Неслужебный роман

Свобода есть осознанная необходимость. Спиноза.

      Бывали ли вы когда-нибудь на петербургских дачах? О, вы не бывали на петербургских дачах! Что ж, явление это воистину столичное, и его не способны понять ни москвичи, ни псковичи, ни ростовчане.       Если вам случалось бывать в столице поздней весной или летом, то вы могли лицезреть пустые улицы и наслаждаться тишиной во дворах. Кажется, будто в городе никого не осталось: некому шуметь в распивочных, некому прогуливаться по каналам во время белых ночей.       Разумеется, это не совсем правда. Город в жаркую пору не пустеет совершенно, но ряды его жителей редеют. Петербург известен своим дачным сезоном — каждый уважающий себя горожанин летнее время проводит в ближайших землях. Вернее, его семьи проводят. Сам же служащий горожанин днем находится, собственно, по месту службы, а вечером приезжает в загородный дом. Там его ждут жена, дети и соседи.       Мне стоит отдельное внимание уделить последним. Наверное, никакие люди не знакомятся и не расстаются так легко, как соседи на дачах. Этот вид отношений абсолютно уникален своим сочетанием крепости и гибкости, постоянства и эфемерности. Сосед — это тот человек, к которому после рабочего дня можно зайти на чай и доверить тайну, которую осенью он уже не вспомнит; человек, чьих детей вы назовете по именам, а после дачного сезона не узнаете в лицо. Соседи в деревнях и в квартирах имеют другую природу: их вы вынуждены видеть каждый день на протяжении долгих лет. Эта их особенность заставляет нас относиться к ним по-другому — более внимательно. К тому же, городская жизнь на виду у всех окружающих. Дача делает людей более свободными и непринужденными — она дарует нам спокойствие.       Именно для уединения и отвлечения от городской суеты я с женой и дочерью прибыл на дачу весной 18** года. Тогда жара пришла в столицу раньше обычного, уже в апреле над каналами стоял аромат гниения, и улицы, соответственно, начали пустеть. Тогда-то мной и была выбрана усадебка в районе Парголова. Я мог себе позволить и более дорогие варианты, но именно Выборгская сторона привлекала меня своим отсутствием лоска и роскоши — мне не хотелось привлекать к себе излишнее внимание. Тогда я дописывал свой документ «название усердно заштриховано», и тихий сад выглядел идеальным местом для работы. Настасье тем летом исполнялось восемнадцать, и она уже считалась девицей «на выданье», так что Дарья Ивановна не была в восторге от моего решения. Ей хотелось бы найти жениха для дочери среди высшего общества, пребывающего в Павловске или на Петергофской дороге, а не среди отпрысков парголовских купцов. Тем более, что Настасью она считала писаной красавицей и идеальной невестой, способной побыть и украшением, и приятной собеседницей. Но все планы пришлось отложить на осень, так что я позволил Настасье еще побыть ребенком и провести последнее лето на свободе.       Усадебка была выбрана мной неспроста — она расположена в непопулярном районе вдали от основного скопления дач. В этих окрестностях находятся всего два домика помимо нашего, один из которых заселили только в начале мая. Во второй же постояльцы прибыли в один день с нами, и, конечно, поспешили с нами познакомиться. Это была семья отставного чиновника в летах — жена, двое взрослых сыновей с невестами, их дети и, собственно, сам чиновник. Они не представляли особого интереса мне или Дарье Ивановне — рядовые дачники. Наша соседская дружба ограничилась двумя походами на чай. Но это не беспокоило ни меня, ни их — в конце концов, я не за этим выбрался из города.       Размеренная и тихая жизнь в уединении продлилась немногим больше двух недель. В один день в начале мая, сидя пополудни на террасе домика и по мелочи переписывая рукопись, я услышал, как кто-то настойчиво и громко играл на рояле. Инструментов не было ни у нас, ни у наших знакомых соседей. Музыка доносилась со стороны усадьбы, ранее пустовавшей. Игравший превращал прекрасный вальс в безвкусицу. Во всех нотах слышалось, что руки пианиста не умеют играть, однако он продолжал нажимать на клавиши. В конце концов даже я заслушался — в этом неумении было что-то детское и непосредственное, что заставляло не разочаровываться, а вдохновляться.       