Свет двух миров

Он обещал что боли больше не будет. Солгал, конечно! Теперь я это понимаю, а в ту злую минуту хотелось поверить в то, что всё закончится. Пусть я уйду, пусть умру, но всё моё существование, запертое между жизнью и не жизнью, закончится. Но боль продолжилась. Теперь Уходящий тащил меня по квартире Филиппа, тащил за волосы, так, чтобы я прикладывалась головой об каждый несчастный выступ. Тащил по знакомой уже серости. И я могла сколько угодно пытаться звать Филиппа или поднявшегося вместе с ним озадаченного Игоря, они не слышали меня. И не видели. И даже когда меня протащило волей Уходящего совсем близко – всё равно не почуяли. Они боялись, а страх застил их восприятие. Уходящий сказал, что боли больше не будет, а она осталась со мной. Она росла в моей груди, хоть и придавленная серостью теней моей же души, но она всё равно росла. Как комок, который нельзя было никак изгнать, как что-то лишнее, захватывающее все, что во мне ещё оставалось. Интересно, как я должна была умереть в этот раз? Нет, вру, мне не так уж и интересно. Не до каких-то тут интересов, когда больно. –Ты же обещал! – орала я, когда квартира Филиппа истаяла за моей спиной, но мы оказались не в подъезде, а в уже знакомом Ничто, в котором всё вроде бы было живым и вязким, похожим на кисель, а вроде бы давно уже мёртвым. – Ты же… –Обещал, – согласился Уходящий и оскалился мне. Его пустое лицо, здесь обретшее черты, едва различимые и одновременно резко проступающие, было довольным, – не надо было предавать меня, девочка! Надо было быть с нами, а не срывать нам возвращение. Месть страшна тем, что её нельзя остановить. Месть Уходящего оказалась ещё хуже от того, что имела под собой несколько слоёв: сначала он дал мне надежду и это была изощрённая пытка, потом он позволил мне понять, что я не живу, и на самом деле мертва – и это была грубая пытка, а теперь, когда я поддалась на его уговоры, он протаскивал меня с яростью и бешенством, показывая мне моё настоящее место в Ничто – и это было последней пыткой. Забвение, меня ждёт забвение. Те же зыбучие пески, что поглотили Агнешку. Мою родную, любимую Агнешку! Как знать, может быть, в этих песках не всё исчезает до конца? Может быть, мы с нею ещё встретимся? Нет, лучше не питать себя надеждой, лучше позволить Уходящему довершить свою месть и принять участь свою как должное. Слишком долго я бежала и в итоге не пришла ни к чему. Разве что к серости, которая разветвлялась передо мной, растягивалась, сужалась, и снова тянулась… –Твой новый дом! – Уходящий остановился и отпустил мою голову, но ненадолго. Не успела моя замученная шея вернуть себе хоть какую-то прежнюю подвижность, не успели руки мои её растереть, как руки Уходящего уже снова вернулись ко мне и грубо развернули мою голову, ткнули… Песок – скрипучий и противный, я опознала сразу. Не имея возможности открыть глаза, не имея возможности вздохнуть – песок сразу залепил и глаза, и рот, и нос, я чувствовала его жестокие крупинки на коже. Вот оно как… –Ты останешься здесь, – сказал Уходящий, отпуская мою голову, – они не вспомнят тебя. Никто тебя уже не вспомнит. Что ж, слышать его теперь приходилось не только через вечный посмертный шум-пелену, но и через песок, который был как будто бы живым. Мне казалось, что он сам поднимается по моему телу, словно тысячи мелких жучков бегут по мне, и я задергалась, пойманная отвращением, которое ещё знала в жизни. В той, что была до первого прихода в посмертие. То есть, в настоящей. То есть в той, где я имела всё и ничего не только не сохранила, но ничего и не приобрела. В той, где я была никем. А теперь я ухожу в Ничто и моё «никем» будет просто забыто. Молодец, Софья, честно прожила ничтожеством. А теперь изволь давиться песком! Большего тебе не осталось. –А всего-то надо было мне не мешать, надо было пойти с нами, с проводниками, что всего лишь хотели жить, – наверное, на меня уже влиял песок, потому что в словах Уходящего мне чудилось сожаление. Я хотела