Знак клана Фут

      — Поможете мне свергнуть с трона одного старика? Эмоция на грани шока и истеричного хохота прошла довольно быстро — хотя бы потому, что поначалу Эйприл была уверена в том, что ей просто послышалось. Однако чуть спавшая с лица Лео хмурость, сменившаяся лёгким смятённым удивлением, говорила об обратном — она всё услышала правильно. Майкл только что действительно предложил им убить Шреддера — никто другой со словами «трон» и «старик» не просто не ассоциировался, но и не мог подходить априори. Вот это новость. Эйприл вновь перевела взгляд на Майкла — он улыбался, но всякая хищность в его улыбке пропала: казалось, его беспокоила не столько поднятая тема, сколько недоумённое молчание со стороны собеседников. — Зачем тебе это? — вопрос более чем логичный — иного от Лео, уже оправившегося от удивления и принявшего свой привычный сосредоточенный вид, и ожидать не следовало. — Какая разница зачем это мне, если для вас это более чем удобно? — Майкл издал фыркающий звук и, подавшись назад, облокотился на спинку дивана, чуть скрестив руки. — Разве нет? — Даже если «да», — Лео явно не испытывал доверие к словам брата, — странно с твоей стороны полагать, что мы согласимся на сотрудничество только лишь потому, что твои желания совпадают с нашими. Эйприл сложила руки на груди, чуть устало, но не без интереса наблюдая за происходящим. «Твои желания» — а действительно ли его? Уж слишком всё удобно складывается: Майкл сам пришёл, сам рассказал, сам предложил. Предложил идею, которая не могла не понравиться собеседникам напротив него; идею, которая бы вмиг прикончила многие их проблемы и, возможно, убила бы несколько зайцев сразу. Предложил то банальное, но всё же решение, о котором уже долгие годы велись размышления и которое всё никак не удавалось реализовать. Предложил помощь в убийстве Шреддера, их давнего врага и главного ненавистника черепах — как хорошо звучит! Предложил убить собственного Мастера — звучит уже хуже. Даже для тех, кому пришёлся по душе первый вариант трактовки. Всё так удобно — для клана Хамато. Всё так неудобно — для клана Фут. И это не может не вызывать подозрений — даже у Эйприл, желающей верить Майклу. — А почему нет? Общая цель объединяет, — пожал плечами Майкл. Он, казалось, искренне не осознавал причину такой упёртости с чужой стороны, намекающей на приближающийся отказ от сделки. — Для подобного «объединения» обеим сторонам нужно быть уверенными в том, что цель действительно общая. Губы Майкла на долю мгновения неприязненно скривились, но быстро приняли прежнюю, довольно спокойную форму. При Лео он не выражал своё недовольство и раздражение так открыто, как при остальных — для себя Эйприл аргументировала это страхом, смешанным, вполне возможно, с долей уважения и своебразного признания чужой силы. Однако, ручаться за правдивость этого утверждения она не могла: разумное вписывание Микеланджело в общие, стандартизированные рамки «логичного» и «нелогичного» было, что иронично, довольно неразумно — как и, в большинстве своём, честные попытки объяснения его действий с точки зрения рациональности и здравого смысла, которые смысла также не имели. — И что же мне сделать, чтобы доказать, что цель у нас общая? — Майкл, стараясь скрыть рвущуюся наружу враждебность, негромко цокнул языком и чуть вяло, без особого энтузиазма добавил. — Только давай что-то выполнимое и безопасное: я ещё жить хочу. Лео, казалось, пропустил просьбу брата мимо ушей — вся его поза, привычно прямая и твёрдая, без слов показывала, что лидер здесь он, а следовательно и право указания вектора условий будет за ним. — Для начала, — Лео на удивление не хмурился, — ты должен объяснить причину своего решения. — А если я не хочу? — Майкл чуть притянул к себе