U Untold

      Море в Саншайн-кост спокойное, словно нарисованное. На небе ни облачка, в воздухе ни ветерка. Ярко-голубые волны лениво приникают к берегу.       — Ликси.       Хëнджин проводит ладонями по загорелым плечам и, слегка сжимая их, приподнимает повыше к своей груди юношу, спящего между его ног. Нежное тело вздрагивает, но оно всё ещё расслабленно и беззащитно, окутанное сном.       Они оба полностью обнажены, одеяло откинуто куда-то на пол, сверкая белизной в прямоугольнике света. Окна открыты нараспашку, но в комнате всë равно жарко, кожа плавится и сливается до неразличимости с кожей рядом — в одно горячее разомлевшее тело.       — Ëнбок-а, — Хëнджин склоняется над ушком, заводит за него золотистую прядь, а она, мягко погладив кожу, вновь выпадает, — Ëнбокк-и, Ликси, Хэнбокки, Филыкс, Филтикс, Филбокс, Ликсы-я, саншайн, саннибой, мой мальчик, нежный… я скучаю…       Он продолжает пробовать на вкус его имена. Говорят, есть бог, у которого 99 и 1 имя. Или 1000 и 1, как количество ночей, за которые Шахрезада смогла получить сердце шаха. Девяносто девять имëн известно, но одно всегда остаëтся в тайне. Тысячу имён может назвать человек, но одно будет ему недоступно. Хëнджин подозревал, что к концу жизни он наберëт Ëнбоку если не тысячу, то точно все девяносто девять прекрасных имëн. И он знал, что одно всегда будет оставаться неизвестным. Потому что его мальчика нельзя было познать до конца и раз и навсегда разгадать тайну его невечернего света. Потому что любовь к нему — это то, чему невозможно дать имя.       Хëнджин продолжает нашëптывать — уже по второму кругу — и вдруг Ëнбок хмурится. Хëнджин смотрит сверху вниз на эту складку между бровей. Она всегда появляется по утрам, потому что его мальчику больше нравится ночь.       Ликси — это было первое имя, которое уловило его пробуждающееся сознание — запрокидывает голову назад, а его золотистые волосы щекочут Хëнджину грудь. Всё лицо в веснушках, несколько есть даже у самых висков. Просто в Австралии много солнца, и они могут цвести на юноше хоть круглый год.       Карие глаза медленно фокусируются на лице Хëнджина, слипаются и снова разлипаются. И вдруг уголки губ заворачиваются в улыбку.       — Хëн, — когда Ëнбок говорит это, он немного тянет гласную, его голос становится ниже; Хëнджин закусывает губу, — болит что-нибудь?       Ëнбок сжимает его бедро и начинает массировать переднюю мышцу. Так жарко и кожа такая липкая, что неожиданный холодок от двойного кольца — такое же у Хëнджина — вызывает волну мурашек. А ещё еë вызывает это глубокое «хëн». Хван не до конца понимает, почему оно ему так нравится: просто у него никогда не было особенно близких друзей, в средней школе, когда он ещё хоть с кем-то общался, все называли друг друга по именам или кличкам, и тем более у Хëнджина никогда не было братьев. В общем-то, за всю жизнь его никто так не называл. И когда это делал Ëнбок, казалось, что они больше, чем возлюбленные. Казалось, они братья, вышли из одной утробы и всю жизнь — каждый еë день — провели вместе. Вместе росли, играли, мылись, плакали, ходили в туалет, учились, спали. И были друг другу единственной семьёй.       — Что, правда болит? — снова спрашивает Ëнбок, а Хëнджин в который раз удивляется тому, как на его лице могут уживаться друг с другом хитрая улыбка и действительно обеспокоенные глаза.       — А ты бы и рад, — Хëнджин поправляет кончиком мизинца волосы, убирая их с лица и открывая себе вид на веснушчатый, слегка вспотевший лоб.       — И поясница не болит? — Ëнбок ëрзает, надавливая спиной на мягкую плоть. Хëнджин полушутливо пытается отодвинуть его от себя.       — Вот не болит, Ëнбок-а. Я же не старик.       