Знак клана Фут

      Она наконец открыла глаза — и голову в одно мгновение пронзили тысячи и тысячи длинных, идеально заточенных игл, сотканных из чего-то невидимого, но удивительно реального и до дрожи в теле сильного. Она наконец открыла глаза — и почувствовала, как мозг в её черепе начал сжижаться и ферментироваться под действием собственного яда в премерзкую, гадкую кашицу, созданную из тягучей, но чистой, незамутнённой ненависти. Почувствовала, как мысли — и ценные, и не очень — разом закидали в одну грязную, некрасивую и абсолютно непрозрачную коробку и начали трясти-трясти-трясти, швырять, бросать, неистово танцевать с ней в руках, подбрасывать и ловить, подбрасывать и не ловить, пинать, подбирать и снова подбрасывать, и снова ловить, и бросать, и снова танцевать, и снова кричать, и снова бросать, и не ловить, и снова бросать — и мысли в коробке плакали всё сильнее, и мысли в коробке выли всё громче, и мысли в коробке боялись-боялись-боялись, и мысли путались между собой, и мысли цеплялись друг за друга, и мысли молили и ненавидили, и мысли желали и отталкивали, и мысли убегали и останавливались, и мысли просто превращались в сплошное чёрное месиво спутанных, чёрных, наконец отросших волос и уже становилось не важно, кто из них раньше был ценным, а кто — нет. Она открыла глаза — и не думала ничего, не видела ничего, не ощущала ничего, не понимала ничего, не хотела ничего, не боялась ничего, не ненавидела ничего, не любила ничего. Она открыла глаза — и когда наконец пелена с покрасневших от усталости глаз спáла, она увидела перед собой потолок. Она была уверена, что он хлорированно белый — как и пол, и стены, и простыни, и кровать, и она сама теперь — но потолок казался ей серым, заляпанным чьими-то наглыми ступнями, несмотря на царящую вокруг тошнотворную чистоту. Потолок казался ей грязным — то же постигло и пол, и стены, и простыни, и кровать, и её саму. Красок нет — как и чужого сердца. Чьего сердца? Глаза хотелось закрыть, потому что вокруг было слишком грязно — нет, в её глазах слишком грязно. Маслянистые и мазеобразные — пятна висели перед её взором, отпечатывались на роговице причудливым, но ужасающим узором, уходили в капилляры, окрашивали белок в чёрный, разъедали хрусталик и уходили куда-то глубоко, в душу, в почерневшую от этих же пятен душу, что не болела уже только по причине своей гибели. Глаза хотелось закрыть — но сделать это по-настоящему ей всё же не удалось: дверь, такая же серая и грязная, что и стены, и потолок, и кровать, и она сама, неожиданно открылась. Она не понимала, что написано на лице у Шреддера. Она не понимала, счастье ли это, злость, забота, холодность, благоговение, отрешённость, а может быть и страх, а может быть и всё сразу, а может быть и ничего из этого. И мозг впервые за долгие-долгие месяцы прошептал ей, что последний вариант — наиболее правдивый. И ей впервые за долгие месяцы стало тошно от взгляда полуслепца на её кровать. И ей впервые за долгие месяцы не захотелось кланяться ему в ноги. Она перевела осторожный взгляд на человека справа от Шреддера — и узнала его. И ей захотелось зарычать, захотелось взвиться, превратиться в змею, укусить их всех-всех-всех, впрыснуть в них яд, а после наблюдать за их долгой и ужасной предсмерной агонией. Но она не могла двигаться — человек подошёл к ней и надел перчатки. Он собирался вправлять ей мозги — так же, как уже делал до этого. И она, какими-то далёкими, слабыми и расплывчатыми воспоминаниями понимая, что её ожидает, изо всех ещё невосстановившихся сил попыталась запомнить всё, о чём она подумала сегодня: каждую мысль, что посетила её, когда она взглянула на этих двух монстров в дверях, каждое злое слово, которое она наконец обратила на Шреддера, а не на отца. Не на названных братьев. Не на друзей. Глаза сами собой начали закрываться. Но любое сопротивление в очередной раз оказалось бесполезно — ненависть возвратилась. И снова туда, куда ей услужливо проложили дорогу.