подол плаща, незаметно укутавшись в него сильнее — на долю секунды мелькнула красная вышивка эмблемы Фут и снова пропала в складках плаща. Мрачно-спокойные синие глаза напротив дали ответ ярче всяких слов. — Сдались вам эти причины! — буркнул он, в его голосе слышались нотки почти детской обиды и негодования. — Я ведь предлагаю вам помощь в убийстве вашего злейшего врага, что не так-то? Он посмотрел на Эйприл, будто ища у неё поддержки и дальнейших инструкций по ведению не очень удавшегося диалога. Она подавила вздох — сейчас её положение укрывательницы тайн и секретов явно не предусматривало споров с Лео, тем более предпринятые в попытке спасти Майклу панцирь. Тот, будто поняв это, отвёл взгляд, уставившись куда-то мимо Эйприл. Он, казалось, правда не понимал, почему ему отказывают. — Нам не нужна помощь, чтобы убить Шреддера. Голос Лео прозвучал на удивление резко. Эйприл аккуратно взглянула на него — он не сводил с брата испытующего взгляда. Майкл молчал, продолжая смотреть мимо — его взгляд чуть помутнел, мыслями он явно ушёл куда-то в себя. Он сделал вид, что не слышал последние слова — на его лбу, однако, пролегла незаметная морщинка. Он думал — он не хотел уходить ни с чем. Лео ждал терпеливо, но гордо, готовый в любой момент прекратить провалившиеся переговоры. Ждала и Эйприл — также терпеливо, но менее гордо. Наконец, Майкл моргнул — его взгляд вновь оказался прикован к Лео. — Хорошо, — негромко произнёс он. — Да, вы действительно можете избавиться от Шреддера сами, — он не улыбался — напротив, он стал серьёзнее. — Тогда давай я изменю причину, окей? Тон Майкла не предвещал ничего хорошего — Лео едва заметно напрягся. — Вам же нужно вернуть Миву-сан, верно?

***

      Если их собирали только ради того, чтобы никто больше не сомневался в правдивости «воскрешения», то Донни может со всей уверенностью заявить, что цель была безусловно достигнута. Сомнений действительно не осталось. Вопросов, правда, прибавилось. Конечно, на все вдруг возникшие — да и давно сформировавшиеся — вопросы можно было бы ответить двумя не очень простыми словами: коллективное помешательство, или массовый психоз — кому какое название роднее, как говорится. Смысл один: они все поехали головой и видят то, чего на самом деле нет. Удобная теория? Удобная. Правдивая теория? Навряд ли. А раз «навряд ли», значит, придётся ждать, пока хоть что-то во всём этом балагане прояснится. Донни неторопливо брёл по крыше. «Собрание» — если сегодняшнее сборище людей и мутантов можно было таковым назвать — распустили почти сразу же после того, как Майки — или Майкл, сам чёрт уже запутался, как его называть — наскоро попрощавшись, исчез в глумившейся за окном темноте. Эйприл довольно-таки быстро выставила всех за дверь — учитывая то, что завтра (уже сегодня) рабочий день, то ночные гости, мешающие отдыху (сну тем более) ей были явно ни к чему. Лео и Роквелл ушли по направлению к убежищу Мутанималов; куда делись Раф и Кейси, Донни, честно, даже не заметил. Да и не то чтобы должен был заметить — голова и без этого знания слишком тяжёлая. По-хорошему, ему стоило спуститься в канализацию и дойти до логова по подземным тоннелям — но желания поскорее оказаться в душной и влажной канализации не было и в помине, потому вариант пройтись до ближайщего к логову люка по наполненной светящимися огнями поверхности не казался таким уж неправильным. В случае его до мигрени переполненной мыслями головы — просто прекрасной. Донни перепрыгнул на следующую крышу, продолжив идти вперёд размеренным шагом. — Эй, Дон! Оклик подействовал не сразу: осознание, что обращаются именно к нему, дошло до усталого мозга с заметным опозданием. Донни замер и нехотя обернулся — Раф перепрыгнул вслед за ним, остановившись