U Untold

      Была весна. Которая, двадцать третья, шестнадцатая, бессчëтная. Ему больше нравилось, когда писали: стояла весна. Потому что она не просто была, но действовала в бездействии, выпрямляла, расцвечивала, веяла — и всё это незаметно для самой себя. Меняла, не меняя, шагала, не касаясь земли стопами, как даосские мудрецы. И была так же невинна и бела.       Цвела слива. Хëнджин постеснялся отломить веточку, потому что это было слишком — так открыто выражать свои чувства. А ещё это было слишком литературно — мейхуа, река, первая любовь. И слишком кинематографично — ждать девушку с цветами сливы в руке. Он знал, что Юна сразу всё это поймёт и про себя растрогается, но почему-то именно сейчас быть таким было бы стыдно.       Они пошли вдоль реки, свернули на аллею, где продавали еду в обвешанных гирляндами фургончиках. Хëнджин ничего не говорил, он надеялся на Юну. И она действительно сделала всё сама. Так незаметно, как получалось только у неё и у весны: время само поторопило солнце, и день сам сменился прохладной мглой, сам нашёлся закоулок между фургонами, где стояла лавочка, увитая плющом, сам отыскался предлог в этот закоулок заглянуть, сами перестали проходить мимо люди, сами выбились из хвоста Юны её пряди, знавшие, как это нравится Хëнджину, сами встретились их глаза, и оба почувствовали то, что нужно было почувствовать, чтобы совершилось весеннее таинство любви.       Их губы едва успели соприкоснуться — и вдруг зубы столкнулись, Юна упёрлась ладонями в грудь Хëнджина и обернулась. За ней стояла тень, толкнувшая её и молчаливо замершая. На мгновение. Что-то блеснуло, тень отбросила её в сторону и прижалась к Хëнджину, обхватив его шею руками, так же, как секунду назад это делала девушка. Юна и Хёнджин вглядывались друг в друга в темноте, разделённые незнакомым телом.       Постепенно Хёнджин вернулся мыслями из своего весеннего таинства любви, почти свершившегося, во внешний мир. Он стал различать посторонние звуки: чужое сбивчивое дыхание, грубые голоса, доносившиеся с аллеи и искавшие кого-то, испуганный голос Юны, пытающейся отодрать тень от него.       Когда в прямоугольнике жёлтого света, как в окне, пролетели несколько мужчин, Юна выбежала из закоулка на аллею и крикнула:       — Эй! Вы не его ищите?       Конечно, они искали его, и, конечно, лучше бы не находили. Но Юна была напугана, ей мерещилось, будто преступник уже вонзил в Хёнджина нож и скорая опоздала.       В закоулок проник пучок голубого света. Сбивчивое дыхание исчезло с шеи. Хенджин подумал, что его кожа запотела, как стекло, и что дыхание наверняка оставило на ней следы. Перед его глазами чернело пятно, и в следующее мгновение оно озарилось голубым. Мальчик. Левая сторона его лица сияла, правая полнилась тенями. Один уголок губ усмехался, другой невозможно было разглядеть. Чёрные волосы в ореоле голубых искр.       На плечах не стало тяжести, голубо-черные губы двинулись, не стало ореола, волос, тени, наконец, света. Исчезли голоса.       Во вдруг наступившей тишине и темноте Юна обняла его, со всей силой вдавливая лицо в твердую грудь. Левая сторона сияла, правая полнилась, глаза были чëрные, насмешливые, губы грустные, что-то ещё, что не хотелось забывать. Сияла, полнилась, ореол, тень, какие-то слова, которые не успели проникнуть в занятую схватыванием других подробностей память. Юна обхватила его лицо и прижалась устами к устам. Этот первый поцелуй Хëнджин запомнил очень хорошо — как запоминал лучшие эпизоды из любимых произведений.