***

      Если бы его попросили честно описать своё состояние, то слово «ахуй» подошло бы как нельзя лучше. Выражаясь более прилично — он был в замешательстве. Жирном, словно кокосовое масло, и вязком, словно отменный дёготь, замешательстве. Почти истеричном. Потому что, в общем-то, тяжело сохранять спокойствие, когда на твоих руках будущий Мастер чуть не откинул — а может быть, и откинул: вестей-то от неё никаких — копыта прямо во время разговора. Ладно хоть она с лестницы не свалилась — и не кувыркнулась в пролёт между перилами — иначе вниз (вполне возможно, тоже с лестницы) полетел бы и он. Что странно, ни на какие «допросы» — а как ещё назвать эти разговоры с пристрастием? — его, даже спустя пару дней, так и не вызвали; под домашний арест не посадили; в камере — пыток — не заперли. Удивительно? Да ахереть можно, учитывая то, что он был последним (!), кто видел Карай не только в добром здравии, но и в полуобморочном — а может, что-то и посерьёзнее, кто его знает — состоянии. Ничего этого, однако, не произошло, что непроизвольно наталкивало на совершенно несовместимую с реальностью мысль о том, что Майкла — Майкла, чёрт возьми — в причастности к плохому самочувствию любимицы Мастера не подозревают. Странно? Невозможно! По крайней мере, он так думал. А как выяснилось на деле — такое оказалось вполне себе возможно. Майкл вышел из комнаты, на автомате неслышно прикрыв за собой дверь, и неторопливыми, но осторожными шагами направился к концу коридора. Нет, он не собирался выходить из здания — ему просто хотелось немного прогуляться. Да, коридоры клана для этого мало подходили, но Майкл честно сомневался, что он действительно оказался вне всяких подозрений, и поэтому, как бы ему ни хотелось куда-нибудь свалить, вариант «смирно сидеть на жопе ровно» оставался единственно верным. Майкл вздохнул и лениво качнулся в сторону, прикрыв уставшие от напряжения глаза. Повёл ли он себя как идиот, решившись обратиться за помощью к экс-соклановцам? Ну да, он это и не скрывает. Был ли у него выбор не обращаться? Да был конечно же. Вот только ему — что обратись он, что не обратись — в любом случае лишиться головы: у старика собственная медленно едет — а может, и всю жизнь ехала — а по его логике, раз своя голова не на месте ментально, значит, чужие головы должны поехать физически. А вообще, если Карай не встанет на ноги ближайшие три недели, к декабрю, то об изначальном плане — изначальном плане «Б», «А» он даже всерьёз не брал, решив, что «А переубиваю-ка всех к чертям» реализовать слишком тяжело — Майкла можно забыть. «А» — отбросил, «Б» — не продумал и не озвучил. Всё как всегда. Отлично. Он, конечно, какие-то совсем уж отрывки из плана остальным упомянул, но не полностью — просто потому, что «полностью» его и нет — но как-то координально менять его не очень-то и хотелось, учитывая то, что какая-никакая основа всё равно была. Можно было бы, конечно, на ходу состряпать что-нибудь новенькое — какой-нибудь план «В», фантазия вполне позволяла, а с обстоятельствами они как-нибудь уж разобрались бы — но всё же… И вообще, даже если бы он мог сейчас незаметно выйти к Эйприл, он бы этого не сделал: он, во-первых, не настолько идиот, чтобы так беспардонно, наивно, а главное часто шарахаться к ней; во-вторых, делать там особо нечего, при условии, что все жалобы на ох-какую-тяжёлую-жизнь-в-клане уже выплаканы, а нормальный план плывёт где-то на стадии разработки в разработке. Вместе придумывать новый план Майкл не согласится ни за что в жизни (наверное) — по крайней мере до тех пор, пока не будет полностью уверен в том, что его не прикончат на месте из-за каких-то старых обид (наверное). А он откровенно не уверен, что этого не случится. Да и не доверяет он им, если честно — потому что дурацкое ощущение, что доктор каким-то чудеснейшим образом оказался замешан в плохом самочувствии Карай, уходить не хотело и не собиралось. Можно было бы, конечно, помолчать и поплакать, но перспектива реветь в чужом доме — непонятно что здесь хуже всего: «реветь» или «в чужом» — не особо прельщала. — Майкл. Едва сдержавшись, чтобы не подпрыгнуть от неожиданности — на этой чёртовой лестнице всегда случаются одни неприятности, отныне он будет спускаться и подниматься только приклеившись руками и ногами к потолку — и стараясь сохранять внешнее спокойствие и учтивую сдержанность — невозможный пункт — Майкл обернулся, встретившись взглядом с окликнувшим его мутантом. Рахзар, кажется, впервые за долгое время выглядел на удивление спокойным. — Что? — разговаривать с псиной — на какую-либо тему в принципе — особого желания не было. У Криса как будто бы тоже. — У нас поручение от Мастера, — Рахзар как-то вяло отвёл глаза в сторону и, медленно повернув в этом же направлении голову, развернулся, уходя дальше по коридору. — Важное поручение. Майкл мысленно фыркнул. Наверное, стоило поблагодарить судьбу за то, что он всё-таки не додумался смыться сегодня к Эйприл.