непозволительно близко от края крыши. — Я зову тебя уже несколько минут, — по тону тяжело было разобрать, насколько Раф гиперболизирует и гиперболизирует ли он вообще. — Куда идёшь? Как будто у него много вариантов, куда отправиться посреди ночи. — В логово, — Донни мотнул головой куда-то вправо, как бы указывая свой дальнейший путь — Раф сделал несколько шагов вперёд. На то, что все они в один момент предпочли называть логово именно «логовом», а не «домом» — на это молчаливым коллективным решением было решено забить. — Ты тоже? — Я тоже. Раф наконец поравнялся с братом — Донни, не взглянув на него, вновь продолжил движение, на этот раз чуть быстрее. То, что брат неожиданно решил прогуляться с ним уже даже не удивляло. Нет, не из-за того, что это событие входило в разряд «обыденности» — просто удивлялка атрофировалась, причём у обоих: один в шоке, что, во-первых, его позвали на это «собрание», и, во-вторых, что объект собрания в принципе пришёл добровольно, да ещё и к Лео; а второй просто в шоке — у него, в целом, основные мысли те же, но чуть менее собраны и конкретизированы. Потому что первому поверить в рассказ Лео было легче, чем второму — он уже на собственном опыте проходил, что такое быть может, даже если это звучит как шутка. Даже если это звучит, как несмешная и глупая шутка. — Что думаешь? — Раф, как ему свойственно, говорил в лоб. Донни остатками душевных сил задушил в себе желание громко и вымученно вздохнуть. И заодно задать вопрос: «Насчёт чего?» — Не знаю, — он наклонил голову чуть вбок и вместе с головой, казалось, всё тело отшатнулось немного в сторону: подальше от брата и его разговоров. — Бред какой-то. — Бред? — Раф казался искренне удивлённым такой реакцией, но сдаваться не собирался. Ему, видимо, было важно услышать мнение брата. — Что именно? Они спрыгнули на крышу под ними. — Всё это. Мне кажется, что мы все просто сошли с ума. Наверное, такой исход был бы самым логичным для них: убитые горем братья и подкравшееся к их теням сумашествие. Как удобно. Как драматично. И как неправдиво — в их-то случае. Донни улыбнулся, безрадостно и устало, краешком рта — Раф не заметил этого. — Я удивлён, что в сознании Майки ничего не нашли, — начал Раф, совершенно безнадёжно пытаясь зажечь никак не разгорающийся пепел нормального разговора. — Он, конечно, не то чтобы вёл себя странно в последнее время, но так, чтобы быть идеально чистым… — А я удивлён, что он вообще пришёл. Они, балансируя, перешли по недлинным узким канатам с прицепленным к ним красным флажкам на следующую крышу. — Ты думал, что Лео шутит? — Раф недоверчиво покосился на него. Да. — Я не про это, — Донни, казалось, наконец сдался. — С чего бы Майки приходить к нам? — Ты мыслишь слишком негативно, — Раф перевёл взгляд вперёд — Донни покачал головой. — Он сам сказал Лео, что хочет избавиться от Шреддера. А мы — единственные враги клана Фут. Донни чуть помолчал, бесцельно обдумывая дальнейший ответ. Интереса от разговора он явно не испытывал. — С чего бы ему хотеть убить Шреддера? Зачем «уничтожать» клан, который тебя приютил? — он говорил тихо и так спокойно, что могло показаться, будто речь шла о чём-то отдалённом и его совершенно не касающемся. Они перешли на соседнюю крышу. — Я не знаю, — неожиданно раздражённо ответил Раф. — Ты же знаешь, если Майки что-то взбредёт в голову… — он осёкся, словно пытаясь подобрать характеру брата правильное слово. — Это же Майки. Его сам чёрт не поймёт. Хоть в чём-то Дон с ним точно согласен. — Вот и я не знаю, — он пожал плечами и ускорил шаг настолько, что Раф остался чуть позади. Его голос остался таким же спокойно-безразличным. — Давай помолчим. У меня и так голова раскалывается. Раф, к его счастью, не стал настаивать на продолжении.