Юноша отворачивается и надувает одну щëку.       — Да-да, учитель. Но этой ночью я так старался.       Обоим становится почему-то так неловко от этой шутки, что они хохочут, а Хëнджин мягко шлëпает юношу по плечу.       — Ëнбок, — Ëнбок вдруг произносит собственное имя и своими огромными, круглыми глазами смотрит на Хëнджина, закинув голову.       Тот нарочно сжимает губы, показывая, что собирается молчать до последнего, и одновременно пытается не рассмеяться. Мотает головой, на его щеках лëгкий румянец. Глаза — если смотреть снизу — похожи на два полумесяца.       — Ëнбок, — повторяет юноша и смотрит на Хëнджина. Ещё раз. И ещё раз. На четвёртый раз он звонко бьёт Хвана по бедру.       Хëнджин закатывает глаза, улыбается и, наконец, размыкает пухлые губы.       — Да, Хëнджин-а? — смотрит на Ëнбока, не сговариваясь начиная с ним игру в гляделки.       Это в их доме любимая шутка, о которой они время от времени вспоминают. Она осталась ещё с тех времён, когда они впервые посмотрели вместе «Назови меня своим именем». Называть друг друга своими именами жутко неловко, и совсем не так легко, как героям в фильме. Но этот шутливый ритуал всегда что-то поднимает со дна чувственности: может быть, память о первой ночи, когда они впервые стали друг другом, может быть, память о первом поцелуе, когда не хватало дыхания, потому что целоваться было важнее, показать, что они рядом, было важнее. А, может быть, их так и звали когда-то, просто они забыли. И теперь что-то внутри, что всё ещё помнит, каждый раз откликается на звук своего настоящего имени.       Ëнбок снова начинает массировать его бëдра, иногда щипает кончиками ногтей лëгкий золотистый пушок. Они оба смотрят на свои ноги: две чуть побольше, а между ними — две поменьше и белее, потому что на Ëнбока загар всегда ложится хуже.       — Раз у тебя ничего не болит… ты сегодня пойдёшь на репетиторство, да? — мальчик пытается сделать так, чтобы голос звучал не грустно и не просяще. Но у него плохо получается.       Хëнджин тихо смеëтся, кивает ему в макушку и кладëт руки на плечи. Спускается ниже. Начинает мягко очерчивать указательным пальцем оранжевый ореол соска.       — Как у него с корейским? Это же тот, который самый проблемный? Эрик? — спрашивает Ëнбок, следя за этими кругами.       — Ничего так… мы же уже почти поставили произношение, ну, я говорил, — Ëнбок, немного сведя брови, кивает, — а сегодня начнём грамматику брать.       Телефон на тумбочке вибрирует, и Хëнджин тянется к нему. Макушка Ëнбока тянется вместе с ним, будто прилипнув к его груди.       — Уф, жарко… — жалуется юноша, но не отстраняется.       — Смотри, что пришло.       Хëнджин кладëт на плечо Ликси прохладный телефон, и тот скатывается по груди к изящному прессу. Ëнбок берет его в руки и смотрит в экран. Там фотографии выставочного зала и отдельных картин, он молча листает одну за другой. Пока юноша так занят, Хëнджин подтягивает его ещё повыше к себе и кладëт подбородок на плечо. Они смотрят в телефон вместе.       — Я бы вот эту пониже повесил, — резко став серьëзным, говорит Ëнбок.       Хëнджин медленно кивает:       — Я бы тоже, если честно.       — Так напиши организатору. Нужно прямо об этом сказать.       — Ну, у них и так сейчас много дел…       Ëнбок вздыхает, заходит в директ и начинает сам набирать сообщение. Недовольно толкается языком в щëку, как делал это ещё школьником. Хëнджин целует выпирающее место, обнимает юношу крепче и начинает гладить внутренней частью своего бедра его ногу, согнутую в колене.       — Не трись об меня, жарко ведь.       