***

      Из плюсов: теперь Майкл знает, в какой больнице лежит Карай. Из минусов — о-о, это надолго — он, во-первых, будет вынужден просидеть без движения всю ночь под дверью её палаты, потому что не дай бог враги клана — только черепахи, остальные давно передохли — заявятся и убьют наследницу всего клана (под «убьют» подразумевается, но не озвучивается похищение). Во-вторых, он до сих пор не знает, в каком она состоянии, потому что нечего какой-то там прислуге — эй, он теперь вообще-то один из главных приспешников Шреддера! — интересоваться здоровьем хозяйки всея — ограниченного тронным залом клана — мира. В-третьих, в этой чёртовой конуре — ладно-ладно, больничка не такая уж и стрёмная, явно лучше медпункта в самом клане — не ловит сеть, потому что «нельзя допустить, чтобы враги клана вычислили их местонахождение по сигналу телефонов» (и подумаешь, что они никогда ещё этого не делали — сделают!). В-четвёртых, ему всю ночь придётся стоять в нескольких метрах от огромной облезлой злой псины, всё ещё наверняка жаждущей откусить ему голову. Последнее, наверное, стоило поставить на второе место — или хотя бы третье — по степени важности. Ему бы вообще следовало переделать нумерацию в списке минусов — всё неправильно расставлено. Первое на четвёртое, чётвёртое всё же на второе, третье оставить как есть. Это что получается, волнение о здоровье Карай придется ставить как первостепенную проблему? Майкл надулся — живая и ладно, обойдётся и без его сочувствия! Она вот о нём не сильно волновалась, когда сдала со всеми — почти всеми — потрохами перед Шреддером — пусть теперь валяется в палате одна, так ей и надо! От последней мысли Майкл опасливо поджал губы и покосился в сторону Рахзара — тот сидел на задних лапах, подобрав к себе хвост и всем своим видом выражал глухую отстранённость: собачнее собаки мир ещё точно не видел. Майкл аккуратно потоптался на месте — как хорошо, что Рахзар не телепат, иначе давно бы отгрыз ему голову за количество молчаливых оскорблений — и стыдливо перевёл взгляд на белый в мелкую крапинку пол, мысленно дав себе леща: всё же нельзя так плохо думать о Карай. На Брэдфорда плевать — у них ненависть обоюдная и вполне оправданная; но Карай, как бы Майкл в её сторону не плевался, всё же признавалась им за семью, даже с учётом того, что она сама себя таковой ему не считала, и даже с принятием и пониманием факта, что она, в случае его промаха, самая первая — даже быстрее Криса — кинула бы его в горящий маслом котёл или сварила черепаховый суп. Майкла передёрнуло: неприятная смерть, но остальным явно запомнится надолго. Он перевёл взгляд в конец длинного белого коридора: на их этаже — шестом по счёту — была всего лишь одна палата, предназначенная, по всей видимости, исключительно для особо важных и склонных к смерти по чьему-либо злому умыслу персон. Больница на первый взгляд, казалась абсолютно обычной и ничем не примечательной — Майкл и сам поначалу попался в эту хитрую ловушку ложного впечатления: да, она не выглядела дешёвой, но и какой-то неприступной крепостью не казалась — выше среднего, но не более. И только зайдя внутрь, Майкл понял, насколько сильно ошибся с выводами — нет, внутри больница не была ни оформлена золотыми статуями, ни фотографиями счастливых клиентов, не было ни плакатов с логотипом учреждения, ни стенда с отзывами, ни зелёной растительности, стоящей по углам или свисающей лианами по стенам; зал ожидания был пуст: и то ли от своей экономности, то ли от того, что посетителей в больнице вообще не было, но во всём помещении стояло лишь три одиноких, непрезентабельным стула, на которые, честно, Майкл сесть побоялся: то ли из-за подозрения, что они под ним сломаются; то ли из-за слишком опрятного вида сидений, до которых, казалось, ничьи джинсы никогда не дотрагивались. За стойкой сидела женщина в строгом белом халате, в очках — как Майкл с удивлением заметил — без линз, с чёрной пластиковой оправой и верёвочками у оснований. Когда женщина подняла взгляд, Майкла всего передёрнуло: глаза её были огромные и такие бесстрастные, что непроизвольно выражали отвращение к окружающему миру. Она не удивилась, увидев их: если Майкла, в его чёрном длинном плаще и глубоком капюшоне ещё можно было принять за человека, то с Крисом подобное не прокатывало