Статуя

Сегодня мы еще на день ближе к концу. Теперь пробуждения сопровождались одной и той же навязчивой мыслью, но Александр ценил каждое из них и пытался как можно детальнее запечатать эти обманчивые — такие болезненно недолговечные — образы в своем разуме. Когда-нибудь у меня останутся лишь они. И это воспоминание, например, начнется с зыбких, полупрозрачных солнечных бликов. Изменчивых. Дрожащих в хаотичном танце практически по центру высокого, украшенного вычурной лепниной потолка. Чем не актеры на театральной сцене? Рассвет даже в Версале казался девственно чистым. Хрупким. Нежным. Поистине непорочным. Ирония, да и только. Сквозь неплотно закрытые бирюзовые шторы в спальню проникала мягкая розоватая позолота. Частицы пыли лениво струились сквозь нее. Слабо улыбнувшись, губернатор повернул голову вправо. Щека утонула в нежном шелке подушки, а в ноздри проник деликатный аромат роз и жасмина. В нем хотелось утонуть. Взгляд упал на маняще-женственный изгиб бедра, едва прикрытый светлыми простынями, затем — скользнул немного выше, пройдясь по изящной линии точеной спины к острым плечам и длинной шее. Мужчина застыл на мгновение, любуясь опадающей на постель россыпью огненно-рыжих волос. Локоны Рене сияли на солнце расплавленной медью. Приподнявшись на локте, свободной рукой Александр почти неосознанно потянулся вперед и несколько раз бездумно обернул одну из прядей вокруг указательного пальца, наслаждаясь ее гладкостью. Словно застывшее пламя. Он хотел дотронуться и до кожи девушки, обвести ладонью очертания ее фигуры — каждый подъем и каждую впадину — убедиться, что происходящее реально. Ничего не кончено. Все еще. Или пока что. И это — не сон. Не воспоминание. Не мираж, сотканный из его неутолимой жажды и настолько же неизбывной тоски. Рене всегда было мало. Стиснув на мгновение волосы девушки в кулаке, Александр выдохнул носом, разжал пальцы и беззвучно опустился назад на подушки, не позволив себе потревожить ее покой. Дыхание Рене было глубоким, спокойным и размеренным. Мужчина улыбнулся немного шире. Он не видел ее лица, но представлял его сейчас безмятежно расслабленным, мерцающим теплым молочным сиянием. Как на иконе. Или у античной статуи. Аврора. Губернатор несколько раз мысленно повторил имя богини утренней зари. В разуме оно звучало мелодично, возвышенно и даже немного манерно, со слегка наигранным придыханием — так, как обычно произносил его Людовик. А Король сравнивал Рене с Авророй при любом удобном случае — настолько часто, что само звучание этих шести звуков впивалось в разум ядовитыми стрелами. У губернатора неприятно засосало под ложечкой. Что-то внутри надрывно заныло. Не ревность. В ней не было смысла, ведь королю принадлежало все. Чувство вины. Оно слишком плотно обвило своими побегами его ребра, опутало сердце, проникло в легкие. Вероятно, навсегда. Мужчина провел рукой по лицу. Ему хотелось снять с себя эти невидимые путы, но, конечно же, все было тщетно. Острое чувство досады накрыло его до неприличия резко. Как бы он ни пытался избавиться от терзающих его мыслей, они всегда его догоняли. Наверное, я все же не такой уж и ужасный человек. Совесть по крайней мере не утратил. Вопреки молве. Рука Александра устало опала на простыни, которые тут же отозвались глухим шелестом. Спустя мгновение, губернатор услышал и другой едва различимый звук — выдох или тихое, недовольное бормотание. Скосив взгляд, он заметил, как Рене, перевернулась на живот, увлекая за собой шелк и кутаясь в него, словно в кокон. Ткань полностью скрыла ее бедра и ноги, взамен оставив губернатора совершенно нагим. Мужчина беззвучно хмыкнул. Нет, Вы — не Аврора. И никогда ею не была. Даже до встречи со мной. Возможно, он мог бы поверить в такое сравнение в мае, но не в августе. Теперь оно казалось Александру до нелепого упрощенным. Наивность, простота, слепая вера — в Рене не осталось ни одной из этих черт. Она повзрослела преступно рано. Выдержала слишком многое. Жизнь успела оставить на ней неумолимый след. Тяжелый. Темный. Губящий. И возрождающий. Взращенный из боли, упрямства, всех мгновений отчаянного риска и мириады непростых решений, которых никогда не должно было существовать в ее жизни. Версаль задумывался ярмаркой удовольствий, пусть даже посреди его пестрых прилавков, полных изысканного товара, нередко таился яд. Пока большинство молодых дворцовых дам решали лишь, в каком платье блистать на очередном незабываемом событии, и разрывались между несколькими вариантов ажурных вееров, Рене видела все закулисье. Грязное и весьма нелестное. Знала, насколько хрупки опоры, удерживающие государство. Понимала, как близки они были к обрушению. И сама чуть было не опала вместо них. Ради Франции? Или ради меня? Александр так и не задал ей этот вопрос. Возможно, потому, что был почти уверен в ответе. И он его ненавидел. До тошноты. До яростной пульсации крови в венах. Стоило подумать о нем, как в голове всегда вставала одна и та же картина. Эта самая комната. И она — бледная, обессиленная — в центре этой же самой постели. Закрытые глаза, подрагивающие ресницы, испарина на лбу. Простыни, измазанные красными разводами. Гаэль, спешно мнущий одному ему известные ингредиенты в небольшой глиняной посудине. Людовик, растерянно сидящий у изголовья кровати. Держащий Рене за руку. И я. Тихо и безмолвно стоящий в проеме с каменным лицом. Всегда на границе. Всегда между мирами. Всегда не на свету. И то лишь первую дюжину минут. После пришлось уйти. Два трупа за один день — перебор даже по меркам Версаля. Ситуацию нельзя было пустить на самотек. Тень Короля-Солнца вернулась. А Александру Бонтану вновь следовало раствориться в ней. Тяжело выдохнув, губернатор перевернулся на бок и вновь пристально посмотрел на Рене. Какая-то низкая, эгоистичная, даже ребяческая часть его была рада, что сейчас он видит лишь ее макушку. Последние несколько недель ее глаза кололи, резали, ранили — стоило только ей поднять их на него. Казалось, что там — в изумрудных глубинах — клубился густой омут всех ее разочарований. Во мне. За то, что не мог постоянно быть рядом. За то, что слишком хорошо прятал чувства. За то, что на людях до боли искусно изображал лишь учтивое и исключительно профессиональное участие, почти граничащее с безразличием. Самым