Наша прекрасная жизнь

Я встречаюсь с Грейнджер месяц. Мы решили сохранить отношения в тайне. Это кажется мне разумным. Жизнь начинает казаться мне не такой дерьмовой, как раньше. Гермиона восхитительна. Я даже представить себе не мог, насколько. И я хочу ее. Да, я это желание все больше и больше проявляет себя во мне, но сейчас не могу. Она не готова и я чувствую это. Это странно, но она стала важна для меня. Сегодня она немного опаздывает. Мы договорились о встрече в Выручай-комнате, и я жду ее уже двадцать минут. Наконец Гермиона появляется. Она расстроена. Я вижу это, хотя она и не говорит об этом прямо. Протягиваю руку и неловко обнимаю ее, когда она подошла ко мне. Я совсем не такой. Я не умею быть сентиментальным олухом и разводить сопли. Но сейчас ей нужно это. Я всем своим нутром это чую. Я все еще обнимаю ее, и это объятие совсем не то, что было между нами вчера вечером, когда нас обоих унесла страсть. Так бывает всегда, стоит нам только коснуться друг друга. Но сейчас моя страсть ретировалась. Меня затопило какое-то другое чувство, название которому я бы не смог подобрать. Она плачет, а я бережно беру ее лицо в свои руки и невесомо целую каждый его сантиметр: мокрые глаза и скулы, щеки и нос, уголки губ. Она поднимает лицо и пристально смотрит мне прямо в глаза. Не смотри так на меня Грейнджер, не надо. Я ведь даже не умею быть таким, как тебе нужно. Я не умею быть утешающим. Не смотри на меня так, как будто я твой личный герой. Она снова прижимается ко мне, судорожно стискивая мой корпус. - Не уходи, - просит она. - Я здесь, - говорю, я, неловко поглаживая ее по волосам. Я отхожу к разбросанным подушкам в углу и укладываю на них Грейнджер, а сам ложусь рядом. Я притягиваю ее к себе, снова целуя ее в макушку. - Расскажешь, что случилось? - Да, ничего такого, - выдыхает она. - Не похоже на «ничего такого», - я недоволен. Не знаю почему. Сам ведь я ей тоже ничего не рассказываю и рассказывать не собираюсь. - Да нет, правда, ничего страшного. Ну, может, потом расскажу. Я больше ни о чем не спрашиваю. Только крепко обнимаю ее. Через некоторое время она, казалось, задремала. Я тоже прикрыл глаза. Странное чувство поселилось внутри меня. Потом она села и, улыбнувшись, обняла меня. Затем отстранилась и сама задала вопрос: - Расскажи мне кое-что, - голос звучит неуверенно. Надеюсь, она не про прошлый год будет спрашивать. - Что именно? – я готов ко всему. Ее вопрос застает меня немного врасплох. - Помнишь, в тот вечер, ты говорил, что уже несколько лет, как не веришь в превосходство крови? - Да, - немного удивленно отвечаю и пытаюсь собраться с мыслями. - А когда ты… когда ты начал сомневаться? Я вижу, что ее это волнует. Непонятно только почему. Какая, черт возьми, разница? Я кратко рассказываю ей историю своих взглядов. Все начало меняться в того самого идиотского Чемпионата мира по квиддичу. Именно тогда я увидел настоящее насилии и испугался. Я ОЧЕНЬ СИЛЬНО тогда испугался. Во мне тогда что-то сломалось, рухнуло. И тогда я, действуя по наитию, попытался предупредить Грейнджер о грозящей опасности. Уже позже, во время дебильного Турнира Трех Волшебников, я думал о чистоте крови. И о том, почему отстаивание ее должно сопровождаться насилием. Я никогда не был тюфяком, слюнтяем и вообще слабонервным, но тогда я понял, что происходящее ненормально. Я был в шоке. И к концу четвертого курса, я четко осознал, чего я делать не хочу. И мой отец перестал быть для меня примером. Я не мог согласиться с ним в подобных методах. И я перестал уважать его. На пятом курсе я задумался: а что если заглянуть за «ту сторону», изучить мнение этой самой «другой стороны» в вопросе чистоты крови. Я взял соответствующие книги в библиотеке – как правило, разбавляя их совершенно противополжным чтивом, чтобы у любопытствующих не оставалось вопросов. В пропорции один к пяти. На одну книгу «либеральных взглядов» брал пять идеологов чистоты крови. Я стал читать волшебников, которые опровергали тезис о превосходстве волшебной крови, приводя в обосновании своей правоты вполне разумные доводы. После прочтения, я обдумывал их доказательства. Так, к концу пятого курса я понял, что идеи чистокровности – чушь чистейшей воды. Возможно, сама идея была придумана для политической и социальной борьбы. Для того, чтобы сократить число претендентов на места под солнцем. Но, так или иначе, я уже точно был уверен, что происхождение ничего не решает. Я кратко рассказываю ей об этом, повторяя еще раз, что не желал ей зла и потому попытался, как мог предупредить ее. В конце моего краткого рассказа, она гладит меня по спине. - Нам скоро пора, да? - Да, увы, сегодня у нас совсем мало времени. Я взял ее лицо в свои руки и поцеловал глубоким поцелуем. Она ответила. Низ моего живота скрутило в тугой узел. Я хотел ее. Но сейчас было не время.