ни в одном из случаев. Женщина поднялась и, не сказав ни слова, быстрым шагом направилась к лифту. Как выяснилось путём наблюдений — и малой практики — габариты Брэдфорда не предначначались даже для вместительного лифта медперсонала. Женщина, которая ни разу за время с ними не моргнула и не проявила ни единой эмоции, угловато и резко развернулась на каблуках и в полном молчании повела их к лестнице. Та, в отличие от лифта, была намного шире и просторнее, ничуть не уступая лестнице в здании клана. Они прошли по невысоким ступеням около трёх этажей, когда до Майкла внезапно не донёсся чей-то прилушённый, отчаянный девичий вскрик. Он остановился и обернулся к двери, ведущей на этаж — массивная, железная, она больше походила на дверь какого-нибудь новенького, но защищённого подвала, чем на вход — а тем более выход — в место, где тебе помогут. — Вам на три этажа выше, — прокомментировала женщина, и Майкл, не удержавшись, взглянул ей в глаза, будто ожидая увидеть там что-то, чего раньше не видел. Но в глазах женщины ничего не было — они были будто сделаны из пластика. — Очень хорошо, что нам выше, — внезапно прошептал он, но в тишине больницы его слова, должно быть, услышала вся лестница. Женщина развернулась и стала подниматься дальше — Майкл поймал на себе удивительно спокойный взгляд Криса и, поджав губы, продолжил подъём вслед за проводницей. Он ожидал услышать крики и на шестом этаже — но там оказалось по-больничному тихо и сонливо. И вот теперь он и Крис стояли перед одинокой дверью палаты, ожидая окончания своей ещё нескорой смены на Бибопа и Рокстеди. Майклу надоело стоять — он пристроился у стены в позе бабочки. Крис бросил на него короткий взгляд и тут же отвёл глаза, вновь уставившись в стену напротив. Майкл не мог не отметить перемену в настроении Брэдфорда: со времени назначения Майкла на место Ксевера и полного выхода из-под протекции Такеши, он стал относится к нему… терпимее? Майкл честно не знал, как правильнее будет обозначить это слово, ведь терпели они друг друга и до этого — это было что-то более тихое, но не хладнокровно или убийственно тихое, а почти мягкое, хотя и всё ещё недоверчивое, с подавленной где-то в сознании злостью и раздражением. И Майклу не нравилось это чувство. Потому что оно заставляло его чувствовать себя уязвимым; потому что он не знал, что в следующий момент предпримет или скажет Крис, ведь ничего из того, что произносил он ранее, в его лексиконе больше не появлялось. Потому что легче было знать и видеть, что тебя ненавидят и точно так же ненавидеть в ответ, чем знать, но не видеть, и не иметь возможности демонстрировать свою ненависть. — Что бы ты сделал, если бы оказалось, что нам нужно на третий этаж? Майкл вздрогнул и с нескрываемым удивлением уставился на Криса, уже сверлившего его взглядом. В голове пронеслась мысль, что пёс, должно быть, спятил, впервые надышавшись не вонью из своей конуры, а хлоркой и медикаментами больницы — но Брэдфорд выглядел в рамках своей адекватности, с одним конкретным исключением: в его глазах не было ни вытекающей из глазниц враждебности, ни желания кусаться и рвать. Он всё ещё выглядел как Рахзар, но от Рахзара в нём, почему-то, больше ничего и не было. Майкл нарочито громко фыркнул, глядя ему в глаза с издевательским прищуром: — Не понимаю, о чём ты. Ему, безусловно, было легче довести Брэдфорда до белого каления различными поддразниваниями и резко включившейся тупостью, чем разговаривать с двухметровой псиной даже по мелочам. Но Крис, почти к ужасу Майкла, не разозлился, не взъелся и не оскалился — его взгляд посерьёзнел, и он повторил вопрос, даже, к молчаливому, предынфарктному изумлению Майкла, не изменив интонацию в голосе: — Если бы оказалось, что кричала Карай-сама, что бы ты сделал? Майкл едва заметно побледнел — это что, какой-то тест? Его отправили сюда с ним, чтобы проверить на преданность клану? А если он ответит неправильно, его лишат ступней прям здесь, в больнице? А у этого вопроса вообще есть верный ответ, который устроит ненавидящую его псину? Он только поэтому сегодня такой спокойный, что уже предвкушает на кончиках когтей чужую разорванную плоть? Майкл стиснул зубы — его злила эта глупая и безвыходная ситуация, в которую он угодил — и выпалил быстро, но чётко: — Я бы оторвал