ужасным было осознание, что он вновь не может даже извиниться перед ней. Зачем? Ведь все повторится. Снова и снова. Изо дня в день. В этом грустная правда тайных отношений. Они засасывают в трясину. Превозносят в отрывочном скоротечном моменте болезненной отчаянной близости, чтобы потом опустить на самое дно. Александр знал, что так все и будет. Предостерегал. Не послушала. И теперь оставалось лишь ждать момента, когда Рене это надоест. Никто не сможет жить долго в таком состоянии. Губернатор мягко отодвинул волосы девушки в сторону, оголив спину. Невесомо провел тыльной стороной ладони по линии ее позвоночника. Рациональнее — да и милосерднее — было бы не продлевать ни своих, ни чужих иллюзий. Отец учил обходить стороной заведомо гиблые случаи. Их был именно таким. Еще одна грустная улыбка тронула губы мужчины. Видимо, за это лето в нем проснулось все человечное. Все, что должно было быть выбито еще в детстве. Вылезли на поверхность запрятанные в глубине сознания слабости. Воли не хватало. Он поддавался. Он ломался. Не мог никак отказать женщине, которая слишком многое поняла о мире, научилась не доверять ему — но все же продолжала тянуться к жизни — осторожно, целенаправленно, ступая сквозь кромешную тьму. Как Персефона. Эта роль накладывалась на Рене удивительно органично и правильно, но Александр гнал от себя подобные мысли. Признать за девушкой образ похищенной царицы подземного мира, значило бы заявить и свои права на нее — даже если на мгновение времени, на долю судьбы. Солнце тем временем поднималось все выше. Розоватая дымка рассвета растворилась, уступив место чистому золоту. Яркий луч скользнул по волосам Рене — и они вспыхнули живым огнем, как если бы кто-то в порыве внезапного вдохновения решил украсить простыни хаотичной вышивкой из раскаленных нитей. Александр задержал на них взгляд. Феникс. Но не она. Я сам. Сгорел, разлетелся прахом и рядом с ней — возродился, обрел форму, которой раньше не существовало. В груди защемило: сладко и горько одновременно. Сейчас он мог ловить любую деталь и впитывать в себя каждый образ. Наслаждаться ими. Пытаться забыться. Затеряться в них. Но почему-то никогда не получалось. К сожалению, он был существом разума. И губернатор слишком ясно осознавал: все это — временно. Как и всякая красота, это утро имеет срок, и его кончина будет неотвратимой. Он лишь крал мгновения, вытаскивал их из безжалостного потока предопределенности. Мысли каплями расплавленного свинца, скользнули к прошлой ночи. Образы были осязаемыми. Тяжелое, прерывистое дыхание Рене. Ее стоны, обрывающиеся на полуслове. Дрожь хрупких тонких пальцев, цепляющихся за его плечи. Мое имя, срывающееся с ее губ. В нем растворялось все — гордость, страх, их упрямство. Александру казалось, что он все еще ощущает вкус ее удовольствия на своих губах. Внизу живота вновь начало концентрироваться желание — нераскрытое, недосказанное, обрубленное, сдержанное до боли. Недостойное. Их новая близость после возвращения в Версаль случилась лишь чуть больше недели назад. По ее инициативе. Настоятельной. Возможно, даже чересчур. И с тех пор совместные ночи были посвящены лишь ей одной. Рене этого не просила — никогда бы не стала. Губернатор сам с готовностью принес себя в жертву. Лишь бы больше не видеть ее кровь на своих руках. И никогда не чувствовать, как в воздухе раскрывается терпкий аромат полыни. Лишь бы не вспоминать ее посиневшие губы и кожу, отливающую серым. Это была слишком большая плата за безрассудство. Второй подобной ошибки не будет. Никогда. Пусть не предлагает. Пусть не просит. Пусть не молит. Он не хотел оставлять своих следов даже на простынях. И не желал более видеть ее голову между его бедер. Дочь маркиза не должна ублажать слугу. Не достоин. Резко приняв сидячее положение, Александр свесил ноги с кровати. Паркет холодил ступни. Наклонившись, мужчина подхватил с пола нижнее белье и рубашку из светлого льна, сейчас безалаберно смятую в комок. На меня не похоже. В последнее время он стал совершать слишком много нетипичных для себя действий. Покачав головой, губернатор встряхнул тонкую ткань лишь раз, рывком натянул на себя низ и верх, после чего чуть раздраженно одернул ворот. Он не стал застегивать пуговицы. Слишком спешил. Поднявшись, Александр бегло оглядел комнату в поисках остальных предметов своего вечернего гардероба. Кюлоты свисали со стула у туалетного столика. Александр торопливо надел их и резко подтянул пояс, зафиксировав завязки так, что шнур впился в кожу чуть выше тазовых костей. Гетры валялись под кроватью. Туфли с серебряными пряжками — там же. Губернатор небрежно обулся. На объемном пуфе у подножия кровати лежал черный жюстокор. Накинув его на плечи, мужчина инстинктивно запустил руку во внутренний карман. Пальцы нащупали холодный металл. Александр извлек наружу карманные часы и отщелкнул их полированную, идеально гладкую крышку. Часовая стрелка почти подобралась к цифре семь. Губернатор медленно выдохнул носом. Элиза должна была появиться в комнате с минуты на минуту, чтобы подготовить Рене ко встрече нового дня. Недавно с подачи губернатора девушке выделили отдельную, более просторную комнату в крыле для слуг. В благодарность за истовую и безупречную работу. Естественно настоящая причина небывалой щедрости разительно отличалось от заявленной. Как бы там ни было, удаленность от покоев своей госпожи, никак не сказалась ни на пунктуальности Элизы, ни на ее покладистости. За спиной послышались глухой шелест простыней. Александру почудилось, что он чувствует на себе тяжесть чужого взгляда. — Рене..? — мужчина обернулся через плечо, решив, что девушка проснулась. Но ответа не последовало. Комната погрузилась в прежнюю тишину. Простояв неподвижно дюжину секунд, губернатор медленно подошел к ложу. С ее стороны. Подобно фантазии в его голове, лицо Рене было спокойным и безмятежным. Идеальным. Александр опустился на край кровати и осторожно коснулся ее волос, проведя ладонью по мягким огненным прядям, а затем наклонился и быстро, практически невесомо, поцеловал девушку в висок. — Спите… — он выдохнул ей в кожу. Спустя мгновение, мужчина поднялся и, стараясь не издавать лишнего шума, прошел к стене, где зажал узор в форме бутона розы. Панель отъехала в сторону, открывая тайный проход. Александр