***

      — Но мне всё-таки кажется, что Вы что-то недоговариваете. О некоторых вещах следует спрашивать прямо: без намёков и без хитростей, предназначенных выведать нужную информацию как можно осторожнее и мягче. Спросил — получил ответ. Не понял — ещё раз объяснили. Возникли подозрения — тебе их разрушили. Особенно нельзя юлить и извиваться перед людьми — и мутантами — которые изначально имеют преимущество в виде повышенного интеллекта или развитой интуиции. И даже неясно, чей гнев в данном случае хуже: того человека — мутанта — кто сознательно дошёл до умозаключения, что вы пытаетесь что-то из него «вытянуть», или того, кто понял это совершенно стихийно, движимый абстрактным — а может, и вполне себе материальным — шестым чувством. Конец один: будет одинаково плохо. Причём совсем не обязательно в физическом плане: под критерий «плохо» может попасть даже такая, казалось бы, небольшая, но значительная в реалиях сложных взаимоотношений вещь, как сознательтельное замалчивание правды тем, из кого эту самую правду попытались незаметно вытянуть. И ладно замалчивание, но намеренное искажение событий, мыслей, чувств; ложь — в отместку за попытку пойти окольными путями вместо того, чтобы взять и спросить — является той гранью, перед которой сам критерий «плохо» снимает круглую широкую шляпу и, чуть приглаживая длинные, лоснящиеся от душевной грязи волосы, кланяется низко и так охотно, словно не «плохо» содержит в себе ложь, а ложь содержит в себе «плохо». Бывают люди, которые не лгут. Принципиально и бесповоротно. Само понятие «лжи» им отчего-то противно до той непостижимой моралистической степени, когда одни понятия то ли слишком искусно подменяются на другие, то ли так фантастически умело подгоняются друг под друга, что мысль о том, что где-то в логическом алгоритме закралась — а может, и специально была допушена — ошибка, даже не возникает. Так, например, извратить всё так, что никто ничего не поймёт, да и, запутавшись, просто не захочет разбираться — это пожалуйста. А лгать — нет. Странно? Наверное. Но очень удобно, когда нужно спросить напрямую. Вопрос, казалось, застал Роквелла врасплох — он, до этого направлявшийся к своему столу, на долю секунды завис в воздухе. Учитывая то, что до этого момента Эйприл не высказывала доктору своих догадок — она попала в точку. Учитывая то, что до этого она вообще не ставила под сомнение слова теперь уже учителя — двойное попадание. Роквелл после паузы, отнюдь не играющей в его пользу, поинтересовался как-то сухо, но не без любопытства: — О чём именно «недоговариваю», юная леди? Эйприл, сидящая на небольшом продавленном диванчике, ответила — без страха, недоверия или раздражения, но с таким же еле скрываемым упорством и настойчивостью: — О том, зачем именно Вы использовали на Майки технику астральной проекции. Роквелл, облетев тем временем край стола, встал за него и спросил, теперь уже совсем не скрывая интереса: — И почему же Вы решили, юная леди, что я что-то скрываю? — он сделал неопределённый жест рукой и продолжил, обращаясь скорее к себе, чем к Эйприл. — Так странно, что от Ваших успехов в телекинезе мы перешли на такую тему. Да, действительно странно. Но ведь урок — в воскресенье в семь, как обычно — окончен, а значит, настало время для вопросов не по теме. — Потому что проекция, в случае с вхождением в разум, неоправданно энергозатратна, — Эйприл посмотрела на доктора. За те три дня, что давались ей на осмысление всей этой ситуации, она успела выстроить какую-никакую, но линию защиты. — Я почитала те труды, которые Вы мне рекомендовали в качестве учебного пособия. — Хорошо, что Вы прислушиваетесь к моим советам, — Роквелл чуть улыбнулся и как-то странно прищурился, будто подозревая, что просто так у него уйти от разговора уже не получится. — Однако, я уже говорил — не только Вам, но и остальным — что астральная проекция была выбрана мною не из-за количества потребляемой энергии, а из-за места обитания червя: данным методом было легче всего выявить его присутствие или же отсутствие