ответить, но песок не давал мне такой возможности. Он попадал через мой рот внутрь меня, и я чувствовала, как он во мне множится. Я хотела бы задохнуться прежде, чем он увеличится во мне и утопит меня не только снаружи, но и изнутри, но не смогла. Я уже не дышала, а значит, я уже не могла умереть. –Не бойся, в Ничто действительно нет боли…– сначала мне показалось, что я сошла с ума, раз в последние мгновения своего посмертия, придавленная песком и уходящая в него, я слышу голос Агнешки. Но она учуяла и напомнила: – песок состоит из заблудших душ. Не бойся, он не чувствует. И ты тоже не будешь. Мы будем рядом… Агнешка! Бедная моя… –Аг…– я попыталась позвать её, но песок топил меня. Уходящий, как оказалось, тоже был ещё здесь. –Что? – он даже голову мою рванул, и по глазам резануло от серости, песок посыпался с ресниц, пополз по лицу, я почувствовала затхлость, которую восприняла как благодарную свежесть. Он не нашёл во мне ничего подозрительного и снова приложил мою голову к песку. Песок, ещё мгновение назад оставивший меня, радостно пополз на свои позиции. –Я слышу тебя, слышу твои мысли, – сказала Агнешка, – не бойся. Я пришла к тебе, чтобы тебе не было страшно. Я теперь песок. И ты тоже можешь стать песком. И тебе не будет больно. Мы все – это сплетение вечности. Одно большое Ничто. Осознание того, что я изнутри наполняюсь кусочками памяти и душ тех, кто уже давно умер, меня подвело. Я всё ещё оставалась на какую-то часть человеком, а потому меня замутило, и тошнота подкатила к горлу ещё одним комком. Я забарахталась, пытаясь позвать мысленно Агнешку на помощь. –Не бойся, забвение – это быстро, – прошептала она откуда-то изнутри меня. Уходящий снова рванул меня вверх, на этот раз вглядывался долго и муторно, словно всерьёз в чём-то подозревал, а я никак не могла проморгаться. –Ты хочешь меня о чём-то попросить? – спросил он. – О прощении? –Не проси, – предупредила Агнешка, словно я без неё не могла догадаться, что с Уходящим не может быть никакого договора. – Не проси, он не сможет дать тебе жизни. А его существование ты уже познала. Уйдём в Ничто, и пусть останется как есть! –Не нравится мне не видеть как ты тонешь, – недовольно сказал Уходящий и теперь вдавил мою голову в песок иначе, не лицом, а затылком. Теперь я чуяла как жгло мой затылок, а надо мной висело лицо Уходящяего – он смотрел, не отводил взгляда, желал запомнить каждое мгновение моего истаивания и перемалывания в тот же песок, который сейчас меня топил, всё глубже и глубже утягивая меня в Ничто. –Потерпи, – уговаривал Агнешка, – скоро всё кончится… –Ты ещё можешь его обмануть! – второй голос зазвучал изнутри, отозвался в моей пульсирующей, оживающей из-за песка в каждом сантиметре голове, – ты ещё можешь! Голос Гайи я узнала. Конечно, его сложно было не узнать. А после голоса Агнешки я её появлению и не удивилась – слишком легко и слишком просто мы забыли её, она была нашим товарищем, но близка стала только на исходе, когда завертелось с Уходящим, и когда она погибла, сменив меня в посмертии, мы просто забыли её как скоты. Гайя, прости! –Здесь покой, – Гайя говорила спокойно, она не злилась, была собрана даже сейчас, – но он не тот, что тебе бы понравился. Ты ещё можешь… –Это рискованно, – вступила Агнешка, – он не отпустит её, не поведётся! Они говорили внутри меня, а я слышала их в своей голове. Мои руки и ноги отяжелели, но я чувствовала, как по коже, проедая её насквозь, роются песчинки забвения, как они меня жрут, перемалывают меня потихоньку в Ничто. А Уходящий всё смотрел на меня… –Мне нравилась твоя жизнь и твоя решимость, – сказал он вдруг. – Мне жаль, что ты подвела меня и что ты предала нас всех. Даже сейчас я отпускаю тебя в Забвение, а не на съедение тем, кто хотел тоже вернуться, но из-за вашего срыва… Он осёкся, покачал головою: –Я стал сентиментален! Я хочу запомнить как ты утонешь. –Сработает! – снова подала голос Гайя. – Он давно мог её убить, а не убил! Они бы ещё меня посвящали, честное