скользнул внутрь, уже по привычке нащупав в темноте нужный камень, чтобы вновь привести механизмы в движение. Начав идти вперед, он услышал, как металл скрипнул и заскрежетал за его спиной. Несколько секунд — и остался лишь звук его шагов, резонирующий от сводов над головой легким эхом. Сколько раз я уже повторял этот путь? Десятки, если не сотни. Так часто, что воздух, отдающий запахом прелых сосновых досок стал казаться самым правильным и естественным. Сладким — когда он направлялся в комнату с бирюзовыми шторами. И горьким — когда шел назад. Сама жизнь раздвоилась, разошлась на две половины, которые замкнулись в бесконечном цикле, сменяя друг друга. Дихотомия противоположностей. Тьма и свет. Сон и явь. Истина и притворство. Хуже обычного. Удвоенное, если не утроенное. И, возможно, впервые в жизни, Александр от него устал. От этого вечного, засасывающего вранья, которое лишь умножалось. Начинало душить. И его. И ее. Вдали слышался низкий гул. Тяжелые удары молотов о камень. Реконструкция Версаля не прекращалась ни днем, ни ночью. Знакомый шум. Привычный. Аккомпанемент всех его утренних возвращений. Навязчивый звон, которому вторили удары сердца. Еще десяток секунд — и потайная дверь захлопнулась за спиной губернатора. Добро пожаловать в реальный мир. Александр тяжело выдохнул и, прислонившись лопатками к вновь кажущейся сплошной стене, окинул взглядами покои. Все еще необычно. Комната преобразилась. На широких подоконниках, где прежде скапливалась лишь пыль, теперь стояли изящные вазы с живыми цветами — алые бутоны терялись среди белых. Кровь на кружевах. Губернатор закусил щеку, отгоняя от себя неприятную метафору. Тонкое благоухание перекрывало запах сырости и строительной пыли. На ночном столике переплетом вверх лежала раскрытая книга. «Максимы». Анонимное издание. Предмет салонных споров и блестящих цитат. Александр позволил себе слабое подобие улыбки. Целевая аудитория, конечно же, без труда распознала авторство Ларошфуко. Невыносимый интриган. Еще и без надобности. Цокнув языком, мужчина скинул туфли, подобрал их и прошел вглубь комнаты, мысленно отмечая, что Рене умудрилась забыть у него самую удачную книгу. Объяснить, почему губернатор Версаля зачитывается «Принцессой де Монпансье» было бы в разы тяжелее. При условии, что ко мне вообще кто-то зашел бы, конечно. В последнее время, кроме Рене, в его комнате бывал только Робер. Оно — и к лучшему. Возвращаться в свою старую спальню Александр посчитал опрометчивым. Стена, разделяющая тайных любовников, выглядела не лучшей защитой. Чем теснее реальная близость, тем дальше нужно казаться. Публичная дистанция. Профессиональная холодность, подобающая их положениям. Видимое безразличие. В сложившихся условиях губернатор не находил других рецептов хоть сколько-нибудь длительной связи. И даже их всегда казалось недостаточно. Александр остановился у кресла рядом с камином. Напротив вновь стояло второе. Заказанное специально для Рене еще в начале лета. Ступни мужчины утонули в мягком ворсе анатолийского ковра. Очередное точечное улучшение его скромных покоев, появившееся здесь лишь две недели назад. Присутствие Рене поселилось в этих стенах. Мягкая женская рука незримо распорядилась пространством. В качестве постоянной и очень желанной гостьи. Или же… даже хозяйки. Солнце уже было достаточно высоко. Почему-то губернатору оно показалось слишком ярким. Оставив обувь возле кресла, мужчина в несколько шагов преодолел небольшое расстояние до единственного окна и резко задернул тяжелые темно-синие портьеры. Комната погрузилась в полумрак. Александр выдохнул. Зажим в груди немного ослаб. Наверное, я привык ко тьме. Вновь вытащив из жюстокора карманные часы, мужчина сверил время. Минутная стрелка едва переползла отметку в семь утра. Внутри моментально что-то щелкнуло. Встало на место. Знакомая последовательность действий выстроилась в голове. Выдрессированная. Вбитая под кожу плетью. На протяжении тысяч дней. Тело отзывалось на эти установки без сбоев. И без всякого промедления. Камин. Разжечь. Кувшин. Залить воду в медный котелок. Поставить на огонь. Жюстокор. Скинуть с плеч. Подхватить на лету. Аккуратно расправить. Повесить на спинку кресла. Даже в поспешных движениях губернатора просматривалась привычка. Безошибочная и четкая. Кюлоты. Ослабить шнуровку. Стянуть. Встряхнуть. Сложить. Перекинуть через подлокотник. Рубашка. Сдернуть через голову. Высвободиться. Разровнять складки. Оставить поверх брюк. Гольфы — на пол. Слуги заберут. Белье — туда же. Избавиться. Остаться нагим. Стоящее в углу зеркало — еще один артефакт постоянных визитов Рене — поймало отражение губернатора. Мужчина на несколько мгновений застыл, разглядывая своего двойника. Зачем-то приосанился. Оранжевые отсветы пламени камина подчеркивали рельеф его сухих мышц. Груди, бедер, живота, рук. Чуть спутанные волнистые волосы обрамляли лицо, оттеняя высокие впалые скулы и глаза, которые в этой полутьме казались почти сиреневыми. Взгляд выглядел усталым. Даже несколько... загнанным. На предплечье отчетливо виднелся свежий шрам. На удивление аккуратный. У Гаэля и вправду золотые руки. Швы сняли совсем недавно. Неосознанно проведя пальцем по красноватой отметине, Александр покачал головой, прогоняя оцепенение, а затем отвернулся от зеркала и прошел к стоящей в углу комнаты большой деревянной бочке. Оперся ладонями на ее края. Пальцы коснулись холодной глади воды — она выглядела беспросветно темной. Набрав побольше воздуха в легкие, губернатор погрузил в нее голову. Тишина и темнота окутали его со всех сторон. Давили. В ушах стоял низкий гул. Пряди волос мягко мазали по его щекам, вздымаясь к поверхности. Un… Deux… Trois… Губернатор принялся считать. В прошлый раз он смог продержаться сорок три секунды. Мужчина медленно прикрыл веки. Пальцы сжали древо бочки. До скрипа, хоть он его и не услышал. Trente et un... Грудь начала мучительно ныть, а стоящий в голове шум усилился. Боль. Самонаказание. Привычная стратегия. Рабочая. Несколько мелких пузырей воздуха вырвались изо рта. Хотелось бы верить, что терзающее его неизбывное чувство вины могло выйти так же, но оно лишь копилось внутри. Оседало гарью на стенках легких. И Александру вновь казалось, что он видит янтарные глаза Людовика. А в них — доверие. Детское. Наивное. Ошибочное. Невыносимое. Quarante-quatre... Инстинкт одержал верх над его телом. Губернатор рывком отшатнулся от бочки. Глубокий жадный вдох. В груди наконец-то перестало колоть. Вода медленно скатывалась по лицу мужчины. С кончиков волос срывались крупные капли, опадая на каменный пол. Тяжело дыша, губернатор помассировал переносицу, прислушиваясь к стуку крови в висках. Тело била крупная дрожь — не то от холода, не то от беспокойных мыслей. Рука сама нашла губку, лежащую на небольшом табурете рядом с бочкой. Мужчина пропитал плотный пористый материал водой, а затем медленно, чуть ли не церемониально прошелся по коже шеи, ключиц и плеч. Пытался смыть с себя следы этой ночи. Продвигался вниз по рукам к кисти. Спина. Александр чуть прогнулся в пояснице, подушечками пальцев цепляя многочисленные шрамы. Дыхание сбилось, когда прохладная губка коснулась груди. Верно, душу-то не отмыть. Мрачно хмыкнув, губернатор несколько раз неаккуратно и даже слегка грубовато прошелся по всей поверхности своего торса. Тер до покраснения. Тонкие прозрачные струйки стекали к плоскому животу, теряясь в рельефе мускулов и спускаясь к узкой линии бедер. Бегло пройдясь и по ним, мужчина откинул губку назад на столик и подхватил лежащий рядом небольшой керамический ковш. Зачерпывая воду из бочки, он еще несколько раз облил свое тело. Под ногами во все стороны разошлись мокрые разводы. На днях нужно бы принять нормальную ванну. Мысль о жарком паре, пропитанном сладким ароматом восточных пряностей почти заставила улыбнуться. Оставив ковш плавать в слегка измельчавшей воде, Александр потянулся за полотенцем, обернулся в него и прошел к ровно расправленной постели. Медленно опустившись на шелковое покрывало, губернатор просидел неподвижно несколько минут, глядя в одну точку. Дыхание успокаивалось, но руки все еще подрагивали. От мягкого хлопка, что нежно обнимал его тело, пахло лавандовыми полями. Когда-нибудь я увезу вас в Прованс, Рене..? Александр и сам не смог понять, задает ли себе вопрос или фиксирует утверждение. Доносившийся из коридора стук молотков стал казаться все более гипнотическим. Он убаюкивал. Заземлял. Мышцы лица губернатора медленно расслаблялись, принимая форму привычной непоколебимой маски незаменимого королевского советника. Высоко функционального. Без эмоций и сердца. Но с блестящим умом. Жизнь — это цепочка притворств. Тихий голос отца последние несколько дней стал все чаще прорываться назад в его разум. Уже нет сил гнать его. Губернатор неосознанно вцепился в коленные чашечки, пытаясь побороть тремор в руках. Дисциплина всегда была его главным оружием. Сейчас ничего не изменилось. Не должно было. И все же ощущение неправильности происходящего не оставляло. Возможно, он просто пока не научился жить по-другому. Тело отторгало новую реальность. Одна ложь тянет за собой другую. Верно, сын? Александр нервно повел языком по краю верхней губы. Аромат цветов растворился в воздухе. Мужчине казалось, что он слышит, как комнату заволокло парами спиртовых настоек. Ты уже врешь Королю. Ради женщины... подумать только. Сквозь строительный шум раздался приглушенный смешок. За ним последовал звук легких вкрадчивых шагов. Губернатор застыл, вслушиваясь. В горле пересохло. Вена билась на виске в загнанном темпе. Ощущение чужого оценивающего взгляда впилось в затылок. Что дальше? Проигнорируешь желания короля? Ослушаешься приказа? Сжав челюсть, Александр молча замотал головой из стороны в сторону. Крамольные мысли. Скандальные. Это не я. Не я. В горле пересохло. Капли срывались с кончиков волос и разлетались во все стороны. Шаги были все ближе. За идущим по полу что-то тянулось. Тонкое. Длинное. Так кожа соприкасалась с поверхностью камня. Плеть. Я знаю, чем все закончится. Предательством. — Замолчите! — рявкнул Александр и в тот же миг обернулся. Его голос эхом отразился от стен совершенно пустой комнаты. Он был один. Тяжело дыша, мужчина бездумно скользнул взглядом по пространству спальни. Сердце продолжало неистово биться в груди. Ладони заныли. С трудом вырываясь из наваждения, губернатор опустил голову и посмотрел на свои руки. Они были стиснуты в кулаки. Мужчина медленно разжал их. На коже остались глубокие красные лунки. Одна слегка кровила. Шумно выдохнув, Александр вытер ладонь о край полотенца, а затем резко поднялся на ноги. Приди в себя. Наскоро стирая остатки воды с тела, губернатор прошагал назад к бочке. С каждым новым утром собираться становилось все сложнее, хотя казалось, что должно было бы происходить наоборот. Но привычка не вырабатывалась, а внутренний раздрай лишь становился хуже. Повесив полотенце назад на крючок, Александр бросил быстрый взгляд на воду в бочке. В ней отражался свет. Глядя как редкие, проникшие сквозь небольшие прорези в портьерах солнечные лучи преломляются на темной глади, Александр прошептал: — Не тонуть. Оставаться на плаву. Не выдать себя ни словом, ни взглядом. Ради короля. Ради нее. И…, — мужчина сглотнул. — Ради себя. Кивнув будто бы в попытке зафиксировать в своей голове озвученное обещание, губернатор отвернулся. Настало время для еще одного привычного ритуала. Прошагав к массивному гардеробу, он достал льняную сорочку. Белоснежную, не слишком броскую, с едва заметной вышивкой по вороту, но изготовленную в одном из лучших ателье Парижа из самой дорогой ткани. Александр накинул мягкий материал на плечи. Он приятно обволакивал кожу. Вслед за рубашкой мужчина натянул на ноги плотные, светлые чулки и закрепил их тонкие шелковые подвязки аккуратными бантами. На этот день губернатор выбрал кюлоты простого элегантного кроя. Конечно же, черные. К ним — плотный кожаный пояс, который дополняла аккуратная пряжка с едва заметной гравировкой. Небольшой намек на богатство обладателя. Настал черед камзола. Бархат. Конечно же. Плотный, благородный, переливающийся в свете камина легким блеском. Воротник и манжеты были украшены серебряными узорами — нити сплетались, в их очертаниях угадывались лилии. Александр ловко продел ладони в рукава и бегло застегнул обтянутые черным сатином пуговицы. Дисциплина. Контроль. Спокойствие. Губернатор прокручивал слова в голове, как мантру, пытаясь вновь впечатать привычные принципы себе под кожу. Это странным образом работало. Когда