Я найду ответы, найду. Найду. Только жди меня. Жди моей смерти, — шептал Филипп что-то сам себе, не зная даже, получилось или нет, и реальна ли расходящаяся рябь в воздухе. Он закрыл голову руками, не замечая, что весь перемазан грязью, и коленями давно уже протёр немалую дыру в отходящей от зимней смерти земле. –Найду, найду, только жди моей смерти, — слышала она его или нет? Реально ли он произносил эти слова? Иной раз ему казалось, что он их выкрикивает, а в другой — едва ли шепчет. И сколько прошло времени прежде чем его плеча коснулись, напугали, выдернули из полусна. –Всё кончилось, да? — спросила Майя. Они стояли рядом. Майя и Игорь. Серьёзные, сочувствующие, какие-то спокойные. –Где тело? — спросил Игорь грубовато. –Её нет, — сказал Филипп. — Больше нет. –А тело? — не понял Игорь. –Растаяло, — Филипп поднял голову. Как отвратительно было солнце, свет которого усиливался в останках снежных завалов. Почему этот свет не угас? Почему остался висеть в небе, давя памятью и немым свидетельством свершённого. Майя и Игорь помолчали. Филипп мог бы предположить, что они оглядывают чёртову полянку, ищут тело, или переглядываются, но он не хотел ничего предполагать. И даже вставать не хотел. –Надо идти, — сказала Майя. — На Кафедре накопились дела. Кафедра. Точно. Была же ещё кафедра, на которой что-то от прежнего мира ещё оставалось! –Да, — согласился Филипп, и это короткое слово далось ему тяжело. –Это хотя бы помогло? — спросил Игорь. — Всё кончено? У него были и другие вопросы, но он не хотел их задавать. Боялся ответов, что последуют. Филипп прислушался к себе, к снегу, к черноте земли, к оставшемуся дневному свету. Всё это вело его к одному слову: –Помогло. И признанию: –Но не кончено. Да, не кончено. Остались вопросы, которые нельзя задавать живым о мёртвом, но Филипп уже видел посмертие, и он не был никогда тем, кто отступит. К тому же, он обещал, и обещание держало его крепче всякого азарта и амбиций — он обещал найти ответы. Хотя дались они Софье? Упокоенной навсегда, ушедшей в посмертие без боли и проклятых песков. Отпущенной Уходящим. Но не кончено, нет. Уходящий остался. И сколько ещё их будет? И Кафедра…да, надо возвращаться, возвращаться к прежней жизни, искать новых сотрудников, обучать их, проверять новости, переустановить всё неустановленное и похищенное оборудование. Много чего нужно. Но для начала нужно просто встать с этой промёрзлой, хранящей следы его преступления земли. –Надо идти, — это уже Игорь. Он ничего не понял из случившегося, кроме того, что свершено что-то непоправимое, и его собственный мир уже никогда не склеится по прежнему образу. — Надо, Филипп, холодает. –Снег обещали, — голос Майи прозвучал безжизненно, — мокрый снег, представляете? Это диковинка? Едва ли. Это классика их местности, но сейчас почему-то им это непривычно и странно. На улице такое яркое солнце и земля уже обнажает язвенную черноту земли, а где-то обещали снег. –Надо идти, — это уже Филипп. Он обратился к себе и к ним. Они кивнули. Филипп думал, что больше не сможет встать, что когда его колени оторвутся от земли, он неизменно умрёт, но нет — не случилось, он встал. И земля даже не качнулась. –Надо выпить, — Майя покачала головой, — я не думала… –И никто не думал. Надо умыться, — Игорь впервые увидел сколько налипло грязи на одежду Филиппа и на его руки, — ну или хотя бы снегом обтереться, а то нас ни одна тачка не подберёт. Даже если выйдем к шоссе. Выйдут, конечно же выйдут. И без разговоров сунут просто безумные деньги тому, кто всё же решится их подвезти. И доедут в молчании, потому что время слов кончается однажды и всегда нужно время, чтобы найти силу для новых, влить в них достаточно убеждения. И потому так ценно молчание. Оно о жизни. О том, что ещё не завершено. Оно не про незавершённые поиски Уходящего, о сути посмертия, о полях покоя и песках Забвения, нет. Оно про будущие дела, скопленные, бумажные, вынуждающие мучить кабинетную технику распечатками и сканами, про звонки и про отчётности, которым нет числа. И про кадровые вопросы тоже. Филипп не удивится когда Игорь придёт на следующий день на Кафедру с трудовой и паспортом. Они не обсудят его трудоустройства заранее, между ними не будет и намёка, просто это будет единственное, что сможет им выплыть, выбраться памятью из одного леса, который обещал красивую зиму. И Майя не удивится тоже, только кивнёт и предложит выбрать любой из освободившихся столов, к несчастью, выбор будет большой: хочешь за стол Гайи? Хорошо, она мертва и не будет возражать — добровольно отдала свою жизнь. Хочешь за стол Альцера? Тот не вынес и вернулся на родину, наплевав на обязательства. За стол Зельмана? Тот насмерть замёрз в лесу, когда его напугало возвращение Софьи. А хочешь за стол Павла? Он тоже возражать не будет — его убило побочной силой Уходящего. Ну или за стол Софьи можешь сесть — её Филипп задушил. Вернее, остаток её сущности. И то было ещё освобождением, за которое надо благодарить Уходящего! Милосердного, вопреки всем поступкам… Им предстоит ещё много дней, много молчания о пережитом, и много лжи, которую они будут плести, чтобы ненароком не выдать истины, которую и сами не поняли, тому министерству. Но ничего — обойдётся, выкрутятся. После пережитого им это сущий пустяк. А дальше только бесконечная работа в попытке докопаться до сути посмертия, подкреплённая ужасом и обещанием. И ещё тоской, от которой не будет средства, ведь живым нельзя касаться мира мёртвых, смерть как болезнь, тянется, липнет и отравляет остаток дней, даже если удастся выбраться из её паутины, и отделаться так, как они всё-таки смогли. И всё это станет их рутиной, а для Филиппа — последним смыслом жизни. Но всё это после того как они смогут подобрать слова, заново собрать в себе силу для них и доехать до города, где всё вроде привычно, а на деле — навсегда не то. Конец Спасибо за прочтение. Эта простенькая история в жанре городского фэнтези мне была нужна, чтобы выбраться из теней моей предыдущей двулогии про маару: «Тени перед чертой» и «Гильдия Теней». Дальше будет веселей: помимо приближающегося также к концу вампирского романа «Мост через вечность» в разработке у меня новый проект. С тёплым приветом, Anna Raven