во внешнем содержимом разума (он же — «внешний разум»). — Да, говорили, — кивнула Эйприл. — Но из тех книг, что Вы порекомендовали, я прочитала, — доктор сцепил длинные пальцы в замок, — что и при обычном проникновении в сознание возможно выйти в так называемый «внешний» разум, причём без особых проблем, — Эйприл беззлобно прищурилась. — Тем более, в том разговоре Вы сами упоминали «пустоту», а также то, что она, скорее всего, и является внешним содержимым сознания. — Вот именно, что «скорее всего», а не «наверняка». — Но это не отменяет того факта, что выйти во внешнее содержимое через проникновение в разум можно, — возразила Эйприл. — Да ещё и с тем же эффектом — не считая «остановки» времени — что и при проекции. Так зачем тогда Вы использовали второй, более сложный способ? — А что же, всегда нужно идти по лёгкому пути? — Роквелл, на первый взгляд, просто увиливал от ответа — в его глазах, однако, горел неподдельный интерес от разговора. Он ждал — ждал, когда Эйприл убедит его сдаться. Будет обидно — это будет разочарование — если она его не переспорит. — Послушайте, доктор Роквелл, — Эйприл вздохнула, чуть опустив голову. Ей опять ничего не оставалось, как говорить напрямую. — Я не говорю, что Вы лжёте или намеренно вводите нас всех в заблуждение. Я совершено не сомневаюсь в том, что Вы знаете, что делаете. И именно поэтому я уверена, что Вы выбрали проекцию вовсе не из-за того, что с её помощью легче проникнуть во «внешний разум», — она осеклась, словно погрузившись в свои мысли. — Должна быть другая причина, — она уверенно подняла голову. — Именно её я у Вас и спрашиваю. Роквелл сощурился — задумчиво и без доли ожидаемого Эйприл удивления — и, молчаливо расцепив пальцы, почесал маленькую, не очень длинную бородку. Прошёлся взглядом по комнате — даже не задержавшись на Эйприл — будто пытаясь что-то найти, затем молча возвёл глаза к потолку, продолжая почёсывать подбородок — Эйприл пришла в голову навязчивая мысль, что док над ней попросту издевается — в таком же молчании вновь сцепил пальцы и, неожиданно улыбнувшись, сказал, явно развеселённый придуманной им затеей: — Хорошо, ты полностью права, — он, казалось, впервые обратился к ней на «ты», — у выбора в пользу астральной проекции, а не обычного проникновения в разум, была другая причина, нежели та, которую я тебе назвал, — он внимательно взглянул на неё — в его глазах плясали весёлые обезьянки. — Но я хочу, чтобы ты сама назвала мне причину этого выбора. Эйприл опешила — вот что значит иметь дело с повышенным интеллектом — чуть приподнявшись на диване. А вот этого бы она хотела избежать! То, что ей могут отказать в ответе — просто отказать, не используя при этом ложь — она ещё могла себе представить, но вот то, что ей самой придётся отвечать на собственный вопрос!.. Хотя этого следовало ожидать: доктор Роквелл и Мастер Сплинтер были похожи в методах «взращивания» своих учеников. А после урока философии с Хамато Йоши, честно, уже ничего не страшно: какой-то там вопрос — тем более. — Так, ну-у, — вздохнув, протянула Эйприл, стараясь вновь собраться с мыслями. Те, к её радости, далеко разбежаться не успели. — Дело точно не в количестве используемой энергии. Роквелл согласно покачал головой. Конечно, дело не в этом — иначе бы доктор использовал менее затратный способ. И не в удобстве проникновения. А какие ещё могут быть критерии выбора? Быть может… — …Время? — аккуратно спросила Эйприл, но уже уверенней продолжила. — Вы довольно быстро вышли. — Скажем так, это полезный критерий, — согласился Роквелл. — Но он не главный. Даже больше: я не опирался на него, когда выбирал проекцию. Что ж, тогда эта «угадайка» ещё надолго. Раз не время, то что тогда? «Рабочих» критериев у методов экстрасенсорики не так уж и много, тем более, что «профессионализм субъекта» в данном случае не особо подходит — ну владеет доктор этой сложной техникой, а толк, если от неё результата будет меньше, чем от лёгкой? Только если от лёгкой результат будет хуже, чем от сложной? — Результат