U Untold

Ben Goldstein - I Can't Lose It All

      В такси проникал холод, хотя все окна были закрыты. Но Феликса знобило. Он не мог понять, откуда дует и почему мурашки кусают его тело, как невидимые насекомые. Что-то ползало по ногам, животу, шее.       Хëнджин мельком взглянул на него и, тронув водителя за плечо, шëпотом попросил включить обогреватель.       Когда в салоне стало совсем жарко, Хëнджин снова проверил мальчика. Но Ëнбок всё так же жался к двери, уткнувшись лбом в стекло. Его волосы были растрëпаны, как ещё час назад, до звонка из участка. На нëм была всё та же одежда — футболка и домашние штаны, только сверху накинут пуховик. Но всё это как-то безвольно висело на его худых плечах, словно за тканью не было тела — кожи, мышц, костей.       Когда Хëнджин пытался пододвинуться к нему или просто протянуть руку, Ëнбок сжимался ещё сильнее, подтягивая к себе ноги и крепче обнимая себя за плечи.       Хëнджин отвернулся к своему окну, следя за тем, как отталкивают друг друга ползущие вниз капли, и провёл по лицу рукой.       — Насчёт адвоката… — он пытался говорить как можно спокойнее, но голос всё равно иногда рвался, — я нашёл одного через Джисона. Очень опытный…       Он не знал, что ещё сказать.       Ëнбок не спрашивал, когда Хëнджин успел об этом поговорить с Джисоном и сколько ему рассказал. Не спрашивал, почему Хëнджин не посоветовался с ним. Он ничего не спрашивал. Он ничего не говорил.       Пока они жили вместе, Хëнджин предпринимал попытки хоть как-то обсудить предстоящее следствие, но он не мог долго выносить того, как Ëнбок уклоняется от этих тем, словно от ударов. На его лице застывало нечитаемое выражение, взгляд тяжелел, всë рушилось — и рушилась радость, которую они испытывали, пока просто были вдвоëм. Поэтому Хван пытался разобраться во всём сам, но адвокат пока не мог сказать ничего определëнного, потому что у них было недостаточно информации: что именно происходило на видео, когда конкретно оно было записано. И им оставалось только ждать, пока видео не покажет за Ëнбока то, что он не мог рассказать.       Хван сделал глубокий вдох и слегка наклонился вправо.       — Ëнбок-а, мы должны попробовать…       Послышался шлепок. Но Хëнджин смотрел не на свою руку, только что откинутую маленькой ладонью, а на самого мальчика. Пока тот снова не отвернулся, Хван успел поймать то выражение его лица, которое несколько дней назад висело в зеркале их ванной: сведëнные брови, сморщенный от отвращения нос, сломанная линия губ.       Хëнджин отвернулся и уставился на дорогу, пытаясь унять дрожь в пальцах и останавливая ими же странные движения собственного подбородка.       Он почувствовал, что его одежда всё ещё немного пахла шоколадом и духовкой.       Они с Ëнбоком оба были одеты так, словно предполагали забежать в участок ненадолго и сразу же вернуться домой. Но от подступающего к воспалëнным мозгам осознания того, насколько это страшно, неизбежно, невыносимо не соответствовало действительности, становилось ещё тяжелее.       Когда они зашли в отделение и уже стояли у кабинета Ли Минхо, Ëнбок замер. Его глаза забегали, иногда прикасаясь к Хëнджину. Он словно спрашивал самого себя, можно ли ему посмотреть на Хвана или нет. Но так и не посмотрел. И отклонился, когда к нему вновь — в который раз — потянулась рука.       Феликс вошёл. Ли Минхо стоял у рабочего стола, вертя в пальцах карандаш. Он посмотрел на юношу как-то иначе. Поднял тяжëлые веки, скользнул взглядом и качнул головой. Хотя Феликс не знал наверняка — он теперь видел только серый пол и свои кроссовки и больше ни на что не мог смотреть.       — Здравствуйте, Ли Феликс. Садитесь.       Минхо указал на кресло прямо перед компьютером, а сам сел за соседнее чуть поодаль.       — Этот материал был найден в агенстве. Он, как я уже говорил, связан с Вами.       Феликс мельком взглянул на двух охранников, стоящих у двери.       Минхо продолжил:       — Мы посмотрим это видео до конца, потому что необходимо Ваше подтверждение.       Феликс не мог представить, как его язык сможет подтвердить то, что он увидит. Как он вынесет то, что увидит. Но мысль о близком конце вдруг вселила в него уверенность. Он чувствовал: его сердцу оставалось немного — и оно совсем перестанет реагировать на мир. Оставалось исчерпать последние эмоции — и станет так легко, как не было никогда. Как никогда. Как будто Феликс погрузится в это никогда — и в ничто.       — Хорошо, — наконец, сказал он, — только можно… — и снова покосился на охранников, — они выйдут? Я не сбегу.       — А, да, конечно. Ребята, — Минхо махнул на них рукой. Дверь закрылась, и в кабинете стало невыносимо тихо.       Следователь щëлкнул мышкой.       В кабинете даже не было ни одного окна, из которого Феликс увидел бы свет и уловил бы хоть какой-то звук.       Всё, что он сейчас слышал, это хриплые стоны, ползущие к нему из двух чëрных колонок. Ëнбок невольно отвернулся, но Минхо постучал пальцем по столу. И юноша поднял глаза на экран.       На этом видео трёхлетней давности был, конечно, он, но Феликс несколько секунд не мог себя узнать. Костлявый — а ведь он действительно тогда почти две недели ничего не ел, — потный и задыхающийся, словно старик. Феликс хотел бы себя не узнавать.       Под ним лежало такое же полуживое тело: мальчик ещё младше него, как-то безумно и бессмысленно махавший руками, словно хватался за что-то.       Феликс закрыл лицо руками и вдавил в себя глазные яблоки, как будто пытаясь заглянуть ими внутрь памяти, найти там хоть что-то. Но он не мог вспомнить это лицо. Он не мог, потому что черты казались такими незнакомыми, словно Феликс его никогда не видел. Словно это не он воспользовался беспомощностью мальчика, чтобы спасти свою грëбаную, никому не нужную жизнь.       И Феликс не знал, что было больнее: помнить до мельчайших подробностей, как чужое лицо истекало под ним слезами и потом, или полностью забыть его и понимать, как он понимал сейчас, что ни одно живое существо не хранит память об этом ребёнке. И среди живых существ Феликс не был исключением — он забыл. Он даже не знал его имени.       Минхо снова постучал по столу.       