Когда рояль смолк, я вышел с террасы и пошел в кабинет, чтобы оставить там рукопись. Из головы не выходил загадочный пианист — я сам не мог понять, почему. Музыка никогда не была моей страстью. В молодости я учился играть несколько ноктюрнов для поддержания своего статуса, но интереса к этому у меня не было. Если бы я сел сейчас за инструмент, мои руки, скорее всего, ничего бы не вспомнили. Последний раз я, кажется, играл в доме у родителей Дарьи Ивановны. С тех пор много воды утекло, но что-то в той неумелой музыке пробуждало во мне воспоминания о юности. Что-то в ней было легкое и летящее, что-то, что выскользнет из пальцев, если попробовать дотянуться рукой. Молодость моя уже давно ушла — мне подходил пятый десяток, и в моей душе отзывалось все, что напоминало мне о тех днях.       Поднявшись по лестнице и открыв дверь в кабинет, я услышал мелодию снова. На этот раз пианист играл увереннее. Я почувствовал, что хочу прикоснуться к этой музыке. Что-то тянуло меня к ней и ее исполнителю. Оставив рукопись на столе, я надежно закрыл кабинет на ключ и вышел в сад. Проходя мимо беседки, я увидел в ней Дарью Ивановну и Настасью. В этот час они обычно сидели в саду с чаем и разговорами. Ума не приложу, где они находили темы для бесед. Настасья сидела на белой, местами облезлой скамье с чашкой и блюдцем в тонких ручках и слушала музыку, закрыв глаза. Воздушные блондинистые кудри выглядывали из-под нежной шляпки и обрамляли ее бледное личико, склонившееся к земле. Щеки Настасьи сохраняли детскую пухлость и были румянее остального лица. Общую зефирную картину дополняло платье — оно было молочно-белое и по-дачному простое, без изысков. Беседку со всех сторон окружали густые и дикие кусты. Настасья выглядела светлым и мягким облачком на фоне буйства зелени. Эта сцена походила на сюжет для картины романтического художника.       Я хотел сказать, что ухожу знакомиться с новым соседом, но не смог прервать музыку. Я встретился взглядом с Дарьей Ивановной, на минуту оторвавшейся от книги, и кивнул. Она считала мой жест и кивнула в ответ. За годы жизни с женой мы научились понимать друг друга без слов — это умение, наверное, самое полезное в супружестве. В этот момент пианист прекратил игру, и Настасья открыла свои серебристые глаза.       — Я вернусь к обеду, дорогие, — покровительственно поцеловав Настасью в лоб, а Дарью Ивановну в щеку, я направился к воротам усадьбы.       С этого момента моя размеренная жизнь поменяла свое направление.

***

      Идя к домику своего нового соседа, я почувствовал странную тяжесть воздуха. Явно собирался дождь: на горизонте мелькала темная туча. Однако я все-таки подошел к изгороди ранее пустевшей усадьбы. Она находилась в паре десятков шагов от нашей, поэтому нам так хорошо был слышен рояль.       Постучав в ворота, я ожидал увидеть перед собой кого-то из прислуги, но на стук через какое-то время вышел сам постоялец. Это было видно по его внешнему спокойствию и расслабленному виду — атрибутам, присущим всем дачникам. А вид у него был преинтересный.       Постоялец будто вышел из романтической поэмы — удивительный персонаж в эпоху реализма. Это был юноша лет двадцати, среднего роста и с длинными черными кудрями. При взгляде на него мне вспомнилась скульптура Антиноя — они действительно были похожи. Лицо юноши будто высек из камня талантливый и старательный скульптор — во взгляде его и тонких чертах было что-то античное. Глаза его походили на угольки в печке — черные и глубокие, в них иногда проблескивали игривые искорки. Одет юноша был непринужденно — в его образе не было дотошности, присущей городским денди. Его сюртук был небрежно накинут на плечи — судя по всему, он одевался в спешке. Шейный платок, неаккуратно завязанный на романтический манер, напоминал мне о Байроне. Юноша приподнял цилиндр, протянул мне руку с тонкими пальцами и приветливо улыбнулся.       — Это Вы играли? — спросил я, пожимая его ладонь двумя руками. Она была теплая и жестковатая. Юноша удивился такому жесту, но руку не отдернул. Он положил вторую ладонь на мои и усмехнулся.       — Что, так громко было? — ответил юноша вопросом на вопрос. — Да, я. Я Вам помешал?       — Нет, что Вы, мне понравилось, как Вы играли! У Вас замечательно получается. — Я разомкнул наше нетривиальное рукопожатие и поправил пенсне, съехавшее на кончик носа.       — Спасибо за комплимент. Если Вам так понравилось, то позвольте мне угостить Вас вином и еще одним вальсом, — сказал юноша, прищурив глаза. — Меня Николай Васильевич зовут. Геремин.       У меня в груди появилось чувство тепла и волнения. Я чувствовал себя влюбленным школьником! Эти ощущения были в моей жизни лишь единожды, в далекой юности. Я не думал, что испытаю их снова, тем более в тридцать восемь лет, тем более к молодому мужчине. В самом деле, в этом возрасте уже негоже себя так вести. Тогда я объяснил это себе тем, что мое сердце изголодалось по любви и откликнулось на приятную легкую музыку, но я не мог объяснить, почему именно при виде мужчины я испытывал чувство влюбленности. Я не мог допустить даже мысли о том, что мне нравится этот молодой человек. Однако из глубины моей души на волю хотело вырваться восхищение красотой этого невинного и свежего юноши, белоснежной лилии, греющей взор.       Я постарался взять себя в руки и не показывать волнения. Вздохнув, я закрыл глаза и стиснул зубы. За годы увлечения либеральными идеями я хорошо научился скрывать свои истинные эмоции и намерения — навык просто необходимый при ведении двойной жизни.       — Благодарю за приглашение. Мое имя — Алексей Владимирович Гришковский. — сказал я как можно более ровным голосом. Николай, кажется, не заметил моего беспокойства.       Он кивнул и жестом пригласил меня во двор. Скромный и неприметный, он был скорее дополнением к маленькому дому, чем самостоятельным местом. К двухэтажному с остроконечной крышей домику вела каменистая дорожка, по бокам которой были высажены несколько кустиков. Сам домик тоже не отличался изысканностью: он был выполнен из дерева и практически не имел украшений — просто и со вкусом. На переднюю сторону выходили два окна, под которыми красовались ещё не засаженные клумбы. Общая скромность и сдержанность дачи не сочетались с ее обитателем — он виделся мне на фоне резной усадьбы, построенной талантливым архитектором. Но самого Николая это ничуть не смущало, и он спокойно вел меня по дорожке к крыльцу неказистого домика. Мне подумалось, что он не уделяет внимания внешней красоте — небрежно рассыпавшиеся по плечам кудри и неаккуратность туалета навели меня на такие мысли. Николай явно бы не вписался в типичный молодежный кружок.       Маленькая прихожая встретила нас видом необжитости — рядом со шкафом, стоявшим в углу, лежали два нераскрытых чемодана. Николай повесил цилиндр на вешалку, стоявшую у входной двери, и прошел дальше. Из прихожей мы попали в гостиную, которая была обставлена скромно и наспех. В центре комнаты стоял небольшой круглый столик с парой стульев вокруг него. В левой половине гостиной, рядом с открытым окном, находился тот самый рояль с раскрытыми на нем нотами. Я положил шляпу на стол, подошел к инструменту и взглянул на партитуру. Ноктюрн Ми-бемоль мажор Шопена. Какая-то струна дёрнулась в моей груди.       — Простите мне этот неприглядный вид, Алексей Владимирович. Я только прибыл и не успел еще обжиться, — Николай тихо подошел и положил мне руку на плечо. — Вы умеете играть на рояле?       Мне захотелось сказать «да», хоть я и понимал, что это не так.       — Я… умел. В молодости, — Николай убрал руку с моего плеча и показал ей на рояль. — Вы приглашаете?       Я сел на табурет и поставил пальцы на чёрно-белые клавиши. Мне припоминалось что-то смутное, но этих осколков было недостаточно для того, чтобы начать играть. Нотная грамота вылетела из моей головы. А тем временем Николай куда-то ушел, оставив меня наедине с инструментом. Нажав пару клавиш, я начал что-то вспоминать. Руки сами шли туда, куда надо, и пусть звучало это местами неправильно, но я был счастлив. Музыка несла меня волной, и я не заметил вернувшегося Николая с бутылкой вина и двумя бокалами. Я продолжал играть, закрыв глаза.       Внезапно, за окном грянул гром и потянуло влажным ветром. Это вернуло меня в реальность.       — Люблю грозу в начале мая… — Николай поставил поднос с вином на рояль и закрыл окно. Шторы уже успели намокнуть. — Отлично играете, Алексей.       — Это… Не стоит, — Я встал с табурета. — Сыграйте лучше Вы что-нибудь. Я хочу еще раз это услышать.       Николай улыбнулся и налил вино в бокалы. Я придвинул стул от столика поближе к роялю и сел, взяв в руку бокал. Николай поставил на пюпитр какую-то другую партитуру и начал играть незатейливый вальс. Он сосредоточенно нажимал на клавиши. Мне нравилось его выражение лица — он прикрыл глаза и слегка нахмурился. В моей груди снова появилось волнение. Николай был так чудесен за роялем, что все его ошибки пролетали мимо моих ушей. Мне хотелось просто наслаждаться его видом и его игрой. Я забыл и про дождь, барабанящий по стеклу, и про гром, и про бокал в руке.       Прозвучал последний аккорд, и магия кончилась. Я сидел с полным бокалом и смотрел на Николая, который перелистывал другую партитуру. Затем он перевел взгляд на меня и нахмурился.       — У Вас все хорошо, Алексей? Вы побледнели.       Я помотал головой и выпил вина. Я не почувствовал вкуса. Нехорошо.       — Извините, я… я сегодня плохо спал, — придумал я причину на ходу. — Не волнуйтесь за меня. Лучше… лучше расскажите мне о себе.       Николай прищурился и отпил вина из бокала. Он не поверил.       — Что ж… Родился я в Петербурге, там пошел в гимназию. Сейчас учусь в университете на юридическом факультете. Вот и все.       Дворянин, значит… Что же он делает здесь, в Парголово?       — А рояль? Сколько Вы уже играете? Николай смутился и снова отпил из бокала.       — Я… два месяца, — он отвел глаза. — Я, собственно, учиться сюда и приехал. Соседи в городе недовольны.       — Этот район прекрасно подходит для уединения. Он тихий и немноголюдный — здесь чувствуешь себя в равновесии с самим собой. — Николай многозначительно посмотрел мне в глаза. — Нет, что Вы, Вы не помешали мне! По правде говоря, ваша игра принесла красок в мои однообразные дни. Пожалуйста, продолжайте. Уверен, к концу сезона вы будете еще замечательнее прежнего.       — Право, Алексей, вы мне льстите. — Николай нажал пару клавиш, словно наигрывая аккомпанемент своим словам. — Довольно обо мне. — Он закрыл крышку рояля и встал напротив окна.       Пару минут мы молчали, не зная, как продолжить неловкий диалог. Я смотрел в окно на становящийся все более сильным дождь. Николай стоял ко мне спиной и думал о чем-то своем. Он положил руку на покрывшееся влагой стекло и оставил на нем отпечаток ладони. Я подошел к Николаю и встал рядом с ним. В окне виднелась моя дача с увитой плющом беседкой.       — Что для Вас дождь, мой друг? — Сказал я как бы в пустоту. Николай повернул голову ко мне.       — Я не задумывался об этом. Дождь для меня был просто дождём, помехой на пути или способом заснуть. Быть может, это слезы ангелов?       — Дождь — это очищение наших душ от печалей. Так говорила мне супруга. Господь забирает наши горести себе.       Николай не ответил. Он поднял голову и посмотрел на затянутое пепельными тучами небо; ни одного луча не пробивалось сквозь эту завесу, казалось, что солнце совсем покинуло его.       — В этот день Он забрал чью-то великую печаль. Кто знает, может гениальный поэт наконец поймал музу за подол платья? Или может юный пианист завершил чудный этюд радостным аккордом? Давайте выпьем за вдохновение, которым наполнена наша жизнь, Алексей.       Мы ударили края наших бокалов. Я заметил, что Николай сделал это с какой-то нежностью и аккуратностью — звук получился глухой и тихий. Он явно вкладывал свои смыслы в сказанный им тост и пил не ради того, чтобы выпить. Он вообще делал это с некоторой неохотой, словно ради приличия.       Тем временем тучи начали рассеиваться — майским грозам в Петербурге свойственна непостоянность. Николай улыбнулся.       — Кажется, кто-то осознал свое счастье.       Я молча допил оставшееся в бокале вино.       — Спасибо Вам за беседу, Николай. Я бы не хотел от Вас уходить, но я уверен, что супруга уже волнуется. К сожалению, я должен уйти. Не желаете ли как-нибудь присоединиться к моей семье во время ужина?       — С удовольствием, Алексей! Я сочту за честь поужинать с Вами.       Я протянул ему ладонь. Он пожал ее двумя руками и ухмыльнулся, прищурив глаза. В них сверкнули игривые огоньки.       — Пожалуйста, продолжайте играть на рояле.       — Обязательно, мой друг.