будет… неполный? — Отнюдь. Он будет приблизительно одинаковый, но дастся всё же с разной быстротой и усилиями — тут проекция вновь выигрывала, — он хитро прищурился. — А теперь скажи, почему у этих методов такая разница во времени, а результаты, при тщательном изучении, будут одинаковые? У Эйприл округлились глаза от такого вопроса — это что, цена за любопытство? Ладно, без паники, за неправильный ответ бить всё равно не будут. — Так, — начала она, решив, что логичнее будет рассуждать над этой темой вслух, — с разницей во времени, в принципе, всё ясно: при обычном проникновении в разум ты как бы «гуляешь», по сознанию, как по городу, — Роквелл ухмыльнулся от такого сравнения. Эйприл сделалось неловко: она сама не поняла, почему решила сравнить процесс именно с таким действием, — поэтому и времени много уходит; а при проекции ты как бы… попадаешь во внешнее содержимое разума, и там… изучать-то особо нечего.? Она запнулась: действительно, а что там искать кроме паразитов, если сами экстрасенсы не до конца знают, что в этом «внешнем разуме» находится? Роквелл, видимо сжалившись над ней, начал: — А если я скажу тебе, что через проекцию можно выходить не только во внешний, но во внутренний разум? Что? Эйприл недоумённо уставилась на него, будто подозревая дока в обмане: — Разве Вы не утверждали, что это невозможно?.. — Я немного слукавил, каюсь, — Роквелл приподнял руки в примирительном жесте, увидев на чужом лице искреннее возмущение. — Но теперь ты знаешь, почему результат и при проекции, и при обычном проникновении одинаковый. Спасибо, что хотя бы это объяснили: иначе она бы ещё долго в неправильном направлении ходила. — Но это всё ещё не отвечает на вопрос, почему вы выбрали именно проекцию! — не сдержавшись, воскликнула Эйприл и облокотилась на спинку дивана. Правая нога сама собой нервно застучала по полу. — Тем более, раз Вы опирались не на время, а результат всё равно был бы один и тот же! Так если результат один — в чём вообще разница? — Может, дело в самой подаче информации? — предположила Эйприл. — В смысле: при проникновении в сознание я исследую разум, «гуляя» (опять это слово!) по нему. А при проекции? Там ведь должен быть другой принцип. — Нет, ты путаешь, Эйприл, — покачал головой Роквелл. — При проекции ты так же «гуляешь» (смешное слово!) по чужому разуму, как и при проникновении, однако, есть одно существенное различие: если при проникновении ты исследуешь разум в реальном времени, то при проекции исследуемый тобой разум будет находиться в том состоянии, когда ты активировала технику — то есть, он не будет никак изменяться. Это одна из причин, почему я выбрал именно её: при астральной проекции паразит попросту не смог бы от меня как-либо спрятаться, перебегая — выражаясь очень условно и грубо — с места на место. Понимаешь, про что я? Эйприл, чуть обдумав его слова, кивнула: — «Одна из причин» — значит, есть и другие? — получив утвердительный ответ, Эйприл вздохнула. — Ладно, я поняла. Раз уж мы заговорили про паразита… Может ли быть дело в Майки? — Эйприл с каким-то обидчивым злорадством отметила, что слова «паразит» и «Майки» идеально сочетались друг с другом. — В плане, может Вы боялись, что он — Майки, а не паразит — сбежит прямо во время сеанса? Или выкинет что-то из ряда вон выходящее? Роквелл неопределённо пожал плечами, будто совсем не задумывался над этой причиной раньше: — Думаю, я также принимал это в расчёт, выбирая проекцию… В конце концов, Леонардо предупредил меня о неоднозначном поведении своего младшего брата. — «Неоднозначном?» — А ты разве не находишь странным то, как он ведёт себя по отношению к вам? Своим братьям, тебе, друзьям. У него ведь всё в порядке с памятью. Эйприл нахмурилась: вновь эта фраза и вновь никаких объяснений. — Погодите-ка, доктор, — догадка пришла неожиданно и даже до болезненного резко, — Вы что, копались в его памяти?! Роквелл улыбнулся — искренне весело и довольно. Казалось, именно этого вопроса он и ждал с самого начала внезапно завязавшегося разговора. — Близко. — То есть, не