слово! Внутри меня кипел, множась, песок, я чувствовала жжение в области желудка и немного ниже… А Уходящий всё смотрел на меня. –Он не отпустит её в мир живых! – сказала Агнешка. – Покой в Ничто… –Пусть скажет, что хочет отомстить! – предложила Гайя. – Ему понравится. Я ничего не понимала и одновременно, поскольку их мысли наполняли меня, видела образ Филиппа и чувствовала нужные слова: «дай мне убить его!». –Я больше не хочу убивать! – сказала я мысленно, обращаясь к ним обеим, подавшим голоса внутри моего посмертия. Обратиться к ним оказалось проще, чем, собственно, умереть. Даже обидно закололо от этого в носу и ещё в груди – песок, видимо, множился и там, готовый перемолоть меня до такого же песка. –Тебя должны будут убить, чтобы ты вырвалась! – это была Гайя, наверное. Сейчас, когда внутри меня зашумело от песка, я уже плохо разбирала их голоса, до меня доносились лишь отдельные крики, но я понимала. Они были во мне и щедро делились со мной знаниями и планом. Гайя настаивала на том, чтобы я выразила последнюю просьбу и попросилась в мир живых и воспользовалась законом посмертия: жизнь, отнятая человеком, не принадлежит духу. –А поскольку Уходящий дух…– втолковывала Гайя, обожавшая бюрократические и юридические тонкости, позволяющие обходить расплывчатые условия, – то ты… То ты, Софья, должна умереть. Вернее, тебя должны убить. Ты сама дух, и не может твоя жизнь принадлежать тебе. Ты мёртвая. Уходящий забрал власть над тобой, поскольку скрылся за тенью жизни, а сейчас, если меня убьют, всё закончится иначе. Я умру, миновав Уходящего, и тогда я окончательно упокоюсь. На полях вечности, а не в песках забвения, которые уже добрались до ушей. –Да кто её убьет? – возмутилась Агнешка. – Не лесник же! Возмущение Агнешки мне тоже было понятно. Оно втекало в меня с песком, в котором была растворена она – она сомневалась с том, что Уходящий поверит мне и отпустит на месть, а ещё она сомневалась в том, что план вообще можно выполнить. В самом деле, кто меня убьет в том лесу, с которого всё для нас и началось? Меня ведь выбросит туда! –А если я позабочусь об этом? – голос Зельмана был слабым. Посмертие перемололо его в забвении как в кофемолке, и песок его сознания и мыслей был совсем мелким и каким-то особенно колючим. –О чём ты думаешь в последние мгновения? – допытывался Уходящий. Он стоял надо мной, вглядывался в мои черты как в драгоценный камень, хищно выискивал пробу… Но мои последние соратники были скрыты в песке забвения от него. Они спорили отчаянно и песок смешивал их голоса и мысли внутри меня, и я не знала, на что решусь и смогу ли решиться. –Это не поможет! – Агнешка была уверена в провале. – Будет хуже, если… –Будет, – соглашалась Гайя, – но если не провал? –Это последняя возможность. Самая последняя, – подтверждал Зельман. А я открыла забитый песком рот и не без труда ответила Уходящему: –О мести. Я думаю о мести. –Решилась! – в восторге выдохнули Зельман и Гайя. Они чувствовали меня и поняли, что я готова в последний раз рискнуть и попытаться обойти своё посмертие. И это я? Человек, который вообще всегда был далёк от настоящего риска? Та, кто даже улицу в неположенном месте не переходил? –Решилась…– в ужасе прошелестела Агнешка. Как и я – она была немного трусовата. Но всё же в последние моменты посмертия она проявила отчаянную стойкость и не была вправе ждать от меня меньшего, чем от себя самой. Да, решилась. Решилась! Дальше будет или сильно хуже, или гораздо лучше. Или Ничто. –Какой мести? Мне? – поинтересовался Уходящий. Интерес его был искренним. Он даже голову мою нашёл и поднял из песка, она показалась мне необыкновенно тяжелой от того, что песок уже набрался в волосы. Но песок поглощал меня стремительно, а Уходящий пока не был готов оборвать разговор или отказаться от идеи продлить мои мучения. –Не..