***       — Ты же не собираешься волноваться? Средний класс в провинциальном городе. Оно того не стоит — ни одной твоей нервной клетки.       Слова Юны всегда правдивы и устойчивы, как наковальня, на которой куют кружевные курильницы. Хëнджин завязывает шнурки на туфлях и облизывает отчего-то сухие губы.       Они выходят вместе, хотя для Хёнджина это слишком рано, а для Юны, уже не успевшей на первый поезд до Сеула, поздно.       — Удачного первого дня в школе, где от тебя никто ничего не ждёт. Они будут рады, если ты просто придёшь.       Хëнджин притягивает её за талию и задумчиво улыбается.       — Хорошей потоковой лекции, на которой тебя никто не будет слушать. Они будут рады уже тому, что им не включили запись десятилетней давности.       — Значит, нам обоим не стоит волноваться. Мы всего лишь практикуемся, — заключает она.       Короткий поцелуй. Да, слова Юны всегда правдивы и устойчивы.       Но эта школа будет указана как его первое место работы. Ему нужно будет проводить почти каждый день с живыми детьми, помогать им решать учебные и внеучебные проблемы. Он может сформировать в них страхи, может раскрыть их сильные стороны. Ему нужно будет читать с ними тексты, в смысле которых он сам до конца не уверен, даже если они кажутся детскими и простыми.       Хёнджин оделся настолько неофициально, насколько позволял школьный устав — коричневые хлопковые брюки, рубашка, расстегнутая на верхней пуговице — так можно было не выделяться из массы учеников, и это помогало мысленно не придавать происходящему слишком большого значения. Ну и, в конце концов, он сам до сих пор чувствовал себя учеником.       Оказалось не больно, сколько бы он этого ни ждал. Дети просто присматривались к нему, учителя радовались «молодому кадру» и «свежей струе» (Хëнджин прикусил губу, чтобы не ухмыльнуться), насколько это было возможно при совершенном равнодушии ко всему, что происходит в школе.       Здание было маленьким и полным света. Хёнджин всегда открывал окна в классе, пока позволяла погода, перед уроком писал на доске эпиграфы из классических стихотворений, внимательно выслушивал детей, что бы они ни говорили.       Он чувствовал, как всё рушится. Это чувство было похоже на тень, которая то чернеет, то тускнеет, то в полдень исчезает вовсе, но на самом деле оказывается прямо под ногами, как бездна, и вскоре вновь принимается обходить жертву со всех сторон. Может быть, Хëнджин выдумал это чувство от скуки. Может быть, он хотел, чтобы всё разрушилось. Может быть, он чувствовал что-то совершенно другое.       Дети всё хуже слушали его. Привыкнув к новому лицу и, видимо, почуяв отсутствие взрослой агрессии и непозволительную мягкость — как говорила мама Хëнджина — они стали совершенно неконтролируемыми. В классе постоянно стоял шум, к урокам почти никто не готовился. Мальчики язвили, словно пытаясь вызвать Хëнджина на бой. А он, вместо того чтобы отчитать их либо проявить презрительное равнодушие и держать удобный нейтралитет, волновался ещё больше. Волнуясь, он забывал слова, терял мысль. В глаза и вовсе старался не смотреть.       Это был настоящий страх. И Хëнджин осознал, что ничего не может с этим сделать. Каждый раз, когда он подходил к классу, Хëнджин забывал всё, что написано в методичке, все слова, которыми подбадривала его Юна, все планы, которые он составлял по ночам. Ему даже казалось, что стало появляться какое-то чувство тошноты. Было удивительно, что оно не уходило, а, наоборот, усиливалось от одного дождливого осеннего дня к другому. Может быть, потому, что Хëнджин ни за что не хотел пускать эту проблему на самотёк. Каждый вечер он с трудом возвращался домой, таща на плечах раскалывающуюся голову, но не мог заснуть, пока не удавалось проанализировать все ошибки, которые он совершил за день.       Когда сил оставалось чуть больше и голова болела не так сильно, он шёл в спортзал, потому что и о физической форме забывать было нельзя, несмотря на активную интеллектуальную жизнь.       Но в какой-то момент все разрешилось: дети не получали вспышек гнева в ответ — Хëнджин боялся думать, каким безобразным в этот момент было бы его лицо. То есть они как будто избивали лежачего — какое-то время было весело, но потом стало так скучно, что все разом успокоились. И, тихо занимаясь своими делами, совсем перестали обращать на учителя Хвана внимание.       