он выравнивал складки и проверял симметрию воротника, то ни на секунду не задумался о том, что делает — тело двигалось по памяти. В его движения вернулась отточенность. Уже лучше. Губернатор выдохнул. Закончив с одеждой, он подошел к небольшому столу, на котором лежали предметы личной гигиены. Взял в руки простой, но изящный гребень из темного дерева и аккуратно провел им по волосам, распутывая влажные пряди и придавая им форму, а затем — нанес на корни немного воска с легким ароматом тимьяна. Мужчина снова посмотрел в зеркало. Окинул себя критическим взглядом. Неплохо. Черный камзол подчеркивал фигуру. Выдержанность образа говорила о вкусе, а ткани — о немыслимом для простолюдина достатке и статусе. Выражение лица Александра в отражении на мгновение окаменело. Все — с легкой руки Людовика. Понимание выжигало внутренности. Впервые не доставляло радости. Отзывалось тошнотой. Сглотнув, губернатор еще раз осмотрел воротник и поправил кружевные манжеты рубашки. Педантизм стал второй натурой. За него можно было спрятаться. Обернувшись через плечо, мужчина обратил свой взор к огню. Вода вскипела. Пар поднимался легким туманным завитком. Кивнув, Александр прошел к камину и, стащив с полки над ним тонкие кожаные черные перчатки, спрятал в них руки, чтобы снять котелок с огня, а затем — перенес его к столу, застланному расшитой скатертью. На нем стояли фарфоровые чашки. Тонкие, с синими цветочными узорами — диковина, привезенная торговцами Ост-Индской компании. Еще одна роскошь, которую мог себе позволить только приближенный к королю. Работая более ловко, чем многие слуги, губернатор методично засыпал в фарфоровый заварник листья ароматного чая. Сегодня черного индийского будет недостаточно. Хотелось покоя. Баланса. Гармонии. В нос ударила смесь запахов: травянистые, смолистые, фруктовые. Знакомая комбинация. Рабочая. Авторская. Александр круговым движением залил листья кипятком из котелка. Жар отозвался шипением, а тонкий, чуть терпкий аромат разлился по спальне незримым туманом. Раздался стук в дверь. Три размеренных удара. Губернатор опустил котелок на стол и в очередной раз сверился с карманными часами, хотя был почти уверен, что нужды в этом нет. Ровно восемь утра. Мужчина улыбнулся краешком губ и, не оборачиваясь, громко произнес: — Входите, Робер. За спиной скрипнули петли. Закрыв заварник крышкой, Александр уперся ладонями в столешницу, слыша, как сквозь строительный гул прорывается звук глухих шагов. На этот раз реальный. Спустя мгновение они затихли. Закрывшаяся дверь отозвалась щелчком. — Месье Бонтан, — слуха тут же достиг голос Робера. Губернатор бросил взгляд через плечо. Старый слуга отвесил низкий поклон, уверенно удерживая в одной руке серебряный поднос, покрытый большой белой салфеткой, а под мышкой — увесистую стопку писем. — Позволите одно предположение? — улыбаясь шире, Александр развернулся полностью. — Безусловно, месье, — Робер выпрямился. — Вы стояли под дверью добрые минут десять, чтобы постучаться ровно в восемь. Губы старика чуть дрогнули. Он расправил плечи и, приподняв подбородок, учтиво промолвил: — Всего лишь около четырех минут, месье. Отрывисто рассмеявшись, Александр покачал головой. Робер себе не изменял. Ни секунды. В Версале даже за тенями следовали уже их собственные тени. Пусть это и противоречило всем законам физики. Но, возможно, именно для этого дворец и был создан. Нарушать мироздание. Менять его правила. Провоцировать. Губернатор плавно указал ладонью на пустой столик перед креслом, и старый слуга тут же прошел к нему, водрузив серебряный поднос на самый центр. Едва заметно кивнув, Александр вернул свое внимание к приготовлению чая. — Вашей точности мог бы поучиться сам Король, — хмыкнул мужчина, приподняв заварник. — Крамольные мысли, месье, — тут же отозвался Робер. — И, вероятно, достойные плахи. Надеюсь, у этих стен ушей нет. — Какая же удача, что я живу посреди Великой стройки. Так безопаснее. Александр криво усмехнулся и вдохнул пар, струящийся из узкого фарфорового носика. Напиток раскрывался пряностью с легким налетом горечи. Думаю, достаточно. Даже несколько лишних минут могли повлиять на вкус. Удовлетворенно постучав по стенке заварника указательным пальцем, губернатор принялся наполнять чаем одну из выставленных в идеальную линию чашек, а затем добавил две палочки корицы, выуженных из стоящей рядом банки. За спиной вновь раздались выверенные, до неприличия энергичные, как для своего возраста, шаги Робера. Старый слуга методично открывал портьеру за портьерой, заливая комнату солнечным светом. Александр слегка сощурился. Глаза медленно привыкали к яркости. Лишь сейчас он отчетливо уловил аппетитный запах свежей пшеничной буханки, растопленного масла, тонкую смесь ароматов жареного мяса и спелых фруктов. Под ложечкой засосало. — Кухня, видимо, давеча решила превзойти самих себя, — произнес губернатор, отложив заварник, а после медленно снял с рук кожаные перчатка. — Чем нас радуют, Робер? — С утра пришли свежие куропатки, — отозвался слуга, — А еще доставили грушевое варенье. — Ah, ça fait plaisir! Взяв в руки блюдце с чашкой, Александр прошел к камину и опустился в кресло. Спешно подойдя к нему, Робер снял салфетку с подноса, обнажив завтрак. Как и всегда, он больше походил на обед, на который губернатору редко удавалось выделить время. На фарфоровой тарелке лежали ломти белого хлеба, покрытые тонким слоем грибного соуса, кусочки запеченной в сливках куропатки и вареные яйца, посыпанные зеленью. Рядом стояла небольшая пиала с тремя видами варенья, медом, а еще — дощечка с бри, яблоками и гроздью винограда. Опустив блюдце и чашку с чаем на край стола, Александр накрыл бедра салфеткой и придвинулся ближе. — Почту можете оставить прямо здесь, Робер, — распорядился губернатор и потянулся за сыром. — Я прочту ее прямо за завтраком, чтобы не терять времени. — Конечно, месье. Аккуратная стопка писем тут же оказалась прямиком за подносом. Запустив кусок бри в рот и на мгновение прикрыв глаза от раскрывающейся на языке нежности вкуса, Александр тихо выдохнул и бегло окинул взглядом ворох бумаг. — Сегодня не густо, — хмыкнул мужчина. — Судьба, вероятно, решила надо мной смилостивиться. — Не могу… не согласиться, месье, — Робер ответил после секундной паузы. Удивленно