Статуя

Лучше всего Версаль умел создавать миражи. А еще — продавать иллюзию счастья. В этом равных ему, безусловно, не было. Лицемерие. Оно насквозь пропахло ароматом жасмина, который должен был перебить смрадное амбре напрочь отсутствующей морали. Еще вчера граф мог улыбаться герцогу во время совместной трапезы или игры в бридж, а уже на следующее утро заказывать для него яд. Притворство. В сдавленных стонах любовников, что срывались с губ сразу после пика удовольствия, не было ни страсти, ни благодарности, ни намека, что прошедшая ночь вообще запомнится. Незыблемой была только усталость от привычки. Обман. Искренность и Версаль взаимоисключали друг друга. Здесь любили не людей, а их отражения — ранги, фамилии, титулы, выжженные клеймом на коже. И всех это устраивало. Никто не задавал вопросов. Да и зачем? В конце концов, каждый лишь хотел выжить. И забраться как можно выше. Процесс карабканья на гору казался бесконечным. Нельзя было стоять на месте. Сделаете так — и вас затопчут. Без жалости, без раздумий. Своя шкура — всегда дороже. Молчание, кокетство, поддакивание — тут ценились навыки, которые были присущи скорее актерам, чем знати. В этом и заключался главный версальский секрет: прибыв ко двору, вы добровольно лишали себя любых прав и соглашались на установленные правила игры. Превращались в декорации. В пустоту. Но грустить не стоило. Ведь в Версале скуку оборачивали в блестящие дорогие шелка, подменяли одиночество ничего не значащими романами, след которых наутро хотелось как можно быстрее смыть с себя. Здесь заменяли бессмысленность ритуалами. Людовик пытался создать свой личный рай — пространство, достойное Божьего дара Франции, но рукотворный Эдем отдавал исключительно трупным зловонием. Возможно, как раз потому, что был придуман человеком, а значит — изначально порочен. Короля хотелось за это возненавидеть, но не получалось. Он не представлялся деспотом или злодеем в привычном понимании — скорее трагическим и бестолковым демиургом, чье творение обречено было стать мертворожденным, потому что оказалось лишено подлинности. Все обитатели дворца лишь делали вид, что живут. Происходящее и вправду походило на театр — не зря король его так любил. И каждый новый день все просто разыгрывали одну и ту же сцену всеобщей радости и восторга, пусть под париками, бархатом, брильянтами, самоцветами и за бокалами вина скрывалось лишь банальное животное отчаяние. Версаль и был по сути скотным двором с позолотой. Разница заключалась лишь в том, что овец здесь учили кланяться и улыбаться. Кормили сплетнями, стригли ради удовольствия Людовика и забивали без объявления причины — лишь бы не нарушать ритм спектакля. Смысла ни в чем искать не стоило. Важно было только то, насколько хорошо вы притворяетесь. И даже смерть не являлась трагедией, а только очередным поводом сменить перчатки. Судьба маркизы де Монтеспан — ее застывшее в страхе бледное лицо, черные волосы в луже темно-красной крови, омерзительная пена на губах — стала лишь очередным доказательством. Все имело свою цену, но вряд ли — ценность. Назавтра об ослепительной и недосягаемой фаворитке Людовика никто и не вспомнит. Версаль не гнил — он уже давно разложился, просто все предпочитали не замечать трупных червей. От них отвлекали искусительные пары амбры и сотни горящих свечей, вставленных в помпезную люстру над головой. И иногда Рене тоже хотелось ничего не видеть. Просто забыть. Поверить, что она взаимодействует не с масками, а с людьми. И улыбка на их лицах — вовсе не гримаса, выжатая из необходимости. Соблазны манили. Роскошь слабости, глупости, даже веры в возможность быть счастливой. И свободной. Но больше всего тянуло жестоко заблуждаться, что хоть кому-то здесь дарована привилегия полюбить неправильного человека. И не поплатиться за это. Но Александр помнил о природе Версаля всегда. Он не отводил глаз. Не морщился — привычка. Не отворачивался — дисциплина. Не жаловался — самоотречение. Он был единственным человеком в этих чертогах тщеславия, которые не позволял себе даже иллюзий. Губернатор не верил в них, не искал их, не позволял им себя обмануть. В этом заключалась его сила и одновременно — безысходность. Во взгляде Александра не было ни веры, ни мечты. Его преданность долгу не нуждалась