U Untold

***

      Хëнджин встал за кафедру, уловил в этом что-то непреодолимо профессорское — и осмотрел всё ещё не обездвиженный звонком класс. Мягкая осенняя сырость заползала в комнату через открытые окна. Казалось, что она накручивает волосы спящего мальчика на влажные веточки — и они вьются, и они подрагивают, как ивовые листья на ветру.       Хëнджин посмотрел на двенадцатую страницу учебника: «Озерная школа», чёрно-белые мёртвые картинки живой природы. Он закрыл книгу как раз под звонок к началу урока.       — Вы знаете, что до изобретения хангыля корейская поэзия записывалась в основном на ханмуне*, — никто не поднял на него глаз, все готовились скучать. — Как у вас с китайской иероглификой? *корейское название древнего китайского письменного языка       Кто-то смешливо переглянулся, но общее выражение лиц было достаточно неопределённым.       — Я вам напишу одно стихотворение — попробуем его разобрать.       Поворачиваясь к классу спиной, Хëнджин почувствовал на себе недоуменные взгляды. Видимо, они не привыкли заниматься не по учебнику. А он всё ещё не привык общаться с тридцатью разными людьми как с единым существом, сообщающим сигналы отдалённым частям своего организма и выражающим общее, неделимое мнение. Сейчас это существо недоуменно смотрело на него. Кончик мела раскрошился о доску. Хëнджину вдруг захотелось разъединить это существо на части, лучше — разорвать, вырвать у него глаза, потушить пламя, касающееся его спины.       — Да, всё верно, сегодня занимаемся не по учебнику. Существо притихло. Притаилось.       Хëнджин написал:

李奎報

«題李花»