Два голых тела содрогались на незастеленном матрасе, руки и ноги еле двигались, будто были сшиты из дешёвой и грязной ткани, набитой ватой. Какие-то копошащиеся звуки, чьё-то тяжёлое дыхание за кадром.       Но, чем дальше Феликс смотрел, тем чаще переводил взгляд на следователя Ли, который не выражал никакого интереса к происходящему на экране и заполнял что-то в бумагах.       Видео было каким-то странным.       Два тела на экране замерли, тяжело дыша, а за кадром раздался глухой стук, который словно приказывал им продолжать.       Видео было странным.       Феликс видел, как Ëнбок иногда смотрел прямо на него через объектив — через прошедшие три года.       Хотелось отвернуться от этого мутного, серого, невменяемого взгляда. Но Феликс продолжал смотреть, потому что видео, правда, было очень странным. Всё происходило совсем не так, как ему со смехом рассказывали помощники директора на следующий день после случившегося.       Точнее, ничего не происходило. Два мальчика слабо двигались и почти не касались друг друга. Они были возбуждены, но как будто не знали, что с этим делать — дрожали, кусали губы, бессильно тянули друг друга за волосы.       — Эй, парень, работай давай.       Феликс вздрогнул от этого отвратительного голоса. И Ëнбок тоже. Его плечи задрожали. За кадром кто-то два раза хлопнул в ладоши. Ëнбок как-то сломанно дëрнулся, было видно, как судорога прошла по всему его телу от спины до кончиков пальцев. Он попытался сделать то, что сказали, сделать хоть что-то — и вдруг рухнул на мальчика под ним.       Он плакал. Тот семнадцатилетний Ëнбок плакал навзрыд вместе с тем, кого он должен был истязать. Он плакал и что-то нечленораздельно, почти неслышно стонал сквозь слезы — одно и то же слово, одно и то же. Феликс не помнил, что Ëнбок тогда говорил.       Видео завершилось неожиданно: послышалось ругательство, чья-то тëмная тень нависла над мальчиками, кто-то за камерой хрипло выдохнул и нажал на кнопку.       Минхо закрыл вкладку и открыл новую — с информацией о видео.       — Теперь я задам несколько вопросов. Ли Феликс, Вы подтверждаете, что на этом видео Вы?       Феликс сжал какую-то бумажку и не отвечал. Минхо щëлкнул перед ним пальцами. Феликс чуть не мотнул головой в сторону, но как-то интуитивно почувствовал, что нужно кивнуть.       — Вы подтверждаете, что на момент записи видео Вам ещё не исполнилось восемнадцать лет?       Феликс молчал. Он знал, что должен говорить правду — и только правду — но он забыл. Забыл, какой была эта правда. Глаза не могли ни на чëм сфокусироваться. Он не мог вспомнить, знал ли когда-нибудь того Ëнбока, которого только что увидел. Кажется, знал похожего, но другого. Этого не знал. Он ничего не знал.       Минхо устало провёл ладонью по лицу и повернулся к компьютеру.       — Ну, судя по данным о видео, оно записано… так, паспорт… — Феликс услышал шорох бумаг, но в его ушах это всё отдавалось одинаковым монотонным звоном, — записано за два дня до Вашего восемнадцатилетия. Мда, — Минхо потрогал переносицу и вдруг вспылил: — Эти ребята вообще страх потеряли, даже инфу о видео не изменили. Клоуны. Да и, знаешь, эти диски просто валялись в какой-то куче на их складе.       Феликс не понимал, о чём он говорит. Просто не мог уловить смысл. Но через некоторое время сознание начало возвращаться, и мозг постепенно обрабатывал уловленные слова.       — Диски?.. — вдруг спросил он, не до конца понимая, его ли губы что-то произнесли.       — Ну да, там много таких записей, но на твоей лучше всего видно, что всё это было по принуждению, — Минхо осëкся, заметив, как Феликс непонимающе свёл брови и как-то потерянно посмотрел на свои руки, будто удивляясь им. — Сейчас потихоньку и другие жертвы начинают подтверждать, что их заставляли записывать эти видео. Хотя есть такие, по которым не скажешь, что ребят заставляли — уж больно они довольные, — он замученно выдохнул, — ладно, давай дальше. В смысле, давайте. Вы подтверждаете, что в момент записи видео находились под воздействием психотропных веществ?       Феликс кивнул. Это он точно помнил, потому что… потом не помнил ничего.       — Совершали ли над Вами дополнительные насильственные действия?       — Я… не знаю.       Перед его глазами мелькнула та тень, которая нависла над двумя телами в самом конце видео. Но на этот образ в памяти всё равно ничего не откликнулось. Он только сейчас начинал понимать, что вообще ничего не знал о той ночи, что мерзкие, тошнотворные, невыносимые ощущения, которые несло на себе его тело на протяжении трëх лет, возникли уже после того, как ему в деталях описали всё, что он сделал с тем ребёнком. И с собой. Они так радостно рассказывали ему, что он сделал с собой и в кого он превратился.       Минхо что-то записал, а потом откинулся на спинку кресла, скрипнувшую хлипким пластиком.       — Тогда на этом всё. На суде нужно будет сказать и об этом. Ну, что в агенстве записывали и хранили видео сексуального характера с несовершеннолетними лицами. Хотя, если всë-таки появятся те, кто тоже решатся свидетельствовать, то ты можешь об этом не говорить. Что ж, — и следователь Ли устало указал ладонью в сторону двери.       Феликс не двигался.       — Я… не понимаю… зачем они это хранили? Зачем… если это не компромат? Зачем? — всё свелось к этом вопросу. Все прожитые три года свелись для него к этому вопросу.       Минхо вытянул губы и сложил руки на груди.       — Ну, судя по тому, что говорят другие жертвы, когда они делали что-то невыгодное или неудобное для компании, им присылали отрывки тех видео. Иногда просто фотки. А по отдельным кускам непонятно ведь, что происходит. И вряд ли кто-то бы захотел, чтобы такое видео с ним было опубликовано, даже если там нет состава преступления. Но, честно говоря, у меня есть подозрение, что эти старые извращенцы ещё и пересматривали их иногда. Они ведь сумасшедшие. Что ж, — и Минхо снова указал на дверь. Феликс только сейчас заметил огромные синяки у него под глазами. Вот почему в начале этот взгляд показался ему таким мрачным и тяжёлым.       Феликс вышел из кабинета, забыв поклониться. Охранники, уступив ему дорогу, зашли обратно.       