нет, не тебе, – я задыхалась, но скорее от того, что чувствовала песок у себя во рту, чем от реального его присутствия. –Хотя было бы неплохо! – хмыкнула Агнешка. Сарай уж сгорел, она поняла, что не оттянет и не переменит моего решения, так что оставалось последнее. Самое сложное. Оставаться убедительной. Она не знала меня до конца и не понимала, что мне это убеждение дастся легко. Я так и сама временами думала. Оставалось лишь облечь в слова. –Тихо! – зашипела Гайя, и я представила, как песчинки замирают, припадая ко мне, чтобы быть ближе, чтобы попытаться согреть в последний раз всё то, что уже никогда не будет согрето. В глазах защипало от слёз, которых не было в посмертии и от которых оставалось лишь это щипание в глазах. –А кому? – спросил Уходящий, он всё ещё держал мою голову, но на этот раз всё же переложил одну руку под затылок, а не только тянул за волосы. –Филиппу, – ответила я. Я так думала на самом деле. Нет, не то, чтобы всерьёз, конечно, нет. Но нет-нет, а всё же находило, особенно в последние дни, отчаянно-злобное, что вот если бы не он, то ко мне не подошла бы его Карина, которая умерла. И мы бы не встретились с Уходящим. И, быть может, не погибли бы Нина, не погиб бы Павел, Зельман, Гайя… Агнешка бы не ушла в Забвение. Я, в конце концов, бы не погибла! А что? Разве нельзя мне подумать о себе? Разве я заслуживала такой участи? Чем? Я не жила, да, не ценна была моя жизнь, но многие ведь не живут ценно, полагая, что жизнь людская вечная, но это же не повод убивать их?! А меня убили. Меня швырнули в посмертие, продержали там, потом выбросили. А всё из-за того, что Филипп однажды сказал как меня найти своей знакомой, в квартире которой происходило что-то странное! Нет, разумеется, если подходить к вопросу с точки зрения здравомыслия, то это я виновата. Я пошла на Кафедру, сменив профиль учёбы, я осталась там работать, я влюбилась в Филиппа, я решила ему помогать, я, почуяв неладное, не развернулась и не пошла домой, вычеркнув Филиппа из своей жизни… Всё я! Но разве ж я не заплатила за это? Как мне себя обвинить? Я потеряла самое ценное, что имела – жизнь, а потом была наказана ложью, мол, твоя жизнь продолжается, ничего не изменилось! Вот только изменилось! И теперь пески занесут моё тело. А всё Филипп! Нет, я, понятное дело – я. Но Филипп тоже! Он-то не умирает тут. Он-то вообще остаётся при всём своём, а может и в выигрыше даже – Кафедра ведь нынче только его! –Молодец, – похвалила Агнешка, – убедительно. Конечно же, убедительно. Я ведь и думаю так иногда. –Должно сработать! – шептала Гайя. – должно! Я уверена, что… –Не мельчи ему, – Зельман волновался. По его голосу даже сейчас это было слышно. Он нервничал, боясь за меня. Они все были моими близкими людьми. И все мы теперь обретали посмертие. –И что бы ты хотела сделать? – спросил Уходящий. Он держал мою голову, смотрел в мои глаза, стянутые серой пеленой, и не было в его лице никакого чувства, которое я могла бы прочесть. Что я бы хотела? Чтобы он не работал на Кафедре. Никогда. Чтобы я его не знала. Никак не знала! –Был здесь, – прошептала я. И снова не солгала. Мне бы хотелось, чёрт возьми, очень бы хотелось увидеть, как он умирает, тает в забвении, не нужный никому. Нет, не так. Он был нужен, очень нужен мне, да так, что я не думала, когда шла за ним. Но вот я здесь, меня перемалывают пески, а он не здесь. И когда меня не станет, он всё равно умрёт. И я хочу верить в то, что его тоже пропустят через себя все эти жуткие, будто бы живые песчинки. –Ты хочешь его убить? – спросил Уходящий. – Чтобы он принял это с тобой? –Не отвечай! – вклинилась Агнешка. –Ответь правду, – возразила Гайя. –Молчите обе! – призвал Зельман, и ему я была благодарна больше других в эту минуту. Это не они должны были решить, а я. Только я. В одной моей власти было слово, и пусть я не убила бы Филиппа всерьёз, слово я должна была сказать. –Смерть – это не самое страшное, – сказала я. – Я теперь это знаю. –Ты любила его, – Уходящий пересел, удобнее перехватил мою голову, взглянул в мои глаза. – Теперь ненавидишь… что ж, это интересно. –Неужели…– Агнешка боялась поверить. Да