汝與我同姓，逢春發好花。

吾顏不似舊，反得鬢霜多。

      — Какие иероглифы вам здесь знакомы?       Мальчик спал. Но если бы нет, что бы он ответил?       — Слива, — отозвалось несколько девочек.       — Хороший.       — Фамилия.       — Я.       — Замечательно, давайте попробуем перевести всё. «Пишу о сливовом цветении» — это название. А теперь смотрите, как интересно поступает Ли Гюбо. «Мы с тобой однофамильцы», — говорит он. Почему?       — Ну, его фамилия — Ли, и слива по-китайски — ли, — отозвался кто-то.       — Верно. Среди вас, кажется, тоже есть «однофамильцы» сливы — Ли Ëнбок, Ли Сонги, — Хенджин обвёл иероглиф и обернулся, — Иероглиф «слива» состоит из ключей «дерево» и «ребёнок», да? Хорошо, дальше: «ты, встречая весну, одариваешь цветами». Ну или посылаешь цветы, процветаешь…       Макушка Ли Ëнбока вздрогнула так, будто он прислушивался. Рука сжала уголок учебника.       — «Моя же голова на твою непохожа — на ней инея на висках ох как много», — Хëнджин медленно вёл мелом под иероглифами, — Или можно так: «напротив, получают мои виски инея всё больше». Конечно, иней вместо седины — довольно распространённый образ в классической поэзии, но здесь… — Хëнджин опустил глаза и покрутил мел в пальцах. — Это особенно органично, потому что… Мхм… Потому что человек уподобляется дереву — не только фамилией. Но он — особенное дерево. Не то, что расцветает белыми цветами с каждой весной, а то, что всё больше покрывается инеем, белым инеем. Мне кажется, мысли о собственной старости здесь смягчаются тем, что… старение уподобляется природному процессу, то есть человек не седеет, а покрывается инеем. Да… И, кроме того… лирический герой видит как бы своего двойника в природном мире, сливу, которая носит одинаковое с ним имя и которая не умирает, а цветет… Вы тоже любите это время года?       — Весну?       — Да-да.       Существо неловко и насмешливо пожало плечами, помычало и стихло с лягушачьей улыбкой на губах.       Хëнджин стушевался окончательно. Он не мог объяснить, что увидел в этом стихотворении. Он мог показать всем спящего мальчика, к которому через окно тянулись ветки, мог показать его, назвав Баоюем, Гэндзи, Антиноем, мог отрезать прядь его волос, хранящую в себе солнечный свет, мог рассказать о своём первом поцелуе весной. Возможно, тогда они бы поняли. Возможно, им стоило обернуться и посмотреть на того, кто спал на последней парте. Это удивительно — каким необъяснимым казалось то, что было очевидным.       Когда урок закончился, Хëнджин прошёл к последней парте и, оперевшись на неё, наклонился к потягивающемуся мальчику.       — Ли Ëнбок, как соберётесь, подойдите ко мне.       Тот усмехнулся и стал медленно застёгивать рюкзак — это, собственно, всё, что нужно было собрать. В классе никого не осталось. Он сел за первую парту прямо перед кафедрой, на боковую сторону которой облокотился Хëнджин.       — Вам совсем не интересна литература?       — Совсем, — Ëнбок принялся крутить телефон в руках.       — Вы ещё, наверное, думаете, что я Вас аттестую? Просто так? И что пока учителя Рю нет, можно… подобным образом относиться к предмету?       — Да, примерно так и думаю, — мальчик качнул головой и провёл языком по внутренней стороне щеки.       Хëнджин начал что-то искать в бумагах на кафедре. Он не знал, что.       — Может быть, Вас не устраивает… не литература, а то, как я её преподаю?       Хëнджин не заметил, как замер, ожидая ответа.       — Да мне срать, кто это преподаёт.       