Он сел рядом с Хëнджином, который не отрывал от него взгляд и как будто боялся вставать со скамьи, словно уже за одно его лишнее движение их обоих могли разлучить — посадить по разным клеткам.       Они сидели в тишине.       Феликс смотрел на стену. Он всё ещё не понимал, как напрочь мог забыть, что тогда ему ещё не было восемнадцати, что он так и не притронулся к тому мальчику, что он плакал. Зато он помнил сперму и кровь, в которых тогда проснулся. И теперь он не знал, чьи они были. Ладонь, безвольно лежащая на колене, дрогнула. Кажется, его. Или Хëнджина. Чья-то.       Неизвестно, сколько бы ещё эта тишина продолжала раскалывать их, сидящих недвижно, если бы к ним не подошла девушка в форме, учтиво спрашивая, чем она может помочь. Хëнджин беззвучно замотал головой, схватил Ëнбока за руку и повёл к выходу.       У дверей он неуверенно — словно мог ранить своим взглядом — посмотрел на юношу и замер. Ëнбок не выглядел виновато, ведь Хëнджин знал, какое в таком случае у него было бы выражение. Эмоции на его лице просто были нечитаемыми. Точнее, их не было совсем.       Они одновременно остановились на крыльце. Впереди была ночь, холодный воздух и вечерние огни — мир, с которым они понятия не имели, что делать.       — Хëнджин, я… — Феликс схватился за складочку на его пальто; он чувствовал, что нужно сказать, произнести это вслух, чтобы хоть что-то понять самому, — я тогда… — он стал мять ткань, царапая еë ногтëм, — там ничего… я сам ничего не помнил после… мне сказали, что я его… что он кричал и пытался вырваться и… а на видео я тоже… плачу… и он… я совсем… совсем этого не помнил… а потом…       — Ты ведь… был под наркотиками? — Хëнджин опустил голову, над его плечом выросло облако пара. Феликс едва услышал, что он сказал. Но понял смысл и кивнул, слегка оттягивая складку пальто.       Хëнджину было понятно, что сделали с Ëнбоком. Точнее, его мозг только что проделал небольшую логическую операцию — было удивительно, что сейчас он был на такое способен — но сам Хëнджин не понимал. Не понимал, как такое могло произойти.       Семнадцатилетнему мальчику, которого привели в клуб и накачали наркотиками, внушили — сразу после потрясения, сразу после того, как он остался один — что он совершил преступление. Сломанному мальчику можно было рассказать что угодно — и вложить в его голову новые страшные воспоминания, даже если не вышло создать настоящие.       Но страшнее всего было то, что Ëнбок безоговорочно всему этому поверил. Хëнджин сжал кулаки. Охотно поверил. И продолжал верить все три года.       Сердце уже не знало, в какую часть тела биться, ему было тяжело и тесно в грудной клетке.       Ëнбок поверил. Ведь это поддерживало его ненависть к себе, огромную, невыводимую, как пятно крови, неосознанную ненависть, которой он упивался. Это позволяло ему наказывать себя — с особенным удовольствием, уничтожать того, кого он так не любил, имея на это официальное разрешение.       Хëнджин медленно приходил в себя, то есть возвращался от злости к страху. Он боялся оборачиваться. Казалось, что перед ним, если заставить тело сдвинуться с места, а с глаз сморгнуть пелену, будет не Ëнбок, а Феликс. Такой, каким Хëнджин встретил его после трёх лет разлуки. Да, Феликс пугал его. Не потому, что сделал кому-то что-то плохое.       Просто он убивал Ëнбока — вот и всё. Просто он наслаждался тем, что убивал его день за днём. И сейчас Феликс всё ещё был здесь.       Мурашки побежали по запястьям до самой груди и столпились у сердца, совершая над ним какое-то своë, только страху и боли ведомое жертвоприношение.       Всю эту неделю Хëнджин жил с Феликсом. Но он принимал его за своего мальчика, маску которого тот ему показывал. Но в какой момент Феликс появился? В какой момент Ëнбок забыл обо всём, что сказал ему Хëнджин тогда — на кровати, в слезах, в объятиях? В какой момент Ëнбок принял решение сбежать опять?       Теперь хладеющая от ужаса голова Хëнджина начинала осознавать, почему Феликс уклонялся от разговора, когда Хëнджин пытался объяснить, что его можно попробовать оправдать, почему ему не нужен был адвокат, почему он отказался сразу сообщить следователю об этом чëртовом видео. Не только потому, что Ëнбоку было больно об этом вспоминать, тем более — говорить, как думал всё это время Хëнджин, так глупо поверивший, что вернул мальчику хоть немного любви к себе.       Феликс хотел наказать Ëнбока. Ëнбок хотел наказать Феликса. До конца.       Так что в агенстве просчитались, когда подумали, что этого ребёнка можно будет шантажировать видео с несовершëнным им преступлением. Они не могли представить, что, сделав это с Ëнбоком, просто дали ему ещё одну — удобную — причину себя разрушать.       А почему ему так хотелось себя разрушать, Хëнджин теперь знал — и с этой мыслью ему как-то придётся жить. Но это потом.       Пальто взметнулось, маленькая ладонь не удержала складку, за которую цеплялась, и Феликс почти потерял равновесие. Но Хëнджин сгрëб его в своих объятиях, слегка приподнимая над землёй. Руки так сдавили грудную клетку и рёбра, что Феликс потерял не только равновесие, но и способность дышать. Его будто хотели сломать.       Разбить скорлупу. Раскрошить еë.       — Феликс, ты знаешь, что это значит? — раздался хриплый голос в воротнике его пуховика.       Он не ответил.       — Это значит, что ты не виноват.       Феликс случайно мотнул головой. Это вышло непроизвольно. Он уже хотел извиниться, интуитивно понимая, что Хëнджин может расстроиться, но не понимая, почему.       — Ты не виноват. Ни в чëм.       Феликс зажмурился.       — Ты самый лучший человек, которого я когда-либо встречал. Я люблю тебя. Любого.       И обоим вдруг захотелось верить, что это так.       И стало так.       Не выпуская Феликса из объятий, Хëнджин вызвал такси. Они забрались в него, трясясь от холода и выдыхая большие облака пара, сплетающиеся друг с другом.       Дома Хëнджин и Феликс разделись до белья и бросились на кровать.       Спрятавшись под одеялом, прижались друг к другу. С тел постепенно сходил холод. В головах на череп давил тяжëлый свинец. Тела, переплетаясь друг с другом, больше не могли пошевелиться. Но и уснуть не могли, поэтому молчали, пока в голове метались мысли, о которых хотя бы сейчас хотелось забыть.       