изогнув бровь, Александр поднял на него голову и успел заметить, как стоящий совсем рядом с его креслом старый слуга неловко переступил с ноги на ногу и сцепил руки в замок перед собой. Что-то не так. Губернатор прищурился. — В чем дело, Робер? — медленно произнес он. Его голос в миг приобрел угрожающую, стальную строгость. Александр шептал, но старик вздрогнул так, словно услышал крик. К своей чести, слуга не отвел взгляда и даже почти сразу ответил: — О чем именно Вы спрашиваете, месье? Губернатор выдохнул носом. Крылья затрепетали. Все признаки — налицо. Закрытая поза Робера, сжатая линия челюсти, побелевшие костяшки пальцев, плечи чуть выше обычного. Чутье его никогда не подводило. Лжец чувствует ложь за версту. Это зашито в его природу. — Говорите все. Без утайки. Я жду, чтобы Вы объяснились, — тон губернатора стал приказным. — И немедленно. Робер словно уменьшился в размерах, как если бы из него разом выкачали воздух. В бледных глазах, окаймленных россыпью глубоких морщин, промелькнуло сожаление, раскаянье, извинение. Затем старик кивнул, смиренно принимая поражение. И заговорил: — Господин Летьенн доставил еще одно письмо, но отказался отдавать его кому-либо, кроме Вас... лично. Стоило последнему слову повиснуть между ними, как сердце Александра пропустило удар. Неужели все же..? Мужчина оборвал едва сформировавшуюся в разуме мысль. Вперед забегать не хотелось. Преждевременная надежда разрушала сознание похлеще любого морфия. Ее следовало избегать. — Отправитель, вероятно, устрашающий... — проглотив ком в горле, пробормотал Александр. — Где Клод сейчас? — В огороженной части сада. Прибыл около получаса назад. Я наказал ему ждать Вас там. — Почему сразу не сообщили мне об этом? Чтобы скрыть раздражение, Александр резко поднес ко рту чашку с чаем и сделал глоток. Слишком большой. Напиток обжег язык, небо и горло. Мужчина даже не поморщился. Взглядом он по-прежнему прожигал переносицу Робера. Тот вновь посмотрел в ответ с сожалением. — Прошу прощения, месье. Злого умысла в моих действиях не было, — тон его стал до боли мягким. — Хотел избавить Вас от лишних забот за столом. Хоть раз. Раздражение застыло где-то на подступе к горлу. Осело на стенках трахеи, а резкие слова, которые могли бы быть озвучены тут же показались чрезмерными. Александр, не отрываясь, смотрел на Робера. Преданность. Забота. Истинная. Неуставная. Не дворцовая. Редкость для Версаля. Бесценный дар, но сейчас — такой несвоевременный. А потому неблагодарный. Пропущенный завтрак — ничто в сравнении с месяцами, а, быть может, и годами пролонгированного королевского доверия, на котором держалось все — его должность, его статус, его влияние. Вся его жизнь. — Не извиняйтесь, — губернатор сделал еще один глоток чая, в этот раз — гораздо более контролируемый — и отставил чашку в сторону. — Но утреннюю трапезу и вправду придется отложить. Перед тем, как встать, Александр подхватил со стола серебряную вилку и наколол ею кусок куропатки. Отправив мясо в рот, мужчина едва пережевал его, после чего — быстро проглотил, даже не насладившись вкусом. Затем потянулся за ломтиком хлеба. Так же без особых церемоний. Нужны были силы для очередного длинного дня. Хоть какие-то. — Мясо пресновато, — бросил губернатор, поднимаясь на ноги. — Скажи Жану, чтобы добавил пряностей. До обеда еще далеко. Его Величество не должен быть разочарован. — Будет сделано, месье. Робер кивнул. По привычке промокнув уголки губ салфеткой, Александр оставил ее на столе, а затем потянулся к тарелке с фруктами и забрал с нее самое большое яблоко, спрятал в кармане камзола и, поправив его полы, направился к потайной двери. Вновь — во тьму. На изнанку дворца. Холод коридора встретил его, как старый знакомый. Родной, но уже слегка приевшийся. Сердце все еще гулко билось о ребра, в животе засело безошибочное чувство предвкушения. Интуиция редко подводила губернатора. И вряд ли сегодня внезапно решила дать сбой. Если все так, как я думаю, то лучше времени не найти. Как раз перед Conseil du Roi. Полезность — единственная по-настоящему котируемая валюта в Версале. Она открывала многие двери и одновременно накрывала самым лучшим и крепким щитом. Ни железо, ни сталь не сравнились бы. Докажи свою нужность, убеди в незаменимости — и многие, в том числе Король — резко станут слепы, глухи и невосприимчивы. К злым языкам, к слухам, к пересудам. Разве можно наговаривать на инструмент, без которого ты, как без рук? Ни верность, ни родословная, ни слава не дадут того же эффекта. Лишь польза. Вот секрет Версальской неуязвимости. Александр улыбнулся краем губ и, уже каким-то инстинктивным жестом вытащив из кармана часы, проверил, сколько у него осталось времени, едва разобрав циферблат в полутьме тайного прохода. Людовик устает от остроумия, раздражается от чрезмерной угодливости, скучает, когда пресыщается красотой — но Его Величество никогда не отмахнется от удобства. Он любит, когда все вокруг него движется, не издавая скрипа, как стрелки этих же самых часов, идущие ровно, четко и без остановки. Если где-то в механизме появляется песчинка — даже если она носит жемчуг и сладкий парфюм, — король избавится от нее, не задумываясь. Нужно быть маслом. Пружиной. Самим ходом механизма. Тем, без кого все застынет. Сжав челюсть, Александр спрятал часы назад в карман. Пусть шепчутся. Пусть строят догадки. Для Людовика слухи, как дождь за окном — Его Величество знает, что он идет, но не утруждает себя тем, чтобы посмотреть на сады. Пока дождь не начнет заливать персидские ковры — король не встанет с кресла. Надо лишь не нарушать его покой. Дай ему это — и он наградит меня всем. Отними — сотрет в прах. Губернатор бездумно отставил руку чуть в сторону, скользя указательным пальцем вдоль холодного камня стены по мере своего движения. Людовик не любил быть обязанным, но обожал тех, кто избавлял его от лишних забот. И я — его избавление. Его порядок. Его утро, начинающееся без опоздания, и вечер, в котором не прозвучит ни одного неожиданного слова. Его уверенность, что письма дойдут куда следует, секреты остаются секретами, а враги будут уничтожены. Пока это так — пусть хоть весь Версаль твердит, что я сплю с его фавориткой. Король не поверит. Он не сможет позволить себе верить. Ладонь Александр