Наша прекрасная жизнь

Грейнджер ворвалась в мою комнату в Хогвартсе, громко хлопнув дверью. Я инстинктивно посмотрел на нее, и увидел ее мокрое от слез лицо, а черты лица исказила гримаса боли. Я тут же бросился вперед. Она покачнулась, но не упала, я успел подхватить ее. Ее состояние всколыхнуло во мне чувство тревоги и горечи. Что случилось, кто ее так обидел? - Что случилось, Гермиона? – шепчу я. В ответ – тишина. Она лишь подняла голову, пристально вглядываясь мне в глаза. Я взял ее на руки и отнес на кровать. На моей прикроватной тумбочке всегда стоял графин с водой и стакан. Я налил воды и протянул ей. - Выпей, - сказал я, вкладывая стакан ей в руки. Она, будто неживая, отхлебнула из него. Я снял с ее ног туфли, стянул галстук, расстегнул верхние пуговицы белой рубашки. А затем увлек ее на кровать, попутно, сбрасывая обувь со своих ног. Я устроился на кровати, крепко прижимая ее к себе и накрывая нас обоих одеялом. Грейнджер посмотрела на меня, и все внутри сжалось от тяжелого, острого чувства, которое пронзает душу. Она была полностью дезориентирована, словно у нее забрали жизненные силы. И это ранило меня. Я гладил ее голову и спину, не смея произнести и слова. Она уткнулась мне в грудь, и я почувствовал прерывистое дыхание на своей ключице. Моя милая Гермиона, что же с тобой случилось? Завтра. Все завтра. Я взял палочку и произнес запирающее и заглушающее заклинания. Я все еще гладил Гермиону и целовал ее макушку, когда она, сраженная усталостью, все-таки заснула. Я глубоко вздохнул. Меня не оставлял вопрос, что такого могло случиться. Склонив к ней голову, я закрыл глаза, в надежде и самому заснуть. Уже в полудрёме в моей голове пронеслась мысль, что надо бы придумать какую-нибудь хрень в качестве отмазки, если вдруг кто-то заметит ее отсутствие. Утром я медленно открыл глаза. Гермиона посапывала в моих объятиях. Она такая милая, когда спит. Я провел тыльной стороной ладони по ее скуле. А потом наклонился и осторожно прикоснулся губами к ее лбу. Она прекрасна. Это дыхание, эта мирно поднимающаяся и опадающая грудь. Это расслабленное лицо. Весь ее облик был восхитителен. Сейчас она будто открывала другую грань себя, ту, которую дано было увидеть только мне. Я смотрел на нее и не мог оторвать глаз, ощущая, как теплая нежность растекается внутри меня. Вчера кто-то сделал ей больно. Нежность тут же сменилась острой яростью и тревогой. Я неотрывно смотрел на нее, утопая в непонятно как сплетенных между собой нежности и тревоге, как острая догадка пронзила мое сознание. А ведь я… Ну, конечно! Мог бы и раньше все понять. В конце концов, оно, это чувство, не сегодня появилось. И по-другому, оно никак не зовется. Мне не стоило, наверное, удивляться своему открытию, но я все равно был ошеломлен. Гермиона, между тем, застонала во сне и, поерзав, открыла глаза. Я улыбнулся ей. - Доброе утро, - мягко сказал я, оглаживая ее спину. - Доброе, - промурлыкала она. Она потянулась ко мне, и я нежно поцеловал ее. Мы сели на кровати. Гермиона обвила руками мою шею и прижалась к моему телу. Я крепко стиснул ее в ответ, осыпая шею поцелуями. Мы провели так какое-то время. Затем она отстранилась, осматриваясь вокруг. - Я что, провела здесь ночь? - Да, ты была расстроена, - пытаюсь быть осторожным, - я не мог тебя отпустить.