Наконец, они совсем отогрелись, и стало как-то жарко. Только сейчас ощутив чужую ногу между своих, Феликс вдруг отпрянул. Хëнджин смотрел, как он прячет голову под одеяло, пытаясь повыше натянуть его своими дрожащими руками.       — Хëнджин-а… прости… — вдруг захрипел он, каким-то не своим голосом, — я отвратительный… мерзкий… я… даже если это не моя вина, я… грязный… они… со мной могли… прости… прости меня… — он стал отодвигаться от Хëнджина, упираясь ладонями в его грудь. Но даже для этого у мальчика сейчас было слишком мало сил — руки слабели, он не чувствовал, где его тело, а где — темнота под одеялом. Везде было одинаково жарко, везде — одинаково страшно.       Хëнджин вдруг откинул одеяло. Феликс тут же свернулся, прижимая колени к груди и пряча лицо в простыне.       Хëнджин мягко надавил на его плечо, помогая лечь на спину. Феликс легко поддался — но не раскрылся, и обнажëнное тело в темноте продолжало напоминать белый кокон.       Обхватив пальцами его лодыжки, Хëнджин осторожно распрямил ноги, покрывающиеся мурашками, отвëл от лица дрожащие руки, уложил их на простыню. Феликс отвернулся, но Хëнджин удержал его за подбородок.       Мальчик не плакал. Он отвёл глаза — и Хëнджин ничего не мог с этим сделать, никак не мог их вернуть — и, пока продолжал смотреть в потолок, лицо выравнивалось, как маска, постепенно привыкающая к его чертам. Губы изредка искривлялись с каким-то отвращением. Хëнджину захотелось сбежать. Всегда хотелось — и никогда не получалось.       — Ликси… — Хëнджин навис над ним, перекрывая вид на потолок. Феликс вздрогнул — не от действия, а от звука, странного звука какого-то имени, смутно знакомого — и случайно перевёл глаза на человека напротив. Но тут же отвернулся, зажмуриваясь.       — Феликс, посмотри на меня.       Хëнджин потëрся кончиком носа о его щëку.       — Прости меня.       Хëнджин сполз к его ногам и сел у подножья кровати. Он чувствовал, как Феликс наблюдает за ним — краешком глаза. Пока Хван был только на периферии его зрения. Центр смотрел на что-то другое.       Но то, что он сделал потом, заставило юношу вздрогнуть и подскочить. Хëнджин удержал его — сейчас это было легко — за колено. Удержал — и продолжил покрывать нежными поцелуями его ступни, их выпирающие венки, косточки на лодыжках. Дотянулся до сухожилия и тоже поцеловал его.       Феликс приподнялся на локтях. Он, кажется, понял, что Хëнджин на него не смотрит, поэтому уже с меньшим чувством стыда и страха стал наблюдать за тем, что тот делает. Его тело реагировало болезненно, казалось, что у него нет никакого права на эти поцелуи, и нужно оттолкнуть Хвана как можно скорее. Но, чем больше Хëнджин прикасался к нему, чем больше следов оставлял на нëм, чем больше себя оставлял на нëм, тем спокойнее становилось. Тело расслаблялось, словно его укутывали в тëплый мех.       Опираясь на кровать руками, но всё ещё стоя на полу, Хëнджин поднимался мягкими поцелуями по правой икре. Острые лопатки, очерченные единственным тусклым светом из окна, поднимались и опускались поочерёдно, на плечах выделялись, словно вырезанные большим резцом, напряжённые линии мышц. Так красиво.       Хëнджин остановился над коленями. И вдруг просунул ладонь под левое, а затем приподнял ногу, слегка сгибая еë. Кажется, в этом не должно было быть ничего такого, но Хëнджин коснулся того места, которое у Феликса потело быстрее всего. Почему-то на внутренней стороне коленей всегда было жарко. Если, лёжа в кровати, он хотел согреться, то клал ладони именно туда.       Поэтому теперь, когда пальцы Хëнджина оказались в этом месте, а его губы — на коленной чашечке, Феликс шумно выдохнул и, сгибая ногу, непроизвольно зажал его ладонь между икрой и бедром. Хëнджин взял его под другое колено и тоже принялся целовать.       — Не надо… — Феликс попытался дотянуться до его волос, не вставая с локтей — только на это хватало сил.       — Почему? — спросил Хëнджин между двумя поцелуями.       — Я грязный…       Хван остановился. Но Феликс не мог разглядеть его взгляд, потому что лицо было скрыто каштановыми прядями. Он видел, как Хëнджин вновь медленно опустился к колену, заметил что-то красное, блеснувшее в темноте, и язык коснулся его кожи, проходясь по коленной чашечке.       — Ты вкусный, Ликси…       И Хван вновь продолжил целовать. Губы пульсировали, Хëнджину приходилось постоянно их облизывать. Казалось, он уже перестал чувствовать на них кожу, когда заметил, что полностью забрался на кровать, навис над юношей и дошёл губами до края боксеров. Феликс тут же закрыл их ладонью.       — Прости меня, — Джин отвёл ладошку и прижал её к кровати. Провёл носом по чëрной ткани, плотно облегающей мягкую плоть.       Хëнджин был похож на пантеру — красиво изогнутым телом, тëмными волосами, сейчас почти чëрными, и глазами, поблескивающими под ресницами. И Феликс не мог оторвать взгляд. Ни от него, ни — так уж выходило — от себя.       Когда Хëнджин потянул зубами резинку, Феликс напрягся и попытался сжать ноги.       — Что ты делаешь? — Хван впервые за долгое время посмотрел прямо ему в глаза. Феликс отвернулся.       — Не смотри, ты… не надо…       — Почему?       — Там… Грязно.       — Опять?       — Тебе будет неприятно.       Ему ничего не ответили.       Феликс почувствовал, как над телом исчезло тепло, и нахмурился. Хëнджин действительно отстранился. А, когда прошло несколько секунд, юноша зажмурился, представляя, как раздаëтся шелест шагов, как хлопает дверь, как всё, что было в этой комнате, для него исчезает. Но он услышал лишь шорох. Медленно открывая глаза, Феликс одновременно приподнимался на локтях. И застыл.       Хëнджин стягивал боксеры. Пряди падали на лицо и скрывали его. Вернее, Хëнджин нарочно скрывал, и Феликс понял, что ему неловко и немного страшно. Так же, как и Феликсу. Может быть, даже страшнее. Потому что он всю жизнь прятался. Потому что он всю жизнь волновался о том, что подумают другие. Потому что он никогда и не перед кем — вот так. И Феликс это знал.       Наконец, боксëры упали на пол, и Хëнджин выпрямился. Стройное тело было напряжено.       