Но Хëнджин продолжает, немного сводит свои ноги, зажимая между ними Ëнбока. Наблюдает, как плоть юноши вздрагивает. А он будто случайно задевает еë, ведя ладонью по бедру и продолжая поглаживания ногой.       Ëнбок, не выдержав, хватает его под коленку. Там влажно и горячо. Притягивает еë к себе, спиной чувствуя, как Хëнджин немного твердеет и как натягиваются мышцы его ноги у паха. Касается коленной чашечки губами. Им нравится так играть, дразниться, наблюдая, как их тела реагируют друг на друга.       — Кстати, мне тоже утром написали, — вдруг вспоминает Ëнбок, — Чан сказал, что можем выпустить песню уже тридцатого.       Хëнджин округляет глаза и разворачивает лицо Ëнбока к себе.       — Правда? В один день с моей выставкой? Так мы дебютируем вместе?       Юноша кивает.       — Думаю, да. Можем даже посоревноваться, у кого будет больше людей: у тебя на выставке или у меня в подписчиках, — Ëнбок приподнимает бровь, ухмыляется, и Хëнджин вдруг думает, что в школе этой привычки у него не было; Хвану нравится — так по-взрослому и загадочно. — Но я в итоге настоял на псевдониме. Кстати, ты ведь рад, что обложкой будет твоя картина?       Хëнджин тянется к его губам, прикусывает верхнюю — его любимую. Ему нравится чувствовать еë гранëные формы.       — Рад… — проталкивает язык.       — Хëн… — Ëнбок кладëт свою ладонь между их губ; смотрит на него выжидающе, словно надеется, что Хëнджин прочтëт его мысли, — так, может, отменишь занятие?       Хëнджин угадал.       — Может, отменю…       Ëнбок отлипает от его груди. Ложится между загорелых ног на живот. На белых ягодицах, которых не коснулся загар, играет солнце — и кожа кажется бархатной. Кончик его пальца начинает скользить по влажной внутренней поверхности бедра Хëнджина. Ëнбок опять двусмысленный, опять непостижимый, он выглядит и сексуально, и трогательно одновременно: положил голову на согнутую руку и болтает в воздухе ногами, как будто сейчас не к горячей коже прикасается, а, лëжа на каком-нибудь невероятном лугу, играет с лепестками цветка. И вдруг поднимает глаза на Хëнджина.       — А ты догадался в итоге, кого я цитирую в песне? Только не говори, что нет.       Хëнджин же, толкнувшись кончиком языка в уголок губ, пристально наблюдает, как палец с каждым разом двигается всё выше по бедру. Конечно, он пропускает вопрос.       — Хëнджин-а? — Ëнбок невинно наклоняет голову.       — А… честно говоря, нет, — Хëнджин шумно выдыхает и сжимает губы. Может быть, он что-то и думал, но сейчас забыл.       Юноша отстраняется и поднимается на локтях, со вздохом доставая какую-то книгу с полки у кровати.       — Я что, зря еë на самое видное место положил? Да мы же и не так давно читали.       — А, Кузьмин…       Теперь Ëнбок ложится на спину, кладя голову на бедро Хëнджина и игнорируя его возбуждение. Открывает книгу, начинает листать страницы.       — Ага, — зажимает одну пальцами, — вот это.       — Ликси… Три раза я его видел лицом к лицу. В первый раз шел я по саду, посланный за обедом товарищам, и, чтобы сократить дорогу, путь мимо окон дворцового крыла избрал я; вдруг я услышал звуки струн и, как я был высокого роста, без труда увидел в широкое окно его: он сидел печально один, перебирая тонкими пальцами струны лиры, а белая собака лежала у ног, не ворча, и только плеск водомета мешался с музыкой. Почувствовав мой взгляд, он опустил лиру и поднял опущенное лицо. Волшебством показалась мне его красота и его молчанье в пустом покое полднем! И, крестясь, я побежал в страхе прочь от окна…       Чем дальше Ëнбок читал, тем больше успокаивался Хëнджин. Он смотрел на своего мальчика, лежащего на спине и покачивающего ногой, закинутой на другую. Смотрел на загорелое тело античной, божественной красоты, и смотрел на его трогательные, человеческие черты: шрамик под коленкой (недавно Ëнбок порезался о коралл, когда они учились сëрфить), длинноватый палец на правой ноге, веснушки, рассыпанные кое-где даже по плечам, спутанные тëмные волосы на лобке, чëрный феникс.       