им головы. — «Им»? — светящиеся жёлтые глаза сощурились до двух одинаковых полос. — Этой женщине, — он отвернулся. Майклу казалось, что он загоняет себя в ловушку собственной поспешностью в ответах: но промедление могло быть расценено как отсутствие безграничной преданности. — Ну и врачу, конечно же. Крис продолжал испытующе смотреть на него, и Майкл, честно, начинал подумывать над перспективой серьёзно нагрубить горе собеседнику, даже если бы это сорвало их задание и привело к душевной порке если не от Шреддера, то от Такеши точно. Крис открыл пасть — Майкл сдержал отчаянный скулёж — и вновь задал вопрос: — Напал бы на врача, даже зная, что тот находится на хорошем счету у Мастера и был вызван специально для лечения его дочери? Во-первых, откуда ему знать, кто там на каком счету и у кого находится. Во-вторых, врачей всегда вызывают для лечения, поэтому прекрати-нести-бред-костлявый-пёс-ты-меня-уже-достал. А в-третьих, вопрос был действительно хорошим. Майкл нахмурился в задумчивости, Крис не сводил с него изучающего взгляда — предмет спора был поставлен, очевидно, ребром: ты либо говоришь «нет», и получаешь по шапке за недостаточную для футовца преданность; либо говоришь «да», и получаешь по роже за любое сомнение в приказах Мастера. Правильного ответа не было — его не могло быть в решении, когда полярные между собой варианты ответа приведут к концовкам, мало друг от друга отличающимся, а нечто среднее между ними попросту не допускается. Но даже в полном отсутствии выбора правильный выбор всё-таки был — по-своему правильный, за который ты всё равно получишь нагоняй за самовольство в том или ином его проявлении. Майкл снова взглянул на Криса, отзеркалив чужой напористый взгляд — тот, не двигаясь и не меняясь в лице, продолжал следить за его движениями — и решительно произнёс: — Сначала я убью, а потом уже буду разбираться. Даже если мне за это снесут голову. Его речь источала яд, внезапно образовавшийся и растёкшийся по сосудам вместе с кровью — пусть Брэдфорд делает что хочет и докладывает кому хочет: его всё равно не накажут сильнее или больнее обычного. Да и смысл ему бояться наказаний? Не понизят же его в должности лишь за слова без свидетелей! Он нервозно стиснул зубы — последняя мысль его не убедила, а напротив, мгновенно убила веру в более-менее приемлемый для него исход. Крис внезапно фыркнул — как-то свободно, необычайно легко и даже по-собачьи изящно — и наконец отвёл взгляд. У Майкла зачесались руки от такого немыслимого игнорирования: где рычание! ругань! ненависть! пожелание смерти! выкрики о предательстве! где это всё?! Отчего Крис так спокоен, так расслаблен, в то время как с Майкла уже десять потов сошло и мышцы свело от недостатка свежего воздуха, заменяемого душком спирта! Где! Это! Всё! — И что теперь, — Майкл попытался сохранить насмешливо-пофигистичный тон, но голос его так и норовил сорваться на рычание, — доложишь на меня Такеши-сану? Ты только скажи, когда это сделаешь, чтобы я заранее был готов к своей экзекуции. Из него сочилась обида — да почему всё и всегда сводится к тому, что он получает ни за что? Его ещё ни разу не наказали за что-то действительно серьёзное, но зато за незначительный бред — ему и на бумаге не сосчитать количество своих «провинностей». — Успокойся, — проворчал Брэдфорд, — никто не собирается тебя «сдавать». — Да? А мне показалось, что ты только для этого и спросил, чтобы потом найти повод для доноса, — съязвил Майкл, и тут же мысленно дал себе подзатыльник: доводить Брэдфорда сейчас, когда он спокойно мог сменить милость на гнев, было одной из худших идей за последние дни. Но Крис снова его удивил — он лишь бросил на Майкла недовольный грубостью взгляд, и вновь уставился в стену, разговаривая скорее с ней, чем с ним: — Если бы я хотел, то уже давно бы беспрепятственно перегрыз тебе глотку. Майкл тоже уставился в стену, ожидая увидеть в ней прозрение или хотя бы текст, откуда Крис читал — но стена была белоснежна пуста, и Майкл вновь перевёл растерянный, полный загнанного замешательства взгляд на Брэдфорда. — А раз ты всё ещё здесь, значит, я не хочу тебя убивать. Майкл моргнул, пытаясь осмыслить происходящее. — Ты… не ненавидишь меня?.. — озвучил он свою догадку, которая вслух звучала ещё более невозможно, чем в