в обосновании — она казалась безусловной, как само дыхание. Даже если бы он не был верен Людовику, если бы не уважал его, если бы не любил, вопреки всему, губернатор защищал бы устоявшийся порядок — зыбкую конструкцию власти, на которой держалось все правление Короля-Солнца. Без Александра Версаль давно бы провалился в собственное нутро — в яд, в зависть, в похоть, в страх. Губернатор не только искусно участвовал в представлении, но и делал все, чтобы сцена не обрушилась. И не ждал за это никакой благодарности. Он был из тех, кто жил так, словно уже умер. Александр лгал другим постоянно. Себе — периодически. Но в одном он был кристально честен: счастья нет. Не в этих стенах. И уж точно не для человека, которого растили для служения. Он был тенью, правой рукой, милостью, яростью — частью чего-то большего. И его жизнь подчинялась чужой — бесконечно, незаметно. Бескровно, если повезет. Без драматизма. Без претензии на геройство. Александр понимал: рухнет тело короля — испарится и весь миф о святости власти. А подобного допустить было нельзя. Наверное, Рене всегда знала, что губернатор пойдет на это. Когда мушкет в руках герцога де Лапорта едва заметно дернулся выше, она ощутила, как ее тело берет в свои тиски холодный ужас. Девушке казалось, что она увидела безумный шаг Александра прямиком на линию огня еще до того, как он успел его сделать. И в ее разуме не было сомнений — никто не смог бы его остановить. Ничего бы не спасло. Ни чувство самосохранения, ни страх, ни гвардейцы, ни Король-Солнце, ни даже злосчастная колдунья Аэлин, способная управлять временем. Ни я сама. Но Рене все равно попыталась. — Нет! — вскричала девушка, рванув вперед. Она не думала. Остался только чистый, бессмысленным порыв, лишенный любой логики, только крик тела: не допусти, чтобы он умер. И в тот же миг раздался взрыв. Сразу же за ним — выстрел. Свист от пули долетел не спереди, а сбоку. Стая перепуганных птиц взметнулась ввысь. Все произошло сразу: звук, огонь, дым. Мир качнулся, потерял равновесие. Запах селитры врезался в горло, и оно сжалось от боли. Чьи-то руки сомкнулись на плечах Рене. Крепкие, чужие, решительные. Безжалостные. Они потянули ее назад. Кто-то обжег дыханием шею. — Мадемуазель! — над ухом она услышала испуганный голос Жюля. — Стойте! — Выпустите меня, месье! — девушка тут же пронзительно вскрикнула в протесте. — Немедленно отпустите! Она требовала. Шептала, умоляла, просила, выла — все смешалось в один истерзанный звук. Рене билась в захвате графа Манчини, извивалась, словно раненый зверь в плотном капкане. Впереди было только облако дыма. Оно скрыло все, что имело значение. Александр, Людовик, Шарль — все они исчезли внутри поднявшейся завесы, оставив ее на границе. Снаружи. Рене могла разглядеть впереди лишь неясные очертания, будто перед ней опустили запотевшее стекло. Сердце бешено колотилось в груди, отдавалось в ушах. Слезы тихо катились по щекам. Не то от ярости, не то от бессилия. В клубящемся впереди сером тумане ничего нельзя было разглядеть — и это пугало больше всего. Не видеть — означало не знать. Быть в подвешенном состоянии. И надеяться. Сжигать себя до тла этой отчаянной, глупой верой. — Попали, Ваше Высочество? Из звенящего шума в голове вынырнул взволнованный мужской голос. Рене резко обернулась. Даже застыла. Ей показалось, что удерживающий ее граф Манчини издал облегченный выдох. Совсем недалеко, на расстоянии не более, чем в несколько десятков пье стояли шевалье де Лоррен и принц Филипп. Его Высочество держал мушкет у лица. Из его дула валил полупрозрачный пар. Руки мужчины подрагивали. Тонкие черты исказились напряжением. Он медленно повернул голову к своему любовнику. — Не знаю… — пробормотал Филипп, его голос сорвался. — Выстрел не должен был вызвать такой взрыв. Что-то не так… — Верьте в лучшее, мой принц. Это все, что нам сейчас остается. Шевалье де Лоррен крепко стиснул плечо мужчины, притянув его ближе к себе, а тот поджал трясущиеся губы. Живот Рене свело острой, нечеловеческой болью, как будто в ней самой разорвалось нечто живое, но она даже не могла понять, что было источником этой агонии. Тело? Разум? Душа, если она все-таки существует? Это не имеет значения. Александр был там. За завесой. И она хотела стоять