Этот ответ вызвал смешанные чувства: беспричинное облегчение почти сразу переросло в раздражение. Вот так, да?       — Вам совсем никакая литература не интересна?       Хëнджин следил, как один уголок губ растягивается в улыбке, как черный взгляд медленно поднимается по его штанам, рубашке, шее и улетает куда-то вверх, к потолку. Енбок вытянул губы.       — А что, все должны сидеть целыми днями дома, уткнувшись в книгу?       Этот ответ показался Хëнджину более детским, чем все, которые до этого ему давал мальчик. Намеренно детским. Ëнбок будто и не задумывался особо, насколько логично то, что он говорил. Скорее… просто хотел позлить? И почему-то Хëнджину хотелось принять этот подростковый вызов. Почему-то он мальчик укалывал именно туда, где больше всего болело.       Оказывается, болело.       — Может, у Вас с литературой связан какой-то неприятный опыт? Родители заставляли или…       — А Вы ко всем ученикам так лезете? — мальчик резко откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу. — Я просто. Не люблю. Читать. А Вы просто поставите мне пятёрку. Потому что Вы не учитель Рю, — он уставился прямо на Хëнджина, и на мгновение стало как-то жутко, — здесь Вы никто.       Хëнджин почувствовал освежающую злость, которая стала медленно развязывать ему язык. Тело двинулось к парте, за которой сидел мальчик. Вечерний ветер, проникающий через приоткрытое окно, пробирался под рубашку.       — Значит, Ли Ëнбок, Вы ошибаетесь, — он мягко положил одну ладонь на прохладную парту, другую — на спинку стула. Мальчик вскинул подбородок и не отвёл взгляд. — Если ты думаешь, что можешь смеяться надо мной…       — О, вы с ханмуна на разговорный корейский перешли.       Хëнджин усмехнулся. Это действительно было забавно. И это выдало Ëнбока: он точно слушал урок.       — Что я закрою на это глаза, — продолжил учитель уже со странноватой улыбкой, отбрасывающей тень злости. — Что я ничего не сделаю, потому что не имею здесь никакого авторитета, что нафиг тебе сдалась эта литература… Ли Ëнбок, тебе, видимо, показалось, что я очень хороший, — Хëнджин ещё немного наклонился. Ему нравилось чувствовать себя таким… немного злым.       — Никто над Вами не смеялся. Но Вы мне не нравитесь, потому что Вы неудачник и действительно очень хороший.       Глаза мальчика смотрели прямо. И не мигая. И это тоже выдало его.       — Неудачник? Ëнбок-а, да я такой же, как ты. В твоём возрасте я хулиганил, пил и…       Хëнджин облизнул нижнюю губу. Закусил её. И осознал, что он сказал. Мальчику, которого он почти не знал. Ещё удивительнее было то, как легко он это сделал. Сказал все, что долго пытался забыть, исправить, искупить. Он отступил назад и, немного потоптавшись, сел за соседнюю парту.       — Ну, так что дальше? Такой же — и что? — мальчик снова взял телефон в руки и стал что-то листать.       — Не знаю… Я напишу записку твоим родителям, вызову в школу — пусть приходят.       — Окей.       — Папка есть? Или книга в твёрдой обложке?       — Нет такого.       Хëнджин нацарапал на бумажке «Пожалуйста, приходите в школу. Учитель Хван». Открыл портфель и достал сборник классической поэзии. Он вложил записку в книгу и бросил на парту мальчику.       — А книга мне зачем? Это вы так пропаганду ведёте?       — Нет, чтобы записка не помялась, — Хëнджин пригладил волосы на затылке и, расправив рукава, застегнул манжеты. Он даже не заметил, когда закатал их. — А вообще, да, это просто предлог. Хотел дать тебе книгу.       — Окей.       Ëнбок вышел, не закрыв дверь.