Он просто смотрел на Феликса, ничего не делая, как будто ничего от него не ожидая. Развëл руки в стороны. Даже в темноте юноша видел, как его кожа покрывалась мурашками — от груди к животу. Ему было так холодно. Полувозбуждëнный орган постепенно стал опадать. Но Хëнджин не двигался.       И тогда в Феликсе что-то сдвинулось — навстречу к нему. Он тоже, сев, потянул вниз боксëры. Они были его — Хëнджина. И они запутались где-то в ногах, так что пришлось совершить ещё несколько движений. Феликс замельтешил, ему показалось, что вышло некрасиво. Совсем не как в фильмах.       Наконец, он уставился куда-то на складки одеяла, по сторонам от сведённых ног, и не мог поднять глаз. Ему было интересно, касался ли взгляд Хëнджина его тела — сам он уже ничего не чувствовал вдруг охладевшей кожей. Но, если Хëнджин касался, то ему наверняка было больно от того, что Феликс не смотрит в ответ. Поэтому юноша решился и поднял голову.       Они оказались друг перед другом совершенно нагими. Они были равными. Одинаковыми. Глаза уже привыкли к темноте — и два взгляда, два тела, двое так хорошо увидели друг друга, что их тут же бросило в жар.       Почему-то теперь этот момент хотелось продлить. Почему-то этот момент напоминал их первую встречу.       Мышцы на ногах Хëнджина вдруг задвигались, словно спало онемение и вместе с ним — немота.       — Тебе неприятно? — Хëнджин вновь медленно двинулся к кровати. Матрас скрипнул. — Смотреть на меня.       Ëнбок быстро замотал головой. Как двигать языком, чтобы получались слова, он всё ещё не вспомнил.       — Тогда почему мне должно быть неприятно?       Хëнджин навис над его ногами. Сухие губы провели вверх по внутренности бедра — широким мазком. А когда оказались у мягкой, нежной плоти, уже были влажными. Он продолжил там, где остановился. Провëл губами вверх, как нарочно слегка приоткрыв рот, так что иногда Ëнбоку казалось, что он плотью чувствует кончик языка, потом поцеловал головку и спустился к паховым волосам. Вдохнул запах и прикусил кожу над лобком. Ëнбок зажал рот рукой, а другую едва удерживал от того, чтобы не схватить Хëнджина за волосы.       — Красивая татуировка.       Это был маленький чëрный феникс, хвост которого путался в лобковых волосах, а крылья и голова тянулись к пупку. Хëнджин растянул его двумя пальцами, и Ëнбок случайно улыбнулся. Просто было немного щекотно.       Сдавив ладонями тазовые косточки юноши, Хëнджин стал подниматься выше, вцеловываясь в каждый миллиметр кожи. Он остановился у пупка и протолкнул туда язык, заполнив его горячей слюной, подул на лёгкий пушок над ним — и оттуда повёл мокрую дорожку по оси тела. Которую он, кажется, сам и прочерчивал. Ëнбок чувствовал в себе эту ось.       Ему вдруг тоже захотелось сделать всё это с Хëнджином. Нет, хотелось делать так медленно, чтобы одна ночь стала годом, десятью годами, сотнями лет. Чтобы вся его жизнь стала одной ночью с этим человеком. Тогда, возможно, этой ночи было бы достаточно, чтобы узнать друг о друге всё. Чтобы показать друг другу всё.       Хëнджин склонился над левым ребром и повёл губами по впадинам меж выступающих холмов. А Ëнбоку показалось, что это вода стекает по горным протокам. Стало и прохладно, и жарко одновременно.       Ëнбок чувстовал себя холстом, на котором Хëнджин рисовал. Он ничего не делал, ему можно было всего лишь быть, а Хëнджин смотрел на него с таким обожанием, с таким желанием, с такой нежностью.       Хван надавил большими пальцами на нижние мышцы его живота и стал подниматься по гладким бокам ладонями вверх, заставляя Ëнбока вытягиваться. Словно его тело было глиной, превращающейся в этих руках в высокий сосуд. И, если открыть глаза, то мир будет кружиться, как на гончарном круге.       Хëнджин замер. Ëнбок вытянулся так сильно, что кожа на выступающих ребрах, казалось, была готова порваться. С завтрашнего дня нужно учиться готовить.       Он очертил последний холм ребра, и губы сомкнулись вокруг твердого соска, пробуя новую фактуру: шершавую кожу в противовес гладкой — той, что на рëбрах и красивых бёдрах, и в противовес по-детски мягкой, покрытой лёгким пушком — на животе. Он мельком взглянул на шею юноши, которая точно будет влажной и солоноватой, потому что всё, что сейчас делал Хëнджин, Ëнбоку нравилось до закатывающихся глаз, до дрожи в коленях, до капелек пота на лбу.       Хëнджин, широко раскрыв рот, укусил правую грудь и стал медленно сводить зубы, оттягивая упругую кожу вверх. Наконец, зубы сжались вокруг закруглённого кончика соска, и к нему скользнул язык. Погладил шершавую головку.       Хëнджин посмотрел наверх: Ëнбок запрокинул голову и сжал губы. Маленькие ладони стягивали одеяло в красивые воронкообразные складки.       Внизу их члены соприкасались и болезненно пульсировали. Хëнджин поднялся выше, провёл языком по тонкой мышце — от ключицы к мягкой мочке уха. Шея действительно была влажной, как лепестки водного цветка, но почему-то оказалась не солёной, а сладкой.       Поцеловав ушко, Хëнджин отстранился и посмотрел в глаза напротив. Они глядели на него, не мигая.       — Ты невыразим, Ëнбок, — и никто из них не отвëл взгляд. — Посмотри, какой путь мы совершили, чтобы я сказал это тебе.       Он навалился на тяжело дышавшего юношу и сжал в объятиях. Ëнбок обнял его в ответ, сначала мягко, трепетно, но вдруг обвил его талию ногами. У Хëнджина сдавило грудь от неожиданности. Твёрдая плоть прижалась к другой до неразличимости. Медленно выдохнув, он приподнялся на локтях и поцеловал Ëнбока в веснушки.       — Кажется, мне пора возвращаться.       То, что Хëнджин увидел на этом лице, граничило с испугом. А потом он схватил юношу за бëдра и перевернул на живот. Ëнбок такого не ожидал и едва не растянулся на одеяле, поэтому Хëнджин поддержал его ноги и поставил на колени. А ещё слегка отодвинул собственный таз — от греха подальше.       