легла на знакомый рычаг. За размышлениями коридоры, повороты и лестницы пронеслись незаметно. Панель отошла с легким скрипом, и губернатор вышел на свет, приложив руку ко лбу козырьком, чтобы защититься от яркого солнца. Воздух в заброшенном саду казался влажным, насыщенным запахом сырой земли и мха. Дикая, неухоженная зелень цеплялась за каменные дорожки. Травы росли беспорядочно. Кусты роз давно одичали. Природа быстро забрала свое, превратив эту часть Версаля в островок дикости посреди заботливо ухоженных аллей. Под ногами шелестели опавшие листья. Да, август — определенно не май. Мысль отозвалась в груди странной тоской. Где-то в ветвях возбужденно перекликались птицы. Следуя извилистой натоптанной тропой, Александр направлялся к центру сада, молясь Провиденью, чтобы сегодня Бонна не решила вновь спрятаться здесь от дворцовой суеты. Он не раз видел из окна, как девушка часами сидела под сенью белой ивы. Обычно читала. Но порой — просто смотрела, как в глади пруда отражается небо и бегущие по нему облака, которые лишь иногда спотыкались об участки, заросшие тиной и водорослями. Бонна выглядела так тоскливо, что смотреть на нее в такие минуты было почти невыносимо. Однажды Александр чуть было в порыве глупейшего, какого-то даже ребяческого благородства едва не спустился в сад. Возможно именно этого Бонна и добивалась. К счастью, губернатор смог остановить себя. Пустые надежды — пусть в никуда. Сегодня же у кромки воды в разлогих, выступающих над землей корнях Александр увидел совсем другую фигуру. Под деревом, прислонившись спиной к ее стволу, сидел мужчина. Лишь по одежде можно было узнать в нем Клода — шляпа съехала шпиону на лицо. Поначалу губернатору показалось, что тот просто заслоняется от слишком яркого солнца, но, подойдя ближе, он понял, что Клод заснул. Из-под широких полей раздавалось характерное сопение, моментами переходящее в отрывистый храп. Покачав головой, Александр плавно опустился на корточки. Поднеся ладонь к лицу шпиона, мужчина аккуратно щелкнул пальцами прямо возле уха спящего. Безрезультатно. Что ж, повторяем. В этот раз — заметно громче. Клод резко встрепенулся. Одна его рука инстинктивно схватилась за прикрепленный к поясу пистоль, другая — поспешно сорвала шляпу с лица. Но стоило ему увидеть Александра, как мужчина резко выдохнул и тут же заметно расслабился, хотя взгляд его продолжал оставаться настороженным. Клод несколько раз обернулся по сторонам, после чего водрузил шляпу назад на голову и сонно пробормотал: — Утро, месье Бонтан… — С пробуждением, — негромко хмыкнув, Александр поднялся на ноги. — Судя по тому, что у Вас остались нетронутыми оба уха, смею надеяться, все прошло успешно. Протирая глаза ото сна, шпион отсутствующе кивнул, а после, не раздумывая, бегло провел пальцами по своей левой мочке, будто бы желая убедиться, что она все еще на месте. — Господь миловал. Не знаю, правда, хорошо ли это… — оттолкнувшись от дерева, мужчина тоже встал и принялся отряхивать потертый временем камзол. — Если верить словам Клови, то благодаря увечью у него теперь нет отбоя от дам. — Вот как? — Александр приподнял бровь, не скрывая явного скепсиса. — Отрадно слышать, что он не печалится. Жизнь, верно, обрела иное сияние. Чего еще не хватает для полного счастья? — Внимания мадемуазель Барро, конечно же. Клод оскалился, но один строгий взгляд в его сторону — и шпион тут же посерьезнел, а затем, замявшись, почесал кустистую светлую бровь большим пальцем. — Вы помните наш порядок, месье: сердечные прихоти — вне службы, — сухо, как если бы читал самую скучную в мире лекцию, отчеканил губернатор. — Думаю, Клови это прекрасно известно. Бьянке — тем более. Признаться честно, в благоразумие девушки Александр верил куда больше, чем в выдержку парня. Клод позволил себе короткий приглушенный смешок, который тут же поспешил замаскировать под внезапный приступ кашля. — Так и скажите, что ревнуете, месье Бонтан, — устав разыгрывать театр, мужчина сверкнул глазами. Александр лишь слегка приподнял уголок губ, и в недвусмысленном ожидании вытянул вперед руку ладонью вверх. Шпион мгновенно понял, чего от него хотят. Без слов. Забравшись во внутренний карман камзола, Клод выудил оттуда немного помятое письмо. Губернатор заметил, что пальцы мужчины едва заметно подрагивали. — Забирайте, месье, бога ради — сказал он полушепотом, протягивая послание, скрепленное печатью насыщенного винного цвета. — И быстрее. Клянусь, мне чудится чей-то взгляд за спиной. Не нравится ощущать себя мишенью. — Возможно, в таком случае, Вас заинтересует новая, с позволения сказать… должность при дворе? — забрав письмо из рук Клода, Александр склонил голову и задумчиво постучал среднем пальцем по плотной бумаге. — Платят хорошо? Шпион заметно оживился. Казалось, с его плеч только что сошла неподъемная тяжесть и он наконец-то смог вдохнуть полной грудью, чего вовсе не собирался скрывать. Видя нетерпение собеседника, Александр деловито произнес: — Разумеется, награда будет соразмерна заслугам, — губы губернатора дрогнули, но ему удалось обуздать порыв. — Но куда важнее и весомее честь, которую несет за собой эта... позиция, ведь Его Величество великодушно готов доверить человеку, на нее вступившему, самое ценное, что у него есть. Клод прищурился, видимо, начиная о чем-то догадываться. Что ж, значит, я правильно расставил все нужные акценты. Александр старательно сохранял нейтральное выражение лица. — И это..? — в голос шпиона закралась нотка недоверия. — Король ищет компаньона по придворным забавам и развлечениям — шахматам, jeu de paume, иным играм — для своего сына, юного дофина, — деланно торжественно объявил Александр, наконец позволив себе тонкую улыбку. — Но вы с ним, конечно же, хорошо знакомы. — К несчастью… — пробормотал Клод чуть слышно. Это правильно. О наследнике престола не пристало выражаться в таком ключе. И с таким выражением лица. — Уже шести кандидатам было отказано… — губернатор вкрадчиво изогнул бровь. — Даже не берусь предположить, отчего… — Дофин посчитал их скучными. — Ах, вот оно что… — Зато le petit Roi уже которую неделю вспоминает, как провел несколько незабываемых часов в кухонной кладовой за игрой в басет со «смешным патлатым месье»... — Смешным и патлатым..? — ... который ругается как уличный