и я тоже. Сочувствие в голосе Уходящего мне явно не почудилось. Да, он был чудовищем, мерзавцем и посмертным адом, моим личным, возможно, посмертным адом. Но он сочувствовал мне! –Я мало жил, – сказал он, наконец. – Я тоже ушёл не по своей воле. Меня увели. Я любил одну женщину. На всё ради неё был готов. –Убил её? – вопрос дался мне легко, потому что я с удивлением поняла, что песок больше не копошится ни внутри меня, ни снаружи. –Отомстил, – криво усмехнулся Уходящий, и потянул меня из песка. – Я дам тебе месть. Но после ты вернёшься сюда. И мы завершим то, что начали. Спешить некуда. –Зельман! – панически выкрикнула внутри меня Гайя и я поняла, как пустею. Моя суть, с которой рука Уходящего стряхивала налипший песок, отпускала их. Я звала – Зельмана, Гайю, Агнешку, но их не было. Не было единения и оставалось надеяться на то, что их план сработает и они позволят кому-то меня убить, приведут, найдут…не знаю! Иначе будет хуже. Филиппа-то я точно не убью. Налипший песок сползал как живой. Стоило Уходящему провести рукой, и какая-то часть моего тела освобождалась от этой липкой поганой власти. Я пошевелила ногами, которые уже отвыкали от движения, даже улыбнулась. –Сейчас будет противно, – предупредил Уходящий, но его предупреждение запоздало. Песок, плодившийся у меня внутри, как-то плавно перетёк к горлу, высвобождая от себя мои лёгкие, мой желудок, мой мозг, мою печень… Меня тошнило. Мне казалось, что поганый серый песок никогда не кончится. Да, он рвался из меня, словно выбегали мелкие насекомые, но мне было не легче – горло царапало. И всё же, когда закончилось, я почувствовала, как внутри ещё осталось то самое забвение – песок плеснул во мне, как недопитый глоток вина в потерявшем интерес бокале. –Чтобы не ушла, когда выйдет срок, – объяснил Уходящий. – Не скроешься. Я и не собиралась. Опыт показал мне, что скрываться я не умею совершенно. –Я дам тебе время на месть. Отомсти ему, и всё закончится, – сказал Уходящий, и его рука коснулась моей. Он легко выдернул меня из песка, поставил на ноги, и я сама перехватила его руку, взглянула в пустое лицо. –За что? – спросила я. За что мне эта привилегия? За что мне этот шанс? Ты же не можешь не допускать мысли, что я попытаюсь извлечь из этого выгоду! Ты не можешь не знать законов своего же мира. Не может их знать Гайя, и не можешь ты их не знать! Так за что ты, так жестоко таскавший меня по посмертию и так жестоко протащивший меня к забвению, теперь даёшь мне попытку? Если меня убьют – я не вернусь к тебе. Тебе всё равно? Или ты загордился и не веришь в то, что меня могут убить? Или ты плевать хотел на то, что ещё только возможно? Или… –Я не всегда был мёртв, – просто сказал Уходящий, и мне показалось, что он просто увидел или догадался обо всех моих едва не срывающихся с губ вопросах. Я не всегда был мёртв – это посмертие сделало меня таким. Я не всегда был мёртв – было и во мне хорошее. Я не всегда был мёртв – я даю тебе шанс, последний шанс, потому что даже наказывать тебя надоело, ты не учишься и не исправляешься, ты страдаешь, а мне это скучно. Я не всегда был мёртв – есть и во мне, даже сейчас, ещё что-то… –Спасибо. Глупо благодарить того, кто тебя убил, а после издевался и вот опять едва-едва не сгубил в Забвении. Сам Уходящий был такого же мнения, потому что его пустое лицо аж искривилось от изумления. Но ни жизнь, ни смерть меня ничему не учат. И я сказала ему «спасибо», словно за придержанную дверь лифта благодарила! А дальше он всё-таки коснулся моего лица,и пустота вокруг меня лопнула, растеклась серостью, и меня повело, закружило, как уже было когда-то, только очень давно, и смутно помнилось. Я летела, летела куда-то, не зная – вверх или вниз, в какую из сторон света? Меня несло, пока я не упала лицом в талую ледяную грязь. Она мягко обволокла меня, весело плюхнув под моим телом. Кто-то знакомо выругался надо мной, кто-то завизжал, а ещё один мрачно ответствовал: –Вашу ж мать…и где же я это уже видел?