мыслях. Брэдфорд фыркнул: — Много хочешь, — он всё же обнажил несколько боковых зубов. — Моё презрение ты заработал на всю оставшуюся черепашью жизнь. Майкл не сдержал нервного, но будто отпустившего его тревоги смешка — слышать от Криса, что они всё ещё не друзья, было по-мазохистски приятно. — Скажу больше, к тебе девяносто восемь процентов клана относится, как к мешающемуся дерьму. Майкл цокнул — он и без него это знал, не слепой — и немного приободрился: — Тогда почему я всё ещё жив? — Сам подумай, идиот, — раздражённо рыкнул Крис: он, кажется, постепенно возвращался в привычное ему русло общения, — кто станет выкидывать хорошую рабочую силу? — О! — воскликнул Майкл и едва сдержал порыв хлопнуть в ладоши. — Так я всё-таки «хороший», в смысле «полезный»? Ты первый, кто это наконец признал! Я ведь всегда говорил Бибо… — Тише, — прорычал Крис, острожно покосившись на дверь палаты, и поднял уши, прислушиваясь. — Ты разбудишь Карай-саму. Майкл мгновенно замолчал и тоже прислушался. За дверью было тихо. Крис отвернулся от двери и молча уставился в стену — Майкл послушал ещё немного, но, так ничего и не услышав, со вздохом облокотился назад на стену. Они провели в молчании ещё минут десять. — И вообще, — Майкл встрепенулся и посмотрел на удивительно разговорившегося сегодня Криса, — ты доказал свою преданность к будущему Мастеру. Этого пока достаточно. — Так и вы все, наверное, её доказали, — Майкл непонимающе склонил голову: странно, что Крис упомянул верность к Карай, а не к Шреддеру. — Нет разве? Брэдфорд неожиданно встал с пола, отряхнувшись — Майкл уже успел подзабыть, что он пёс — и бросив из-за плеча: — У каждого Мастера свои меч — чужой ему никогда не полюбится. В обратную сторону также работает. Он развернулся и направился к лестнице: — Я на обход. Ни шагу от палаты: узнаю, что отходил — убью. И Крис, под растерянный взгляд Майкла, скрылся за поворотом.

***

      Какая муха — а может, и собака, мало ли какая у него жизнь — укусила Криса, Майкл так и не понял ни через три, ни через пять и даже ни через десять минут. Сама возможность того, что Брэдфорд мог когда-нибудь начать относится к Майклу лишь как к раздражающему фантому, летающему по клану и выполняющему поручения, уже казалась невозможной и даже абсурдной: он и Крис не ладили никогда, ведь протекция Тигриного Когтя — не то чтобы друга, но и явно не врага Рахзара — от нападок с его стороны спасала мало, а в некотором роде даже молчаливо поддерживала хотя бы тем, что Такеши игнорировал явную ненависть в сторону своего «подзащитного». Не то чтобы Майкл мог особо по этому поводу возмущаться: подобное отношение к его персоне пускай и казалось обидным, но было относительно справедливым по крайней мере в глазах остальных соклановцев — неподготовленный же человек со стороны мог особой разницы и не заметить: внутренняя среда клана действительно казалась довольно враждебно настроенной даже к своим — о чужих и говорить было нечего. И было довольно-таки тяжело поверить, что Майкл, который в системе ценностей Криса всегда относился к «чужим» — но правды ради стоит отметить, что и к чистокровным «своим» он относил только Шреддера — вдруг стал для него хотя бы нейтральным, хотя до этого, судя по их общению, всегда был выкрашен в кислотно-красный. Логичнее казалась мысль, что Брэдфорд играет с ним, пытаясь выведать его истинное отношение ко всему клану Фут. И это имело смысл: он, во-первых, не доверял Майклу вообще — даже Шреддер, казалось, был более к нему расположен — а во-вторых, вполне мог исполнять приказ Тигриного Когтя: «Пойди и выведай у этой зелёной рожи хоть что-то». Майкл, к тому же, всё ещё был единственным и последним, кто встречался с Карай до пробуждения в ней внезапно и из неоткуда — Майкл всё ещё подозревает «магию» Роквелла — взявшейся болезни: его вполне могли подозревать в умышленном причинении ей вреда, а потому могли усилить за ним охрану и подослать в качестве шпиона — херового шпиона — Криса Бредфорда. Но тем не менее, оба варианта критику не выдерживали: Крис пускай и был актёром, но играть перед Майклом не умел: то ли из-за слишком сильной ненависти к нему, то ли из-за собачей негнущейся морды. Тигриному Когтю же не было никакого смысла заниматься этим бредом: начиная от того, что сама затея была