Тишина пугала Хëнджина ещё больше. Его словно поставили на беззвучный режим, и откликались на его вопросы только несколько девочек. Они, правда, тоже ничего не читали и никак к урокам не готовились, но зато много смотрели на учителя, или в окно, зарисовывая что-то в свои тоненькие тетрадки и яркие скетчбуки.       Хëнджин пока не рассказывал об этом родителям — он надеялся, что ещё получится все исправить. А за советом обращался к воспоминаниям: мать говорила, что учитель должен быть объективен и не выделять любимчиков, что учитель обязан тщательно готовиться к каждому уроку, продумывая несколько стратегий на случай, если основной план урока не сработает — вполне может быть, ведь настроение у детей всегда разное, учитель должен эффективно задействовать каждую минуту занятия, учитель обязан задавать посильные для детей домашние задания, учитель должен держать их в тонусе, разбавляя лекционный материал интересными вопросами. Мама Хëнджина сделала блестящую преподавательскую карьеру, её обожали ученики. Начав с маленькой сельской школы, она закончила университетом Сеула. Поэтому Хëнджин не мог сомневаться в её опыте. Но, делая всё так, как она говорила, он раз за разом проваливался.       В один из октябрьских вечеров, когда Хëнджин сидел за ведомостями, намереваясь закончить их в школе, чтобы не тащить домой — из школы ничего не хотелось приносить в дом — в дверь учительской постучались. Хëнджин разрешил войти, дверь открылась в тёмный коридор — неужели уже так поздно, и охранник начал выключать на этажах свет? — из которого в кабинет, освящённый единственной лампой, горящей на столе учителя Хвана, вошёл мужчина.       Хëнджин привстал.       — Учитель Хван, можно Вас на минутку?       — Да, конечно, — и вновь сел, жестом руки приглашая мужчину присесть в кресло рядом.       — Я отец Ëн Хи, — мужчина, как бы не обратив внимания на приглашение, отодвинул кресло — колёсики крутанулись и заскрипели — и подошёл к столу вплотную, смотря на учителя сверху вниз.       Хëнджин стушевался, не зная, вставать ему или же отец Ëнхи не сел, потому что ему удобнее говорить так; но, если встать, то Хëнджин точно окажется выше, вряд ли мужчине это понравится. Хëнджин ненавидел ситуации, в которых не мог понять, какого поведения требует его собеседник. Он решил остаться сидеть, хотя это казалось и невежливым, и покорным одновременно. Отвернувшись к компьютеру, чтобы его выключить, он вспомнил, что диалог нужно как-то продолжать:       — Сон Ëн Хи, да… Она хорошая де…       — Вот, что я увидел в еë тетрадке.       На стол перед Хëнджином легла раскрытая тетрадь, на обоих страницах было нарисовано множество лиц и фигур, коряво и неумело, но очень старательно. Маниакально старательно. Но больше пугало другое: имя Хëнджина, прокрадывающееся под видом разных почерков между рисунков. И то, что корявые лица и фигуры были срисованы явно с одного и того же человека.       — Но самое интересное, — мужчина перевернул страницу, следующую, следующую, и быстро пролистал всю тетрадь. Она оказалась пустой. — Самое интересное, что это все записи Ëн Хи с Ваших занятий.       Он протянул тетрадь Хëнджину, и тому ничего не оставалось, кроме как взять её, не понимая, что конкретно он должен с ней делать. Поэтому из вежливости, надеясь, что мужчина что-то вроде этого имел в виду, пролистал тетрадку ещё раз. Он как-то резко почувствовал, что устал. Телу было сложно держать свой вес, словно ослаб его каркас. Сжав губы и склонившись ниже над тетрадкой, Хенджин подавил зевоту.       — Когда я спросил у Ëн Хи, что они делают на уроках, она сказала, что точно не помнит, — мужчина оперся на стол, задев кончиками пальцев стопку бумаг, — не помнит, Мистер Хван. Вы, наверное, разговариваете с ними на слишком сложные темы. Я так понимаю, это довольно часто происходит с профессиональными филологами, которые взялись… которые стали преподавать в школе.       Значит, он уже всё узнал о Хëнджине — где учился, на кого. А ещё то, что по пятницам он остаётся в школе допоздна.       — Я не говорю, что филологам, не получившим специальное педагогическое образование, — Хëнджин удивился, как мужчине удалось на одном дыхании выговорить такое длинное преложение. Вкладки на экране стали медленно закрываться, и он погас, — преподавать нельзя. Нет, это замечательно, когда у Вас так много знаний, хотя многие из них не применимы к жизни, но ведь все профессии хороши, да? В общем, нет, преподавайте, но постарайтесь сильно не перегружать детей.       