Когда Ëнбок удивлённо оглянулся на него через плечо, он увидел лицо Хëнджина очень близко. Пухлые красивые губы упали на плечо юноши и стали двигаться поцелуями вниз, к острой лопатке. Держать голову было неудобно, но Ëнбок не мог перестать смотреть. Каштановая макушка замерла между лопаток, и Ëнбок, наконец отвернувшись и закидывая голову, нарочно свёл их, чтобы образовалась складка, в которую Хëнджин проник языком. Ладони крепко опирались на бока Ëнбока, почти вдавливая его в кровать. Казалось, поза Хëнджина была не очень удобной, и он прикладывал усилия, чтобы держаться на весу и — не прикоснуться кожей к коже. Между их корпусами и бëдрами сохранялось небольшое расстояние.       Слабость в руках стала почти невыносимой. В талии, сдавливаемой руками, скопилась тяжесть — и Ëнбок упал на локти. Кожа спины на мгновение перестала ощущать горячие губы. Он почти непроизвольно выгнулся в пояснице, но затем — вполне осознанно — двинулся назад. Хëнджин застонал, тут же прижался к нему и укусил в плечо.       — Ли Ëнбок…       Теперь его большие ладони упирались в матрас рядом с ладонями Ëнбока, его грудь и твердый — словно кожа, натянутая на барабан, — живот лежали на влажной спине. Орган упирался в последний позвонок и оказывался между ягодиц.       Оставаясь в таком положении какое-то время, они вслушивались в сбивчивое дыхание друг друга. И каждый пытался подстроиться под другого, чтобы дышать в унисон.       Вдруг Хëнджин отделился от него — так небо отделялось от земли — и поднялся, стоя на коленях. Ëнбок не двигался, поэтому хорошо слышал, как Хëнджин зачесал назад волосы, наверняка влажные. Он мог только представлять, как сейчас выглядело это лицо — опухшие красные губы, чëрные глаза, мог только вообразить, как вздымалась его грудь, как расслаблялись мышцы на руках.       Длинные пальцы прикоснулись к Ëнбоку где-то между лопатками и продолжили то, что не закончили губы: мягко заскользили по позвоночнику, надавили на мышцы, остановились в районе поясницы.       — Красивый…       Это было непередаваемое и незнакомое чувство: Ëнбок словно исследовал самого себя другими глазами — его глазами. И то, что он открывал, ему нравилось. Потому что тело отзывалось на Хëнджина так, как надо: идеально молниеносно, жар из любой точки передавался в колотящееся сердце, а потом, спадая вниз, скручивался внутри живота.       Ëнбок слышал, как Хëнджин сел сзади, в его ногах, и не понимал, зачем.       Но его вдруг будто окатило ледяной водой. Потому что чужие ладони резко раздвинули ягодицы, что-то узкое и горячее скользнуло между ними.       Ëнбок кожей узнал мягкие губы. Он дëрнулся, забрыкался, и Хëнджин остановился.       Мальчик сложился в складку, падая животом на колени. Шумно выдохнул во влажную ткань простыни.       — Хëнджин… я… — он не знал, как это сказать. И Хëнджин ему не помогал, не издавал ни звука. — Давай… я помоюсь… чëрт.       У него почти выступили слëзы от стыда.       — А что, ты грязный? — Хëнджин начал поглаживать его спину, и Ëнбок чувствовал, как против своей воли немного успокаивается.       — Умф… — юноша уже ничего не понимал. Хëнджин сказал это таким удивленным тоном, что Ëнбоку и самому вдруг показалось безосновательным то, о чëм он думал.       — Ты ведь мылся сегодня вечером. И я тоже. Хочешь, помоемся вместе?       — Нет, я… просто… блять, Хван Хëнджин, ты не понимаешь, что мне нужно помыться там?! И… волосы… там… — Ëнбок ещё сильнее вжал лицо в одеяло, надеясь, что его слов будет почти не слышно. — В общем, давай не сегодня…       Хëнджин навалился на него всем телом, и Ëнбок почувствовал его возбуждение.       — Тогда… Мне тоже нужно будет побриться? Там.       Ëнбок посмотрел на него через плечо и нахмурился.       — А тебе зачем?       — А что, ты у нас один чистенький и готовый должен быть?       — Но тебе не нужно, ты и так… — и вдруг Ëнбок понял, что имел в виду Хëнджин. Понял, когда посмотрел на Хвана ровно тем же взглядом, каким тот смотрел на него, — мне нравишься.       — Ты мне тоже, — Хëнджин тихо засмеялся, хотя Ëнбок почувствовал, как его пресс и орган напряглись, а руки усилили объятия, — и таким — ещё больше.       Хван отстранился, подполз к стене и сел, облокотившись на неë. Потом о чëм-то подумал, взял подушку, подложил под спину и немного спустился вниз. Ëнбок затаил дыхание.       — Так будет удобнее.       И, кажется, дыхание уже было не восстановить. Он не двигался с места. Тело вновь стало остывать — вновь появилась холодящая кожу неловкость.       Хëнджин улыбнулся, посмотрел прямо на него и тронул свою губу, сдирая кожу.       Ëнбок опустил глаза и пополз к нему.       Он остановился, когда их ладони, лежащие на одеяле, соприкоснулись. Хëнджин поцеловал его в нос.       — Развернись, — положил руки ему на бëдра, слегка надавливая и отводя их в сторону, — Ликси.       А Ликси боднул макушкой его грудь, почувствовал, как на его затылок лёг чужой подбородок. И он был уверен, что Хëнджин улыбается.       Затем юноша неловко повернулся, расставляя колени и руки по обеим сторонам от ног Хвана. Его лицо оказалось почти над возбуждëнной плотью. Длинные пальцы вновь раздвинули ягодицы. Несколько секунд Ëнбок ощущал лишь холод.       А Хëнджин смотрел на узкий проход, в эту сжавшуюся розоватость, постепенно переходящую в темноту. На самой кромке он заметил коричневое пятнышко, непохожее на родинку.       Ëнбок заëрзал и уже хотел обернуться, как обдало горячим дыханием — прямо там. Язык заскользил по впадине и проник в дырочку. Эту мягкость и влажность языка нельзя было сравнить ни с чем, она гибко и настойчиво толкалась внутрь.       Ëнбок выгнулся, случайно сжался там и поддался назад. Хëнджин ещё сильнее смял пальцами ягодицы и увеличил темп. Он не совсем понимал, как правильно нужно двигаться, хотя немного читал о самом процессе в интернете — поэтому просто следил за реакциями Ëнбока: как его колени, касающиеся бёдер Хенджина, дрожат, как тело толкается навстречу языку, и как с губ срываются звуки, которые не получается прикусить, спрятать между губами, хоть как-то сдержать.       Хëнджин положил ладонь на впалый живот и уже хотел коснуться Ëнбока, как тот выгнулся до предела, а запястье Хëнджина и его колени обожгло жидкое и теплое. Оно стало медленно стекать на одеяло.       Ëнбок обмяк. Упал лицом в простынь между ног Хëнджина. Тот сморщился, потому что грудь юноши немного придавила его твёрдую плоть, но не посмел пошевелиться.       