рядом. Даже если лишь над его мертвой оболочкой. Но ее держали. А мир рассыпался как зеркало: в осколках — только вопросы, неизвестность, страх и неизбывное ощущение, что она не успела. Дым начал медленно рассеиваться, уносимый беспокойным июльским ветром. Казалось, что над сценой поднимают занавес. Картина открывалась медленно. Мучительно. Неясные контуры превратились в размытый силуэт, затем — в фигуру. Одинокую. Широкоплечую. Рене судорожно втянула носом воздух, выдох сорвался с губ всхлипом. Паническим и безысходным. Сердце на миг остановилось и болезненно сжалось. Людовик. Мантия, алая и нелепая в этой пепельной пелене, выскользнула из плотного дыма. И девушке захотелось вцепиться в нее руками. Разорвать в клочья, словно именно этот кусок бархата и был виновен во всех ее страданиях. Она непроизвольно дернулась, и Жюль крепче сжал ладони на ее плечах. Хватка графа Манчини привела в чувства. За подобные мысли можно лишиться головы. Девушка сдавленно сглотнула. Она по-прежнему видела контуры лишь одной фигуры. Ей стало плохо. Мутило нещадно. Рене на миг отвела взгляд, но тут же, не выдержав и словно бы возжелав окончательно измучить себя, снова повернула голову к разворачивающейся сцене. Как раз вовремя. По телу девушки пробежала дрожь. Новый глоток воздуха опалил легкие жаром. Ветер разогнал остатки дыма. Все обросло деталями. Людовик сгорбился, вжав голову в плечи, сжался чуть ли не в полтора раза. Он прятался за спиной стоящего перед ним Александра. Так, словно они на секунду действительно стали единым целым. Как свет и тьма. День и ночь. Солнце и Луна. Глаза короля были плотно зажмурены. Он вцепился в белоснежную рубашку губернатора, подобно ребенку, который в страхе хватался за родительскую одежду — пальцы Людовика мертвецкой хваткой стискивали хлопковую ткань, словно он боялся, что если отпустит, то упадет и больше никогда не встанет. Фигура же Александра казалась недвижимой и вечной. Плечи мужчины были расправлены, волосы мерно развевались на ветру. Руки чуть расставлены в стороны, словно в распятии, чтобы полностью перекрыть короля. Он был щитом. Стеной. Немым проклятием любой попытке прикоснуться к Людовику. Рене не могла оторвать от Александра глаз. Искала — с безумием в сердце — дыру в теле или кровавое пятно. Ужас не отпускал. Девушке чудилось, что губернатор может упасть наземь в любую секунду — молча, без стона, как умирают те, кто выполнил свое предназначение. Рене не решалась даже моргнуть. В отличие от герцога де Рогана, я последний вздох Александра упускать не собираюсь. Если судьба все-таки решит, что это все, чего мы достойны. — Преcвятая Богородица… — сдавленно прошептал Жюль. Голос графа Манчини был полон плохо скрываемого отвращения. Рене так сосредоточилась на фигуре губернатора, что не сразу осознала: ее больше не держали за плечи. За спиной она услышала несколько осторожных шагов. Жюль медленно обошел ее и встал рядом. Боковым зрением девушка заметила, что мужчина спешно перекрестился, смотря куда-то вниз. Она проследила за направлением его взгляда. Теперь видно было еще дальше. Из дыма выскользнула еще одна фигура. Шарль де Ламейере сидел на коленях, утопая в высокой траве. Его тело слегка покачивалось — то назад, то вперед. Дорогой камзол цвета слоновой кости был покрыт ярко-красными разводами. В животе темнела рваная рана — черная дыра, из которой вытекала жизнь. Порохом опалило половину лица герцога. Кожа пошла пузырями. Темная копоть, сожженные ресницы, кровь вытекала из одной глазницы. Второй глаз побелел. Шарль ослеп. Он не видел ни короля, ни небо, ни смерть, которая уже стояла у него за спиной. Только губы мужчины что-то шептали. Возможно — молитву, возможно — проклятие. Его руки тоже полностью покрывали багровые пятна. Правая — была сломана, искривлена неестественно: взрыв мушкета раздробил кость. На земле вокруг валялись обугленные куски металла и дерева. Все было залито кровью — сочной, густой, алой. Трава под ней уже не шевелилась от ветра: она напиталась и стала тяжелой. Граф Манчини сделал резкий шаг вперед и встал прямо перед Рене, закрывая ей обзор. Девушка в недоумении подняла голову на мужчину. Ее бровь изогнулась в немом вопросе. — Не смотрите, мадемуазель… — тяжело выдохнув, прошептал Жюль. — Это не