извозчик, — Александр чуть повысил тон, чтобы закончить предложение, а затем улыбнулся шире. — Вы ему очень приглянулись, Клод. — Чувство не взаимно, — шпион закатил глаза. — Выходит, Вас не рассматривать? — Упаси меня Господь… Я лучше внедрюсь в ряды Коршунов, раз уж это место вакан... Стоило словам сорваться с губ мужчины, как неподалеку раздался хруст, словно кто-то наступил на сухую ветвь. Осекшись на полуслове, Клод заозирался по сторонам, после чего громко произнес: — Это шутка, господа убийцы! Шут-ка! Ответом ему стал лишь слабый шелест листьев. Шпион беззвучно выругался, продолжая впиваться глазами в окружающую их растительность. Александр крепче сжал письмо в ладони. Если быть откровенным, он и сам с момента появления у пруда чувствовал на себе чужой взгляд. — Понял Вас, Клод, — не выдавая собственной нервозности, губернатор снисходительно кивнул. — Возможно, это и к лучшему. Его Величество недавно поделился со мной, что некоторые слова, которые дофин начал использовать в своей речи повергли в ужас его новую гувернантку. Клод, не сдержавшись, прыснул: — Что за излишне впечатлительная особа? — Мадам Скаррон скорее можно назвать… набожной, — на мгновение зажевав край нижней губы, Александр добавил: — От этого вдвойне удивительно, что она прибыла ко двору в компании так безвременно ушедшей маркизы де Монтеспан. — Стоит ли ей доверять дофина в таком случае? — шпион нахмурился. — По опыту герцога-я-божий-чемпион, да простят меня пресвятые угодники, полагаться на людей веры — себе дороже. Лишь на секунду задумавшись, Александр сухо изрек: — Здесь иной случай. Либо же я окончательно утратил способность считывать характеры людей, — мужчина устало выдохнул. — Да и приближенной мадам де Монтаспан ее тоже сложно назвать. Сомневаюсь, что у женщин, вроде маркизы, могут быть подруги. Таким нужны лишь статисты, на чьем фоне они будут блистать. Александр невольно вспомнил лицо маркизы — фарфоровое, обрамленное роскошными черными локонами, прежде пленительное, но в момент осознания смерти — превратившееся в безобразную маску ужаса. Он сделал все, как требовалось. Официально маркиза скончалась от внезапной горячки. Диагноз придворного врача прозвучал совершенно однозначно. Священники были поставлены в известность. А вот супруг маркизы — Луи Анри де Пардайан де Гондрен — оказался не из доверчивых. Чего еще ожидать от гасконца? Семья была возмущена и добивалась разбирательства. Александр выслушивал их стоически — с вежливым вниманием и непроницаемым лицом. Он умел вычищать шум искуснее, чем слуги справлялись с пятнами на старых гобеленах. Всем щедро воздали деньгами, титулами, обещаниями — и Версаль вновь засиял, словно ничего не и случилось. — Послание прочтете у себя, месье? Вопрос Клода заставил губернатора вынырнуть из оцепенения. Мужчина опустил взгляд к письму в своих руках. — Нет... здесь, — пробормотал он. Но вновь медлил, как никогда ясно осознавая, что боится разочароваться. Потому все еще не вскрыл печать. Потому завел этот никому не нужный разговор о дофине. Малодушно тянул время. Они могли ничего не найти. В горле пересохло. Слишком многое зависело от содержимого послания. Будущее определялось им. Стиснув плотнее зубы, Александр надломил воск. Тот отозвался едва слышным хрустом. Пытаясь контролировать дыхание, мужчина аккуратно расправил письмо. К углу серебряной брошью, оформленной в виде крыла, крепился небольшой квадрат из сложенной в несколько раз бумаги потоньше. Сердце на миг сбилось с привычного ритма. Губернатор опустил взгляд к аккуратным строкам, выведенным каким-то даже излишне чопорным почерком. Чернила еще не утратили своего блеска. Lettre adressée à Monsieur Alexandre Bontan Premier valet de chambre du Roi, Gouverneur de Versailles Достопочтенный месье Бонтан, Позвольте воспользоваться редкой возможностью обратиться к Вам лично. Не столь часто судьба сводит меня с теми, чьи тени длиннее, чем их собственные имена. Сообщаю, что Финальный Обет более не висит над Вами. Ваше имя вычеркнуто из Livre des Morts. Допускаю, что Вам это известно и без меня. Ваш человек, ранее внедренный в наши ряды, вероятнее всего успел донести это прежде, чем Коршуны вернули его Вам, как принято, в сундуке… Пальцы Александра сжали бумагу, оставляя на ней заломы. Жгло. Все еще. Пусть и слабее, чем когда-то. Выдохнув носом и на секунду зажмурившись, губернатор продолжил чтение: ... Он был смел. Безрассуден, но смел. И мне искренне жаль, что лучшие всегда гибнут первыми, а мир по-прежнему принадлежит посредственным. Я питаю надежду, месье, что Вы не держите на нас зла за охоту. Мы — не судьи и не палачи. Лишь инструменты, которые исполняют функцию так же, как исполняете ее и Вы. Мы не питаем обиды к Вам, несмотря на гибель десятка членов Стаи. Надеемся, что наш жест встретит ответ столь же достойный. В знак уважения, я отдаю то, что по праву должно было стать Вашим, но оказалось перехваченным у несчастного, ставшего разменной монетой в игре сильных. Пусть возвращенное послужит Вам знаком нашей доброй воли и напоминанием: все счета закрыты. Пока что. В Livre des Morts еще много незаполненных страниц. До встречи в иных тенях, если судьба решит, что нам суждено пересечься. Но я буду надеяться, что этого не случится.

Ignacio de Valdecaro Grand Milan

Послание венчала размашистая подпись — росчерком почти на всю ширину бумаги. Под ней располагался отпечаток птичьего когтя. Для коршуна маловат. Вероятно, сипуха. Александр невесело хмыкнул. Арно рассказывал, что Игнасио де Вальдекаро славился своей претенциозностью. Даже фамилию, которая слишком явно отдавала кастильским происхождением, переиначил на благородный лад, что выдавало в нем человека честолюбивого и властного. А оттого — особо опасного. Пусть и сдержанного некими — весьма специфическими — понятиями о чести. Отцепив, прикрепленный брошью дополнительный лист от основного письма, Александр развернул и его. В его руках оказалась страница, по всей видимости, выдранная из книги среднего формата. Нижний край был оторван. Чувствуя, как стук сердца отдается в висках, губернатор заскользил взглядом по строкам. Имена. Буквы вместо фамилий. И церковные саны. Десяток людей. Все в одном месте. В его руках. И один — самый важный — тоже:

Яков С. Архиепископ Кентерберийский