Пальцы Ëнбока продолжали комкать одеяло, словно он ещё был в том моменте и повторял ритм. Тело слегка содрогалось.       Хëнджин привстал, потянулся к его волосам, повернул подбородок к себе и долго смотрел на его профиль: как светлые взмокшие пряди рисуют узоры на щеках, как со лба стекает пот, влажные губы не могут сомкнуться от тяжёлого дыхания, а расфокусированный взгляд бесцельно блуждает по складкам ткани.       Наконец, Ëнбок сморгнул и вдруг посмотрел на Хëнджина одним чёрным глазом. Это выглядело забавно.       Хван поднял его за талию и посадил к себе на колени, прижался членом и грудью к спине.       — Ëнбок-а, — уткнулся носом в плечо. Юноша, не особенно соображая, потянулся рукой к его волосам и стал перебирать пряди, — хочешь… продолжить?       Тот кивнул.       — Тогда… решим, как? — Хëнджин, кажется, проглотил последний слог. Пальцы на его волосах прекратили свои мягкие движения. Ëнбок, наконец, понял, что Хван имел в виду. — Давай честно скажем, как хотим, ну, именно сейчас, на раз, два, три.       — Хорошо.       — Давай.       Они медленно произнесли вместе:       — Раз, два, три.       — Тебя.       — Меня.       И улыбнулись одновременно.       Ëнбок привстал, слез с твëрдых бëдер и развернулся к Хëнджину лицом. Тот заерзал.       Плоский живот Хвана тяжело вздымался, соски потемнели, на широких плечах блестела влага. Ëнбок посмотрел на губы, которые только что… И покраснел, заметив, что они более припухшие, чем обычно, по краям образовались покраснения, и их наверняка жгло, а цвет из розового превратился в ярко-бордовый. Такими он эти губы никогда не видел.       Привстав, Ëнбок сел между ног Хëнджина и медленно раздвинул длинные, твëрдые бëдра красивой формы. Провëл кончиками пальцев по широкой натянутой мышце. Кожа была горячая и, чем ближе к паху, тем влажнее. Потянулся к пухлым губам, а другой рукой в наволочке на подушке нащупал полоску презервативов.       — Помнишь, как с ключами от крыши? — Ëнбок оторвался от губ и посмотрел в смеющиеся глаза Хëнджина. — Лучше не спрашивать, откуда я знаю, что они здесь.       Хëнджин продолжил улыбаться, но густо покраснел.       Юноша открыл упаковку и вылил на пальцы немного смазки.       — Не знаю, этого ведь должно хватить? — Ëнбок посмотрел на свою ладонь.       — Если что, можно будет взять смазку. Она…       — В коробке с белилами.       Они не могли перестать улыбаться. Говорить вот так — обнажëнными, прижатыми друг к другу, искренне и открыто — это ощущалось так естественно. Но сердце билось невероятно быстро, словно на их глазах происходило чудо.       Ëнбок выгнулся и завёл руку.       Хëнджин поддерживал его равновесие, сжав бедра.       Рядом с рукой юноши на ягодицы легла горячая ладонь, и длинные пальцы отодвинули одну часть, помогая ему проникнуть внутрь. Ëнбок растягивал себя медленно, пока Хëнджин наблюдал, как возбуждение постепенно возвращается к юноше. Он даже здесь был красивым. Невыносимо.       Но на лице всё не появлялось выражение удовольствия. Оно было, скорее, напряжено, как и всё тело.       Хëнджин резко дёрнул его за локоть на себя, от чего Ëнбок упал на его грудь и вынул пальцы, уперевшись сжатыми кулачками в одеяло по сторонам от Хëнджина.       А тот без предупреждения толкнулся в расширившийся проход своими двумя пальцами, слегка надавил вверх и влево, потом куда-то правее, и Ëнбок от неожиданности застонал, впившись зубами в его предплечье. Почувствовал привкус крови.       И услышал, как голос у самого уха растягивает по слогам:       — Хэй, Фи-илыкс, — Хëнджин приподнял его, держа за затылок, как ребёнка, притянул светлую макушку ближе к своей шее. — Не кусайся так сильно.       Так его никто и никогда не называл. Это было немного похоже на австралийский акцент, который он слышал в детстве. Это было немного похоже на то имя, с которым он жил три года. Но одновременно с тем это было что-то другое. И оно ему нравилось.       Ëнбок по-щенячьи положил на плечо Хëнджина свой подбородок и, наконец, обмяк. Руки болтались, едва касаясь одеяла. Хëнджин поддерживал его за бок, не давая упасть, и продолжал мягко разрабатывать дырочку пальцами.       Губы Ëнбока почти касались его уха. Дыхание было спокойным. Оно выдавало, как его мальчик сосредоточен на ощущениях, которые, видимо, становились всё более приятными. И у самого Хëнджина тянуло внизу живота, когда вспышками приходило осознание, что это были за ощущения. Его пальцев внутри этого тела. Его движений внутри Ëнбока. Его внутри него.       Когда три пальца спокойно вошли внутрь, Хëнджин слегка шлëпнул юношу по бедру. Тот лениво очнулся, улыбаясь.       — Наденешь пока?       Ëнбок кивнул и, не убирая подбородок с плеча, не глядя, нашëл в складках одеяла прохладную скользкую упаковку и достал презерватив.       Движения внутри прекратились.       Ëнбок вслепую пополз пальцами по твëрдому прессу, коснулся волос и задел ладонью влажную плоть. Хëнджин спрятал лицо в его шею, шумно выдохнул. Это почему-то напомнило Ëнбоку о том, как сам он много лет назад спрятался от каких-то очередных хулиганов — спрятался, обняв шею незнакомого парня в тесном закоулке.       Он почувствовал, как Хëнджин улыбнулся.       Глаза Ëнбока округлились, и даже рука, натягивающая презерватив, остановилась на полпути.       — Хëн.       — М?       — О чем ты сейчас подумал?       Хëнджин положил руку на его затылок и поцеловал в шею, за ушком, слизывая капельки пота.       — О том, как мы впервые встретились.       Другой рукой он накрыл ладонь Ëнбока своей и помог закончить начатое.       — Ëнбок-а… Назови меня так ещё раз.       — Что?       Хëнджин сжал его ладонь, помогая ему обхватить размер полностью, и юноша почувствовал, как плоть увеличивается, начиная пульсировать.       — Хён.       Хëнджин толкнул его в грудь и повалил на спину. Над вспенившимся одеялом поднялся запах — их запах.       Он уже хотел помочь юноше перевернуться, но тот напрягся и не дал сдвинуть с места своë тело.       — В такой позе может быть больнее.       Ëнбок улыбнулся и обвил его корпус ногами:       — Хочу так.       — Скажешь, если…       — Скажу.       — Тогда я…       — Ага.       И они вновь засмеялись.       Хëнджин поднял ноги Ëнбока выше по своему туловищу, не решаясь положить их себе на плечи — была опасность ему что-то потянуть.       Потерся головкой между упругостью ягодиц, и она легко вошла. Хëнджин без стеснения смотрел, как член входит всё глубже. Его это так завораживало, что он не видел, что Ëнбок приподнялся на локтях и тоже наблюдает. Юноша вдруг нахмурился.       — Стой.       Он слегка отполз назад, и этого оказалось достаточно, чтобы Хëнджин вышел. И не успел остановить руку, снявшую презерватив и отбросившую его куда-то на пол.       Пока Хëнджин сидел в недоумении, Ëнбок снова подполз на спине к нему, обхватил ногами покрепче и потерся ягодицами о головку.       Когда от Хвана не поступило никаких признаков жизни, юноша ещё раз, но грубее, толкнулся к твёрдой плоти.       — Ëнбок-а… — Хëнджин отмер и коснулся ладонью веснушчатой щеки. Глаза скрылись под каштановыми прядями. — У меня так в первый раз.       — Понятное дело, — и поцеловал мягкую ладонь.       Хëнджин вновь продолжил проникать в тело, раскрывающееся ему так доверительно, так спокойно. Но теперь он чувствовал всё в несколько раз острее. Он вообще не был уверен, что это безопасно для сердца — испытывать такие сильные эмоции.       Стенки были гладкие и, несмотря на подготовку, внутри всё равно оказалось узко. Чем дальше он проникал, тем сильнее Ëнбок его сдавливал. Интимнее прикосновения нельзя было представить. Ему даже двигаться не хотелось — остаться бы так, чувствуя друг друга настолько близко, настолько близкими. Ещё немного — и ощущение своего тела ушло бы совсем, так что нельзя было бы различить, где плоть одного, а где — тело другого.       Ëнбок тоже вглядывался в это внутренними ощущениями и тоже медлил, покусывая губы.       Они не смотрели друг на друга, потому что, кажется, видели и так — точнее, вовсе не обязательно было видеть, когда они чувствовали друг друга настолько отчётливо.       Хëнджин слегка повернул голову, и их взгляды случайно встретились.       Хван толкнулся, скорее даже, непроизвольно дёрнулся, увидев перед собой это покрасневшее, влажное, усыпанное веснушками и капельками пота лицо. Ëнбок издал стон, не отрывая от Хëнджина глаз. Исчезали последние остатки смущения.       Юноша притянул к себе Хëнджина и впился в его губы, начиная задавать их ритм, улыбаясь сквозь влажное столкновение языков тому, как Хëнджин увеличивает темп и становится всё грубее, всё менее похожим на самого себя. Точнее, на того себя, которого он хотел показать другим.       С силой оторвавшись от губ Ëнбока, Хван внимательно посмотрел на его красивое лицо. Но на нëм будто чего-то не хватало: с губ срывались выдохи, но не более.       Он незаметно сменил угол и толкнулся чуть влево.       — Ах!       Ëнбок раскрыл глаза, в испуге стал хватать ртом воздух, которого его, казалось, лишили вдруг и навсегда. Хëнджин толкнулся ещё раз, наклонился и сцепился с ним чуть ли не зубами, полностью накрыл губы своими, стал лизать онемевший язык, приводя его в чувства. Но так он лишил Ëнбока всякого кислорода. Тот попробовал увернуться, вдохнуть хоть немного, стал царапать влажную спину.       И ему стало ещё страшнее. От того, как паника в бешеном темпе перерастала в невыносимое удовольствие. Словно он висел над пропастью, шаг — и смерть, но Хëнджин удерживал его, и позволял ему любоваться — бездной. Он знал, что Феликс это любит.       Темп, который набрал Хëнджин, был почти предельным, глаза ослепли от слëз, внутри Ëнбока было так приятно, что хотелось уйти из жизни прямо сейчас, потому что лучше всё равно уже ничего не могло быть.       И, хотя глаза иногда сами закрывались — от того, что зрачки закатывались назад — Ëнбок старался держать их открытыми, чтобы видеть лицо Хëнджина, нависшее над ним: его прикрытые веки дрожали, между бровей пролегла складка, зубы терзали мягкую кожу губ, по волосам стекал пот. Когда он открывал глаза, и их взгляды встречались, они целовались — невпопад, мимо губ, кусаясь, просто чтобы чувствовать, что и здесь они слиты, что и здесь они заполняют друг друга.       Хëнджин ошибался, думая, что тот первый момент, когда он вошёл в Ëнбока, был моментом полного соединения и что ему не требовалось большего. Потому что сейчас было ещё фантастичнее. Хëнджин больше не чувствовал между ними границ — ни кожи, ни воздуха, ни тени, ни света — как будто у них было одно тело на двоих, одно дыхание, один ритм, один пот, одна температура. Ëнбок низко стонал, совсем не сдерживаясь, он сам почти рычал, всё это мешалось со звуками шлепков — и возбуждало ещё сильнее. Хотелось толкнуться так сильно, чтобы остаться в нём навсегда. Перед глазами была темнота, а ещё внутри, и снаружи, и они сплелись в одно влажное существо — четырёхногое, четырëхрукое. И стали одной плотью.       Он думал, что сможет оттянуть конец, что сможет взять размеренный темп, но внизу продолжала скапливаться пульсирующая кровь, мышцы напрягались до боли, и Ëнбок царапал свой живот, как будто пытаясь нащупать Хëнджина внутри и одновременно унять боль удовольствия, заполняющую его.       Хëнджин схватил его под колени и перебросил ноги себе на плечи. И толкнулся в Ëнбока так, что тот сложился пополам, а красные колени почти достали до одеяла по обеим сторонам от его головы.       — Ликси… Ëнбок-ааа…       Ëнбок обвил его шею двумя руками и поцеловал. С последним толчком они вжались друг в друга, натянутые мышцы ног пронзила острая боль. Хëнджин проглотил последний стон Ëнбока, чувствуя натянутым до предела животом, как запульсировала, излилась и обмякла его плоть. И кончил в то же мгновение.       В комнате был слышен только их пульс, неравномерные вдохи и выдохи. Невоможно было пошевелиться. Тело атрофировалось, а сознание блуждало где-то под потолком, вместе с темнотой. Стекло на окне покрылось испариной, и комната укрылась от мира завесой, сплетëнной из их дыханий.       Ëнбок не почувствовал, как к виску скатилась слеза, а с губ не сходила улыбка.       Хëнджин не знал, что, едва дыша, он тоже не перестаëт улыбаться.       Они не заметили, что уснули одновременно.