Хëнджин вдруг встал, спрыгнул с кровати и открыл большой шкаф, где висела их с Ëнбоком одежда. Юноша закончил читать, отбросил книгу и принялся следить за его голой спиной и руками, что-то активно разбрасывающими в шкафу.       — Я вставил первую строчку: «Три раза я его видел лицом к лицу», — юноша перевернулся на бок, чтобы было удобнее наблюдать, — конечно, это перевод и вряд ли кто-то заметит, но ты-то…       — Ëнбок-а, нечестно испытывать мой интеллект, когда… — Хëнджин сел на корточки и принялся рыться в нижнем ящике, — в общем, когда ты так себя ведëшь.       Ëнбок пожал плечами и довольно потянулся. Но его взгляд не отрывался от мышц спины, перекатывающихся под кожей, когда Хëнджин двигался. Он невольно начал напевать сочинëнную им песню. Ëнбоку было всё равно, что её исполнял не он — может быть, когда-нибудь — всё равно, что никто не узнает, кому она посвящена, всё равно, если никто не заметит, что одна из строк в ней — об Антиное, в которого влюбился простой стражник. Ведь перед ним сейчас был человек, который всë это знал — единственный из всех.       Наконец, Хëнджин повернулся к нему. В его руках был фотоаппарат — тот самый, который Ëнбок когда-то подарил.       — Ты перевëз его сюда?       — Так он же ничего не весит, — Хëнджин снова подходит к кровати. Забравшись на неë — им обоим нравится, как скрипит деревянный каркас — медленно ползëт к Ëнбоку. И, на секунду замерев, вдруг перекидывает через его талию ногу, вставая над ним на коленях. Надевает ремешок фотоаппарата на шею.       — Можно я сфотографирую? — снимает с объектива крышку.       Юноша заворожëнно смотрит на него, на его каштановые пряди, розоватые губы, на его золотистое тело, красивый рельеф рук, стройные бëдра. На плоский живот, подтянутый и гладкий, без лишних неровностей пресса, на дорожку золотистых волос, спускающихся к паху. Почти неосознанно кивает и приподнимается на локтях.       — Как мне лечь?       — Как угодно, — Хëнджин настраивает выдержку и диафрагму. Он так давно этого не делал, но руки сами всё вспоминают. Нужно на глаз определить, сколько света в кадре, чтобы выставить правильные параметры. Много света. Очень много. Ведь перед ним Ëнбок. — Как угодно, правда. Просто лежи.       — Нет, лучше скажи… — юноша опять опрокидывается на белую простыню, зачëсывает отросшие золотистые волосы назад, и они рассыпаются по хлопковой ткани, — а то будет жалко. И кадров мало осталось, столько лет…       — Осталось ещё двадцать три.       Карие глаза в чëрном окошке видоискателя расширяются и смотрят на Хëнджина.       — Ты купил новую плëнку? — спрашивает он, но ответ, кажется, уже знает.       — Нет, всё та же. Просто мне некого было фотографировать. Так что он ждал тебя. И я, — Хëнджин смущëнно крутит колечко диафрагмы.       Ëнбок перед ним весь: обнажëнный, открытый, доверившийся. Его руки немного разведены, плечи расслаблены, а на губах только начинает появляться улыбка — он постепенно осознаëт, что сказал Хëнджин. По шее катится капелька пота. Улыбка, наконец, проскальзывает и в разрез глаз. Ëнбок что-то шепчет и немного поворачивает голову, словно погружаясь в свои мысли. Хëнджин читает по губам.       И фотографирует.       И когда они проявят плëнку, два снимка — мальчик в розовых цветах и юноша в складках простыни — окажутся рядом. Между ними будет только тоненькая чëрная полоска, разделяющая и соединяющая.       Но эту фотоплëнку они проявят уже без нас.