***

      — Я уже второй раз срываюсь на ученике, Юна-я…       — Давай поговорим о чем-нибудь, кроме работы. Сегодня в поезде дочитала Мо Янь.       — И как оно?       — Это ты лучше скажи, как оно мне должно быть.       — Я не разбираюсь в литературе, Юна-я.       — Ага.       Они лежали на диване. Хëнджин устроил Юну между ног, обнял её и поцеловал в макушку. Сердце успокаивалось, будто его бросили после спринта в прохладную ванну. ***       Ëнбок с грохотом поставил ноги на стол и затушил сигарету об обложку книги. На стене кривлялось тёмное существо. Это были тени боксирующих парней. Смешно — в заброшенной больнице слышны только шлепки ударов и тяжёлое дыхание, хлюпающее слюнями и кровью.       Ëнбок медленно обмотал бинтом руки, встал, пнув стеклянный столик, и с размаху ударил по груше. Когда к нему кто-то подошёл, он, не оборачиваясь, ударил парня локтем в живот и подобрал упавшую сигарету.       — Ты чего?..       — Не знаю. Сорри, — он снова упал на пыльный диван, открыл книгу, согнув её левую часть в трубочку, и стал читать, зубами разматывая бинт на руке.       Сигарета дымилась над книгой, пепел падал на иероглифы, как снег.

[與黃生遊蓬山下。是日雨]

細雨蓬山下，芳菲足厭塵。

尋花衣半溼，暮日攜佳人。

      Оригиналы на ханмуне сопровождались корейским переводом, но Ëнбок им почти не пользовался: ему легко давались языки, вероятно, потому, что он был билингвом, свободно говорил и на корейском, и на английском. С детства он стал учить китайский и японский. В стихотворениях непонятны были только отдельные иероглифы — традиционные.       Было довольно скучно, как всегда. Но почему-то иероглиф «желтый» вызвал у него волнение. Huang, конечно. С господином Хваном гуляю в каких-то горах. Опять про горы, про дождь, про цветы. Ещё названия трав, но этих иероглифов он не знал.       Это чувство было сложнее, чем всё, что Ëнбок испытывал прежде. Его как будто не получалось испытать до конца. Когда он принимал его за интерес, что-то другое перекатывалось камешками на дне, когда он принимал его за раздражение, оставалось что-то иного рода, когда он закрывал его равнодушием, задыхающееся чувство тяготило всем непонятным и невысказанным.       В строчке про закат и прекрасного человека был непонятен только один иероглиф. Но без него невозможно было угадать смысл.       Всё это страшно бесило.       — Эй, Ли Ëнбок, ты чего такой довольный сидишь? С чего тебя так улыбает? — один из парней достал из-под него бутылку с водой и открутил пробку зубами.       Ëнбок повернул голову и посмотрел на себя в мутное полуразбитое зеркало. Легкая улыбка искривилась в злую ухмылку. Впервые за долгое время ему стало страшно. Как будто бы он боялся не за себя.