Хëнджин всегда старался объяснять информацию очень просто. Он специально выбирал те темы, в которых лучше всего ориентировался; исключал те тексты, которые были даны в учебнике, но точно не могли быть понятны детям шестых-седьмых классов. Но, наверное, мужчина был прав, такое действительно часто происходило с филологами… Наверное, Хëнджину все-таки стоило закончить педагогический бакалавриат, а на филологию пойти уже в магистратуру.       — Я понимаю, мистер Со, — Хëнджин опустил голову. Как ему казалось, для того, чтобы проверить, хорошо ли завязаны шнурки на его ботинках.       — И, пожалуйста, следите за Ëн Хи, чтобы она занималась, — опустив голову, Хëнджин всё никак не мог поднять взгляд, но, видимо, мужчине зрительный контакт и не был нужен, потому что он продолжал говорить. — А лучше бы следить за всеми.       — Да, хорошо.       Хëнджин слегка поëрзал, колёсики кресла заскрипели.       — Мне кажется, учитель должен обращать внимание на эмоциональное состояние детей. Вы… симпатичный молодой человек, и не должны давать намёков девочкам, — Хëнджин вскинул голову и открыл рот, — они ведь впечатлительные…       — Но я не…       — Я знаю, что в Вашем возрасте заигрывать — это нормально, даже правильно, юность всë-таки, энергия, но это ведь школа. Хотя это лишь моё мнение, Вам виднее.       — Я… — Хëнджин смял брюки, — я понимаю, мистер Со.       — Учитель Хван, какую литературу Вы любите?       Хëнджин едва не ответил, что современную, но к счастью, вовремя отдернул себя. Сейчас это было ни к чему.       Он зачем-то пробежался по отцу Ëн Хи взглядом. На мужчине был старомодный темно-синий костюм, разноцветный платок мягко лежал вокруг шеи — элегантно и безвкусно. В этом городе так никто не одевался. Он был похож на старой закалки интеллигента, застрявшего в деревне.       — Мне нравится «Озëрная школа», — ответил он на выдохе.       — Прекрасно, да. Я не думал, что сейчас классике уделяют достаточное внимание.       И где в таком захолустье нашёлся такой сноб… Хëнджин вновь одëрнул себя.       — Но всё же главное — давать ребятам поучительную литературу, понимаете, учитель Хван?       — Да-да, конечно…       Отец Ëн Хи ещё долго рассказывал ему, как преподавать литературу. Он не говорил ничего нового, всё это Хенджин читал в книгах по методике преподавания словесности, но сейчас Хëнджин понял больно и, кажется, навсегда, что он не мог стать идеальным учителем. У него просто не получалось. У него уже не хватало сил. Идеальный образ продолжал ускользать от него.       Мужчина закончил, когда пришёл охранник и сказал, что школу пора закрывать.       Уходя, посетитель забыл тетрадь на столе, и Хенджин догнал его в коридоре.       — Мистер Со, Вы оставили, — сделав слабый поклон, Хëнджин передал вещь ему в руки, — и простите ещё раз, я не хотел…       Хëнджин закусил язык. Он не знал, зачем это сказал.       Когда мужчина свернул за угол и, судя по стуку каблуков, стал спускаться по лестнице, Хëнджин продолжал стоять в темноте. Ему стало мерзко от себя.       Господи, он так устал. ***       — Учитель Хван, у Вас ведь сейчас окно?       Хёнджин действительно сейчас стоял у окна, наблюдая с третьего этажа за уроком физкультуры — ему показалась забавной эта игра слов.       — Да.       — Учитель Рю попал в больницу, — Хёнджин обеспокоенно оттолкнулся от подоконника, — Вы можете его подменить?       — А класс…       — Выпускной, — учитель Со уже развернулась к двери. — Вам будут доплачивать. Вы же понимаете, для выпускников это уже чистая формальность.       Хёнджин понял, что вопросительная интонация в начале разговора была добавлена из вежливости, и молча пошёл вслед за учителем Со. Они шли так долго, хотя школа была совсем небольшой. Коридор за коридором. Хенджин раньше никогда не бывал в этом крыле.       Он не паниковал, даже не волновался и не придавал этому событию большого значения. Всё, как говорила Юна.       — Учитель Со, я отлучусь перед этим в уборную.       — Да, конечно. Вот ваш класс. 3С.       Хёнджина вырвало в унитаз всем, что Юна приготовила для него на завтрак.       Он ничего не знает о литературе. Шесть лет он изучал корейскую словесность, но не может сказать о ней ничего. Ничего важного. Ничего интересного. Ничего человеческого.       Хёнджин закатал рукава белой рубашки и открыл дверь в класс. Было душно, кабинет давно не проветривали. Ничего. Наступила тишина, ещё более тошнотворная от того, что прервала свободный хаос слов, слышимый во всём коридоре. Ничего. Хёнджин взял мел и вместо привычных поэтических эпиграфов написал на доске своё имя. Ничего, всё в порядке.       — Меня зовут Хван Хёнджин, — он подошёл к столу и подвигал листы с методическими рекомендациями, — с этого дня я несколько уроков буду заменять учителя Рю, — он посмотрел на первую парту, смуглые руки, комкающие обложку закрытого учебника, — учитель Рю попал в больницу. Как я уже говорил, меня зовут Хван Хёнджин, можете называть меня учитель Хван.       Послышался странный звук. Хёнджин поднял голову и позволил себе осознать, как эти подростки отличались от учеников средних классов, которым он преподавал уже месяц. Они носили олимпийки и кепки, яркие водолазки под школьными рубашками, все смотрели на него в упор, не смущаясь, оценивающе. Девочки ни чем не отличались от его университетских одногрупниц, в их фигурах женское почти вытеснило детскую угловатую простоту. Девочки смотрели на него смущённо — и в этом было что-то неприятное, как если бы он становился Гумбертом через один их взгляд.       Хёнджин почему-то разозлился, чего не бывало с ним очень-очень давно. Он заметил на последней парте чёрную макушку, на которую спадал мятый капюшон. Что-то вроде красного флага. Стараясь ни с кем не встречаться взглядом, он подлетел к этой последней парте у окна. Чёрные волосы закрывали лицо, мирно уложенное на руки, как на подушку. Мальчик спал. Хёнджин сам не успел подумать, что сказать, как уже процедил:       — Прошу проявить ко мне уважение и встать.       Это было плохое начало. Детям не за что пока уважать его — он и сам это понимал.       Сосед спереди толкнул парту в ножку и одновременно ударил спящего по макушке.       — Ëнбок, Ли Ëнбок, просыпайся!       Мальчик переложил голову на другую щеку, отвернувшись к окну. Кто-то опять издал странный звук. Это был смех. Хëнджин разозлился ещё больше — это было что-то неконтролируемое. Да, впервые за такое долгое время.       — Ли Ëнбок, я запрещаю…       Мальчик снова перелëг на другую щеку, капюшон слегка сполз, и большой чёрный глаз уставился на Хёнджина из-за занавески чёрных волос. По щеке, напоминающей пуховку, скользнула тень кленовых листьев. Мальчик усмехнулся одной половиной губ.       — Идите нахер.       Так не к месту. Так ни за что. Сердце истерически хохотнуло и кувыркнулось.       Глаз вновь закрылся.       Хëнджин продолжал стоять над ним, просто не зная, что делать дальше. Гнев резко сошёл на нет, и ему всего лишь было интересно, что ещё выкинет этот мальчик.       Видимо, раздражённый тем, что учитель не уходит, или просто решив изменить свои планы, или просто заскучав, Ли Ëнбок медленно выпрямился, снял рюкзак с крючка и громко поставил его на парту.       — Ли Ëнбок, пригласите ваших родителей в школу, — у Хёнджина было всего несколько формальных фраз, чтобы дать себе время запечатлеть солнечный ореол вокруг чёрных волос, то, как в упор смотрят на него глаза, пока руки собирают вещи в сумку, полуулыбку, которой не было названия, да, всего несколько фраз, и он старался использовать их все. — Такое поведение неприемлемо, вы можете не уважать меня, но уважайте своих одноклассников.       И прочее, прочее, прочее.       Мальчик закинул рюкзак за спину и пошёл к двери.       — Ли Ëнбок, Вы не можете так просто — уйти — покинуть класс —в середине…       — Да мне как-то плевать, — не оборачиваясь.       — Тогда на уроках можете больше не появляться.       — Как раз собирался, — голос, проскользнувший в щёлку до того, как дверь захлопнулась.       До конца урока оставалось двадцать минут. До следующего урока — два дня. До урока в пятницу — четыре дня. До нового понедельника — неделя. Можно было потерпеть, если он не явится в среду, и ничего, если не придёт в пятницу, но что делать, если его не будет и в понедельник?       Говорить завучу было нельзя — иначе действительно вызовут родителей. Оставалось только ждать. ***       — Ну как чувствует себя учитель Хван?       Юна открыла перед Хëнджином контейнер с готовой едой. Запахло, как в столовой.       Тень, подсвеченная солнцем, вспорхнула в памяти, но он не стал её ловить.       — Ничего, всё как всегда.       Сейчас всё внутри успокоилось, и Хëнджин не мог вспомнить, что вызвало утром такой всплеск эмоций. Двое случайно встретились во второй раз. Обстоятельства были нелепые, поведение — тоже. Что-то заскреблось при мыслях об этой нелепости.       — Мне дали класс выпускников. Буду заменять.       — Сколько?       — Месяц, наверное.       — Ничего, им тем более никакая словесность не нужна. Ешь, — Юна пододвинула контейнер.       Через два дня Ли Ëнбок снова спал на задней парте.