от начала и до конца откровенно провальная и нереализуемая в условиях двух враждующих соклановцев, и заканчивая тем, что ему для раскопки «правды» было достаточно просто разочек облить Майкла водой, да притопить хорошенько — не факт, конечно, что тот все б свои планы от страху сдал, но ещё б на месяцок чужой покорности ему б хватило. А значит, что весь этот цирк не имел смысла — Такеши был слишком прямолинеен и строг, чтобы устраивать ненужные телодвижения. А значит, что весь этот цирк был и не цирком вовсе, а правдой, пускай, казалось бы, невозможной и сказанной слишком внезапно. Да и слова про верность — с чего вообще этот пёс решил, что Майкл верен Карай? У него что, чуйка на такие вещи? То есть то, что их нынешнего Мастера — которому Рахзар изо всех сил в ноги кланяется и чуть ли не пятки целует — Майкл терпеть не может, это он не чует? Или чует и молчит? А зачем молчит, если может рассказать остальным? Или хочет его в одиночку завалить и сожрать, а потом сказать всем, что Майкл сам ему в пасть лёг?! Да сколько же проблем с этим псом! Ни вдохнуть, ни выдохнуть — всегда где-то в тени прячется. Майкл почесал голову — ему, как ни крути, с трудом верилось, что Брэдфорд поумерил к нему свою ненависть лишь за то, что он как-то там хорошо относится к Карай. Хотя нельзя было не отметить, что речь Криса звучала на удивление искренне — Майкл даже успел забыть что они, вообще-то, всегда только на повышенных тонах друг с другом и разговаривали. Быть может, они с Такеши узнали, что он связался с братьями? Да нет, только нет — если хотя бы малейший намёк на это всплыл на поверхность, Майкл сейчас бы не сторожил Карай вместо Саблезуба, а гнил в камере или был казнён на публике за предательство. Пытаться уберечь его от «ошибки» — «с черепахами нельзя иметь дело!» — его бы тоже не стали: не за чем. А значит, Криса всё-таки кто-то — или что-то — укусил. Ура, дело раскрыто. Майкл прикрыл глаза, запрокинув голову к потолоку — белый свет слепил даже сквозь сомкнутые веки. В любом случае, от своей «ошибки» ему уже было поздно отказываться — раз начал налаживать связь с родственниками, значит, надо продолжать этим заниматься. Кстати про родственников: почему бы по-быстренькому не изменить план? Ведь можно не ждать, пока Карай выпишут из больницы, а выкрасть её прямо отсюда! Это, конечно, было рисковано: на Майкла, скорее всего, подозрения бы пали в первую очередь — но ведь можно было бы немного подождать, посмотреть, в какой день будут дежурить Бибоп и Рокстеди — потому что они, в случае нападения, точно оплошают — или, на крайняк, похитить Карай в день выписки: главное, узнать, в каком составе она будет проходить, потом сообщить об этом Эйприл, и если на ней не будет ни Шреддера, ни Тигриного Когтя — то дело пойдёт и быстрее в несколько раз, и легче. Майкл улыбнулся своим мыслям — здорово он придумал! Если этот план сработает, ему не придётся заморачиваться с тем дурацким планом «Б», который он предложил — ну как предложил, упомянул скорее — Эйприл и Лео. Он услышал в коридоре быстрое, уверенное постукивание ботинок — Майкл быстро поднялся с пола, приняв, насколько ему позволяло его внутреннее довольство собой, серьёзное выражение, и встал в стойку. Это был лечащий врач — имени Майкл не знал и не хотел знать, но перед тем, как прийти в больницу, Крис, видимо опасаясь, как бы его спутник не напортачил при важном и уважаемом человеке, заранее бросил ему в лицо чужой портрет. Тот выглядел, как самый обычный, абсолютно ничем не примечательный американец европейской внешности — увидь его кто-нибудь на улице, ни за что бы не догадался, что он — человек, лечащий дочку Мастера одного из самых влиятельных кланов Нью-Йорка. Как только врач подошёл достаточно близко, Майкл низко поклонился — все исключительно японские привычки он выучил явно не у Шреддера — и молча отступил от двери, пропуская доктора внутрь. Майкл изначально не собирался разглядывать пришедшего врача — фотки хватило — но неведомое чувство всё же заставило его коротко повернуть к человеку голову и краем глаза заглянуть ему в лицо. Дверь за доктором бесшумно закрылась — Майкл отряхнулся от нахлынувшего на него наваждения и зябко повёл плечами, нахмурившись. Глаза доктора были такими же пластмассовыми, как у женщины с регистратуры.