***

      Я вышел на порог дома вместе с Николаем и посмотрел на небо, надевая на голову шляпу. От туч мало что осталось, сквозь облака начало светить солнце. Счастье? Да, вероятно, чье-то стремление к жизни рассеяло грозу. Я вдохнул влажный воздух и шумно выдохнул. Развернувшись к Николаю, сдержанно улыбающемуся мне вслед, я тихо сказал:       — Еще раз благодарю Вас за прием.       Он кивнул и по-ребячески помахал мне рукой. Я устремился обратно к своему участку, думая об ушедшей молодости. В голове мелькали сцены студенческих годов, балов, родительский дом, знакомство с Дарьей Ивановной… Да, с тех пор я совершенно остепенился, шум ушел из моей жизни, а вместе с ним и интерес к ней. Кажется, все, что держало меня на плаву, это либеральный кружок, стремления которого были для меня крайне важны. Что уж там, двойная жизнь охватила меня с головой! Я совершенно не мог этого предположить, когда молодым и полным надежд приходил на собрания и неуверенным голосом пытался кричать, что я думаю о судьбах Родины. В Николае мне виделось что-то такое — естественное и наивное. Это юное созданье еще не погрузилось в пучину серой скучной жизни! На уме у таких лишь бабочки да облачка. В его глазах еще горит этот игривый огонек, это стремление к жизни и вера в лучшее. Ах, ну где же мой юношеский идеализм!       Двор усадьбы был пуст — Дарья Ивановна с Настасьей уже удалились внутрь. Я взглянул на оставленную беседку и задержался у нее. В этот раз окруженная буйными кустами старенькая скамья показалась мне печальным зрелищем. Все мы похожи на нее — она одиноко облезает под давлением времени, а сама ничего не может сделать с нападающими на нее кустами… А ее все используют, используют! А кусты скоро обхватят полностью и утащат куда-то вглубь, а ножки ее обломаются, и совершенно не останется белоснежной краски на ее дереве…       Я мотнул головой. Вино на голодный желудок имеет неприятное воздействие. Я не был восприимчив к алкоголю, но меня помутило. Я медленно прошел к дверям дома и постарался как можно незаметнее войти внутрь. Мне не хотелось привлекать внимание Дарьи Ивановны — расспросы сейчас были ни к чему. Дверь показалась мне необычно тяжелой. Я толкнул ее и тихо, чуть ли не на цыпочках пробежал к лестнице на второй этаж. Уже ступая на нее, я услышал шелест платья, и краем глаза увидел, как промелькнуло что-то белое.       — Папенька? — услышал я тонкий и тихий голос Настасьи. Ее речь была похожа на звучание греческой лиры. — У Вас что-то случилось?       Я остановился на ступеньке и развернулся к ней. Настасья стояла рядом с лестницей. По всей видимости, она услышала шаги в прихожей, и пришла меня встречать.       — Спасибо, я в порядке. Я просто немного устал, родная. — Я постарался улыбнуться как можно естественнее.       — Хорошо, если Вы так говорите, но Вы бледны… — сказала Настасья, сложив ручки на груди.       — Не волнуйся за меня, Настенька. — произнес я, разворачиваясь и давая понять, что разговор окончен.       — А какой он, этот новый сосед?.. — только и успел услышать я, поднимаясь по лестнице. Но у меня не было ни сил, ни желания отвечать.       Я стоял перед дверью кабинета и никак не мог открыть ее. Пальцы меня не слушались. Кое-как вставив ключ в скважину и не без труда прокрутив его, я наконец оказался в этой маленькой зеленой комнатке. Я запер дверь изнутри, тяжело опустился на стул, стоявший перед письменным столом, и откинулся на спинку. В глаза бросился писаный мной документ. Внимание почему-то остановилось на слове «свобода» обведенном мной несколько раз. Да, мне не хватало свободы!       Мне стало душно. Я положил локти на стол и обхватил голову руками. Свобода… В этом слове так много и одновременно так мало. Это чувство, которое охватывает полностью и доводит до безумия, но до чего же оно приятно! Особенно приятна та свобода, которая резко бьет в голову, которая разбивает кандалы на ногах… И оказываешься ты посреди этого огромного поля, стоишь крошечным колоском рядом с такими же, как ты, освободившимися! Но освежающий ветер не гладит тебя ласково по щеке, он сбивает тебя с ног. И тонешь среди таких же, как ты, освободившихся, и тебя безжалостно растаптывают. И никто не протянет тебе руку, никто!       Нет, подумалось мне, свобода — это слишком сильное слово. Оно невероятно велико для моей жизни. Да, оно имеет место в жизни молодых, это сильное слово! Там, где мечты божественны, оковы — ничто. Свободен человек мечтающий, и наступает его смерть в тот момент, когда он запрещает себе грезить о прекрасной жизни. Какой же ужас!       Я резко поднялся со стула и распахнул окно. В душную комнату ударил свежий воздух. Я глубоко вдохнул и сдержал глубинный крик, появившийся в моей груди. Где же я похоронил свою свободу? Смогу ли я снова стать живым, мечтающим и наивным? И не погружусь ли я в пучину скуки окончательно?..