копались? — И то, и это; но ни то, и ни другое. Эйприл чуть ли не взвыла — улыбка Роквелла стала ещё шире и ещё веселее: — Ты мыслишь ограниченно, Эйприл, — в его словах были эмоции — он несдержанно взмахнул рукой, — этот мир не ограничивается абстрактным «был» или «не был», представь себе нечто среднее, ведь всё живое и неживое имеет в себе три главные составляющие: начало, середину и конец; представь себе то, что находится между «не был» и «был», ту самую середину; воспоминания ведь сложная штука, Эйприл, в них нельзя просто побывать — ты знаешь, что это не будет иметь никакого смысла? Потому что у всех воспоминания разные, даже одно и то же событие у участвующих в нём существ отложится в памяти по-разному, понимаешь? Не имеет смысла смотреть на «был» и «не был», нужно заглядывать не в содержание воспоминания, Эйприл, нужно заглядывать в его структуру, нужно проверять его архитектурную целостность, а не внутреннюю. Без целостности архитектуры воспоминаний нельзя говорить ни о какой личности, ни о какой части — именно поэтому любой паразит в первую очередь рушит стены: чтобы добраться до гостиной, нужно сначала разобрать кирпичи, за которыми она скрывается! Я был, но я не был, потому что воспоминания — это личное. Очень личное. Даже если они касаются не только тебя. Ты понимаешь меня? Поймав её растерянный взгляд, он улыбнулся — его голос стал привычно-спокойным и немного насмешливым: — Проекция — единственный способ быть и не быть. Именно поэтому я и выбрал её: разглядывать чужие воспоминания удовольствие, отнюдь, сомнительное. Он взглянул на настенные часы: — Ох, юная леди, уже больше десяти часов, Вы сильно задержались. Думаю, Вам пора. Эйприл могнула, собираясь что-то сказать — Роквелл с помощью телекинеза мягко поднял её в воздух и, открыв этим же способом дверь, аккуратно поставил её за порог кабинета. — Я предлагаю увеличить количество занятий: один раз в неделю — ужасно мало, пускай Вы и невероятно способная девушка, — неожиданно предложил Роквелл, задумчиво прокручивая в руке блокнот с расписанием. — До встречи, юная леди. Дверь, не дожидаясь ответа, негромко закрылась. Эйприл сморгнула остатки удивления — прощаться уже не было смысла, да и, впрочем, не с кем. Шаги за дверью постепенно стихли — Роквелл положил блокнот на стол, взял ручку. В принципе, он может хоть каждый день заниматься: его график полностью свободен. Он отложил блокнот, убрал ручку. — А всё-таки зря она отмела энергию как таковую, — неожиданно пробубнил он, обращаясь в прострацию. — Но для этого надо знать тонкости… А их так много. Так много.

***

      Он пробыл у Эйприл дольше обычного — выражаясь немного иначе: слишком долго для того, кто всего-то вышел «прогуляться». Но ведь посиделки с бывшей семьёй вполне можно посчитать за прогулку, верно? Посидели, расслабились — нет — поболтали по душам — вдвойне нет — и немного, как говорится, «отвели душу». Последнее, кстати, под большим сомнением: судя по их лицам, его присутствию они мало обрадовались. Впрочем, всё взаимно — так что в этом они квиты. Майкл, ступая осторожно, но уверенно, и стараясь не вызвать ни единого подозрения у обитателей клана, незаметно прошмыгнул в поворот, ведущий к лестнице. Его — что чертовски подозрительно — искать за время отсутствия не начали, будто совсем позабыв о его существовании. Это, конечно, спокойно можно было объяснить тем, что отныне Майкл был свободен: в иерархии он стоял наравне с Бредфордом, имел возможность управлять фут-ботами по-настоящему, а также — наконец-то — освобождался от надсмотра Такеши, который, по сути, был единственным, кто реально хоть как-то следил за тем, что вытворяет его подопечный. Раньше следил. Майклу, уже честно привыкшему к постоянному контролю, даже тяжело было поверить в тот факт, что наблюдение за ним теперь не ведётся. Как выяснилось — действительно не ведётся. Ну и хорошо, зато он наконец-то свободен. Майкл взошёл на лестничный пролёт. Полностью свободен, если не считать того факта, что после обследования у доктора у него внутри