***

      После двенадцатичасовой смены в больнице Крису, конечно же, хотелось бы отдохнуть — или хотя бы немного вздремнуть — но устав такой вольности со стороны футовцев не предполагал, обязуя всех и каждого после выполнения задания сначала отчитаться перед Мастером (если дело являлось его личным приказом и требовало незамедлительного оглашения результатов), потом перед Правой Рукой Мастера (если он не присутствовал при отчёте Мастеру и если дело было выдано лично им), а затем ещё и сделать письменный отчёт — если того требовала ситуация (и Правая Рука). Под тем, что отчитываться обязаны «все», подразумевались все главные — то есть условные рядовые никому ничего не докладывали лично: за них это делали командующие отрядом. Но в случаях, когда на задание ходили подчинённые, стоящие в иерархии одинаково высоко, старший по возрасту негласно вставал выше по степени значимости принятых решений — в общем, частично брал на себя ответственность не только за свою группу, но и за группу младшего партнёра по заданию. А иногда и не только за его группу — но и за него самого. Крис хотел бы пойти спать — моральная усталось была даже хуже физической: но ему, во-первых, надо дойти до кабинета и показаться Такеши; а во-вторых, он уже добровольно отпустил Майкла на полузаслуженный отдых: Крису настолько не хотелось находиться с ним дольше вынужденного — да и тот выглядел до такой степени обессиленно и даже плохо — что он всё же решил закончить все оставшиеся дела в одиночку. Он неспешно добрёл до кабинета Такеши — вынужденно подобрался телом, стараясь не выдавать своим видом усталось — постучал и дождался разрешения войти. — Всё тихо? — Такеши обошёл формальности, Крис чуть расслабился и последовал его примеру. — Да, — произнёс он. — Ничего необычного или подозрительного. Такеши кивнул — то ли соглашаясь, то ли подтверждая свои мысли о том, что сегодня ничего не случится — и, не глядя на Криса, достал из нижнего ящика свои бластеры. Следом за ними на столе оказались инструменты для их чистки. Крис молча наблюдал за его действиями — молчание Такеши часто приравнивалось к гневу и тонкому намёку на то, что стоит поскорее унести ноги от греха подальше. Но Крис знал, что ни гнева, ни намёка в этой тишине не было. — Где Майкл? — наконец спросил он, и в голосе одного из самых страшных приспешников Шреддера не было ни хвалённой холодности, ни командорского тона — просто обыкновенное спокойствие. — Я отпустил его, — Крис продолжил наблюдать за тем, как быстро оружие под чужими руками преобретало свой прежний, сверкающий серебром оттенок. — Он бы мало здесь пригодился. Такеши снова кивнул, на этот раз явно соглашаясь с последним предложением. — Как он себя вёл? Крису хотелось закрыть глаза и отключиться прямо здесь и прямо сейчас — уж слишком клонило в сон. — В рамках собственного приличия, — не удержался от язвительного комментария Крис, как заворожённый продолжая наблюдать за размеренными, но выверенными движениями напротив. Когда Такеши чистит оружие — это всегда к стрельбе. — Тоже неплохо, — он отложил один из бластеров. — Ладно, иди отдыхать. Крис кивнул и развернулся — главное, не улечься спать прямо в коридоре. — И ещё, — Крис остановился, приготовившись слушать, — отчёт не пиши: не нужен. Крис ещё раз кивнул и вышел за дверь.