***

      Ли Ëнбок был везде. Теперь, когда Хëнджин стал чаще бывать в том крыле школы, где учились старшеклассники, они сталкивались каждый день. Кроме уроков. На уроках Ли Ëнбок не появлялся.       Во вторник Хëнджин шëл в класс, где должен был быть урок у миссис Со — хотел узнать, насколько всё серьёзно у учителя Рю — и заметил среди безликих и безымянных учеников чëрную макушку. Такую же чëрную, как у всех. Мальчик вдруг вынырнул прямо на него из хаоса чужих плеч. Он так быстро бежал, что не успел остановиться — только увернулся, слега задев учителя грудью. Когда Хëнджин обернулся, то увидел, что мальчик, слегка замедлившись, тоже смотрел на него, и в широкой улыбке блестели маленькие клыки. Мальчик сделал ещё шаг назад и попал в солнечный столб, ложившийся ровным прямоугольником на пол. Хëнджин видел, как большие глаза подсветились изнутри, и из черных стали медными. Отвернувшись, Ëнбок побежал дальше по коридору, постоянно поправляя спадающий с плеча рюкзак.       В среду он прошёл мимо кабинета Хëнджина на первом этаже, в котором тот вёл литературу у одного из средних классов. Хëнджин рассказывал легенду о Ли Бо, который, напившись, увидел в реке прекрасную луну, попытался достать еë и утонул, — рассказывал, а за большими оконными стëклами, появляясь в одной раме, в другой, в третьей, как в последовательных кадрах плёнки, прошёл Ëнбок. Казалось, он что-то напевал. Тело двигалось расслабленно, на открытые ключицы падал белый рефлекс от рубашки.       В четверг Хëнджин заполнял классный журнал, сидя за своим столом в учительской. Когда он был здесь один, то всегда пересаживался к столу у окна и открывал его, удерживая разлетающиеся от порыва ветра бумаги всем, чем придется: дыроколом, печатью, вазой. Но сейчас здесь была миссис Чхве, учительница физики, и Хëнджин мирился с нависающим над ним чëрным шкафом, заваленным кучей бумажек, и своим крохотным столом, который стоял прямо под этим шкафом.       Он вдруг услышал знакомый голос среди нескольких других. И почувствовал тяжёлый, горький запах. Взглянув тайком на миссис Чхве, он тихо встал и подошёл к окну. Провёл пальцем по пыльному подоконнику, прищурился солнцу. И опустил взгляд, надеясь, что ошибся.       Прямо под окном учительской, находившейся на втором этаже, стояли несколько старшеклассников. Чёрная макушка среди них, конечно, тоже была. Ëнбок стоял, засунув одну руку в карман, а другую положив на чужое плечо. Ветер раздувал его незаправленную рубашку, расстёгнутый воротник мягко припадал к шее, отстранялся, вновь возвращался к ней. Он поднял голову вверх, затянулся и прищурился солнцу.       Хëнджин отступил назад, чтобы поскорее закрыть окно, но его остановила морщинистая рука.       — Ах вы хулиганьë! Это вы чем занимаетесь, демоны?! — кряхтя, миссис Чхве потеснила Хëнджина и высунулась в окно.       Старшеклассники вздрогнули, но как-то слишком спокойно подняли головы наверх. Словно ожидали, что попадутся, или даже хотели попасться.       Ëнбок приложил ладонь ко лбу, сощурился и, наконец, заметил Хëнджина.       — О, учитель Хван, здравствуйте! Не хотите к нам? — крикнул он в ладонь, как в рупор. И улыбнулся так же, как улыбался ему тогда в коридоре. Хёнджин отступил в тень, падающую от шторы. Он почувствовал, как его собственные губы дрогнули в странном жесте.       А Ëнбок опустил голову, бросил окурок и раздавил его. Почему-то Хëнджину показалось, что он больше не улыбается.       — Ах ты бестолочь, Ли Ëнбок, — скрипнула миссис Чхве, — а ну все живо по классам! И чтобы я больше этого не видела!       Она повздыхала-поохала, наблюдая, как старшеклассники расходятся, а потом медленно повернулась к Хëнджину.       — Что с ними сделаешь? Выпускной класс — стресс, — и пошла к своему столу.       Она уже почти села на мягкое продавленное кресло, но зависла в воздухе, опираясь руками на подлокотники.       — Ой, кстати, учитель Хван, до меня дошли слухи, что у Вас с Ли Ëнбоком не ладится. Он Вас не задирает?       — Нет, — Хëнджин удивился тому, что ни на секунду не задумался. Может быть, это потому, что жаловаться ему было стыдно?       — Он мальчик агрессивный, такой… — миссис Чхве вздохнула. — Проблемный, понимаете. Но учится хорошо.       Хёнджин, возвращаясь к столу, отодвинул стул на колёсиках,       — Я думаю, он не плохой.       поэтому и сам плохо себя расслышал. Но миссис Чхве, видимо, услышала хорошо, потому что её лицо удивлённо выглянуло из-за компьютера. Она промолчала. Хёнджин опустился ниже к столу, спрятал взгляд за вдруг выпавшей прядью и продолжил писать.       В пятницу Юна, у которой в этот день не было никакой работы в университете, захотела посмотреть школу. Они остановились у главных ворот. Времени на долгие рассматривания не было, потому что старшеклассники, у которых как раз начинался первый урок, буквально сбивали их с ног. Большинство из них были выше Юны на несколько голов.       Один умудрился проскользнуть прямо между Хëнджином и Юной, когда те уже собирались попрощаться, обнявшись. И Хëнджин узнал спину мальчика — его полупустой рюкзак, болтающийся на одном плече, белую шею с завитками чëрных волос, слегка влажных, видимо, он совсем недавно помыл голову. Ëнбок быстро обернулся на Хëнджина. Но какой-то парень схватил его за шею, зажав в локте, навис, потрепал по волосам. Губы Ëнбока остались сомкнутыми. Он даже не улыбнулся.       Пройдя ещё немного, мальчик вдруг остановился, вывернулся из-под чужой длинной руки и побежал назад — к Хëнджину. Точно к нему, потому что смотрел прямо ему в глаза.       — Здравствуйте, учитель Хван! — и вдруг поклонился, Хёнджин даже слегка отступил, потому что макушка Ëнбока едва его не задела. — А это кто? Ваша жена?       Мальчик широко улыбнулся Юне, кланяясь так же быстро и уж слишком низко — чуть не до земли. Хëнджин заметил, как в поклоне мальчик закусил губу и едва сдержал смех. Почему-то у него внутри тоже что-то защекотало. Юна дëрнула его за рукав. Ах да, вопрос. Но на него не хотелось отвечать.       — И Вам доброе утро, Ли Ëнбок. Хёнджин похлопал Юну по плечу, улыбнулся ей и пошёл к школе. Мальчик пошёл рядом. Он несколько раз оглядывался на девушку, продолжая улыбаться.       — А дети есть?       Ëнбок забежал чуть вперёд, пошëл спиной, смотря на Хëнджина. Хрустнул какой-то лист под ногой. Хёнджин вдруг осознал, что наступала осень.       — Она мне не жена.       Мальчик потерял интерес. Кивнул, улыбка исчезла где-то в быстром повороте лица, — и побежал в школу.       Возникло странное чувство: Ëнбок как будто к нему присматривался. И привыкал. По-своему.