будто остался осадок. В буквальном смысле. Осадок из чужой энергии — малозаметный такой и мелкий, но ужасно противный. И нет, Майкл не параноик, просто на такие вещи у него отменная чуйка. В принципе, его это странное ощущение мало беспокоит: для других он здоров, а значит, и проблем нет. Вопрос в другом: насколько безопасен этот «осадок», и как быстро он пройдёт. Можно было бы задать этот вопрос доктору — но тот как будто бы навряд ли ответит честно. Если, конечно, вообще ответит, а не пошлёт к… Сверху раздались неспешные, но довольно твёрдые шаги — Майкл, уже давно приобретший умение различать соклановцев по походке, без труда распознал лёгкую, но сильную поступь Карай. Шаги приближались — смысла ни подниматься быстрее в попытке спрятаться на родном этаже с комнатами, ни спускаться обратно попросту не было. Майкл вздохнул — вот с кем с кем, а с Карай встречаться совершенно не хотелось — и, не прибавляя скорости, продолжил подъём: столкновение всё равно неизбежно, надо хотя сделать вид, что он и не думал от неё прятаться. Не прошло и пяти секунд, как у края перил показалась Карай, довольно спокойно спускающаяся вниз, видимо, на первый этаж. Она казалась отрешённо-спокойной — зрелище в последнее время редкое и ненадёжное в своей быстрой переменчивости. Здороваться не хотелось — может, она даже не заметит его, если он просто промолчит? — однако её положение — дочь Мастера, как-никак — вынуждало склонять голову в приветствии. — Доброй ночи, Карай-сáма, — он остановился и вежливо поклонился, мысленно молясь, что обращение «-сáма» немного её смягчит, и она отпустит его если не с миром, то хотя бы с молчаливым проклятьем. Карай остановилась в паре метров от него — её лицо оставалось таким же мирно-задумчивым. Она чуть приподняла брови — удивлённо, но без доли грубости или недоверия спросив: — Разве ты не дежурил вчера? — она, не давая ему ответить, добавила, отвечая, по-видимому, на его пожелание доброй ночи. — Да, тебе тоже. Майкл скрыл на лице изумление, смешанное со ступором — такое поведение Карай было несвойственно. Для Карай — нет, не свойственно. А вот запрещенное-в-клане-имя было к людям, вроде бы, всё же более благокослонно. — Да, я дежурил вчера, — он чуть наклонил голову вбок, его губы сами собой расползлись в улыбке от воспоминаний об относительно недавнем разговоре с Лео. — А сегодня я просто решил прогуляться. Карай прищурилась — задумчивость куда-то пропала, сменившись едким недоверием во взгляде. Ах, а вот это уже точно Карай. — Ты ведь ненавидишь холод, — её голос звучал так, словно одна эта фраза обличала Майкла во всех грехах этого мира. Она сделала шаг вперёд — Майкл сдержался, чтобы грустно не вздохнуть от повторяющейся уже тысячный раз картины. Отчего-то высшие чины клана просто обожают бросаться обвинениями — в его случае иногда даже обоснованными, хотя всё равно чертовски обидно. Карай остановилась перед ним — Майкл взглянул ей в глаза: ему, конечно, есть что скрывать, но для себя он уже чётко решил, что общение с экс-семьей входит в состав «прогулок», так что тут — уж извините все, кто собирался — не докопаешься: он ведь даже не врёт. Просто недоговаривает. Карай открыла рот, собираясь что-то сказать. Обвинений, однако, не последовало. Майкл ошарашенно моргнул, когда Карай, морщаясь, потянулась руками к голове. Затяжное молчание переросло в болезненное змеиное шипение — руки сильнее сжали голову, вцепившись в волосы. — Карай? — Майкл обеспокоенно потянулся к ней, помогая сесть на площадку, уперевшись боком в перила. Он присел перед ней, пытаясь заглянуть в вмиг затянувшиеся пеленой глаза. — Что с тобой? Карай сдержанно прошипела сквозь зубы — это, однако, не помогло ей скрыть в голосе нарастающую боль: — Н и ч е г о. Майкл стиснул челюсти — класс, ничего не скажешь — быстро поднявшись и наскоро сообщив о принятом решении: — Я за Такеши, жди здесь. Протеста не последовало — он развернулся и пулей помчался к кабинету бывшего покровителя. Осадок, непродолжительное время мучивший его разум, куда-то исчез.