для Ваших глаз. Позвольте мне увести Вас назад во дворец. Мужчина выверенно отставил локоть в сторону, явно и недвусмысленно предлагая ей взяться за него. Словно я сейчас упаду. Девушка едва заметно покачала головой. Участие и забота мужчины были безусловно умилительны, но совершенно излишни. Рене хотелось иного. Кардинально противоположного. — О, нет, месье, — промолвила она, глядя в ониксовые глаза графа Манчини. — Сейчас мне очень хочется видеть. Губы девушки дрогнули. Уголок приподнялся в кривой усмешке. Жюль удивленно моргнул. Не обратив никакого внимания на его реакцию, Рене решительно выглянула из-за его плеча. Злое чувство, что вспыхнуло в ее душе почти пугало. Но каким же приятным оно было. Собаке — собачья смерть. Внутри девушки не было ни капли жалости. А устрашающая картина впереди не отталкивала, а наоборот — притягивала. Рене смотрела на обезображенное тело Шарля де Ламейере и именно в этот момент практически готова была поверить в то, что жизнь все-таки иногда справедлива. Герцог мучался. Медленно умирал. И он заслужил каждую секунду своей омерзительной агонии. Страдайте. Я хочу, чтобы Вы сполна ощутили на себе всю боль, что причинили другим. Александру. Дофину. Королю. Королеве. Собственной жене. Даже герцогу де Рогану. Мне. Рене едва сдерживала рвущийся из ее груди неудержимый хохот. Все внутри пульсировало злорадным, острым, искрящимся чувством. Казалось, что она слышит, как воздух вырывается из Шарля предсмертным хрипом. И ей нравилось, что герцог стоял сейчас на коленях, как бешеное животное, которое давно пора пристрелить. Это — прекрасно. Это — одно из моих лучших воспоминаний о Версале. Она уловила легкое движение. Тихое. Неловкое. Людовик медленно поднял голову. Наконец-то нашел в себе силы открыть глаза. Его взгляд заметался, не сразу фокусируясь на происходящем. Возможно, для короля мир пока еще не обрел своих жестких очертаний. Он заозирался по сторонам — в полубезумии, в оглушенной тишине, словно ища подтверждение тому, что еще жив. А потом, едва слышно, едва различимо промолвил: — Александр… — Людовик! Заплетающийся шепот короля затерялся в громком вскрике. Принц Филипп подскочил к брату и заключил его в отчаянные объятия — не заботясь о придворной сдержанности, не помня о протоколе. Он прижал Людовика к себе, словно мальчишка, который только что вырвал оловянного солдатика из лап чудовища. Король не сопротивлялся. Замер так, будто только сейчас позволил себе осознать, насколько на самом деле близок был конец его правления. Головой он уткнулся в плечо Филиппа, руки мужчины безвольно повисли, с губ сорвался хриплый звук — не то вздох, не то всхлип. В этот момент Александр вздрогнул. Резко вышел из своего странного транса. Губернатор повернул голову. Жестко. Отточено. Решительно. Рене увидела его тонкий профиль. На лице мужчины застыло спокойствие и передельная сосредоточенность. Каменный. Несокрушимый. Как изваяние Атласа, который держит на себе небесный свод. Александр выглядел так, будто ничего из ряда вон выходящего с ним не произошло. И девушка почти ненавидела себя за то, что не может так же, потому что ее сердце было готово разорваться от противоречивых, тянущих в разные стороны эмоций. Губернатор же казался невредимым не только физически, но и морально, в то время, как ее сердце обливалось кровью. — Мушкетеры, к Его Величеству! — отдал громкий приказ Александр. — Немедленно. Окружить Короля и Prince du sang плотным кольцом. Никого не подпускать к ним без моего позволения. Никого. В баритоне мужчины не было ни гнева, ни надрыва. Только выработанная годами уверенность. Солдаты, до этого замершие в нерешительности, тут же пришли в движение. Взметнулись плащи, зазвенела сталь, щелкнули затворы. Мушкетеры обступили Людовика и Филиппа со всех сторон. Окинув их построение беглым взглядом, Александр сдержанно кивнул и обернулся к Шарлю. Спустя миг — начал идти к нему. Поступь губернатора была медленной и неторопливой. Он шел подобно хищнику: бесшумно, выверенно, будто на охоте. Плавно, до крайности грациозно, но при этом каждое движение Александра сквозило напряжением и опасностью. Он неумолимо продвигался к герцогу де Лапорту. Как окончательный приговор. Как осознание. Как расплата. Все тело губернатора дышало холодной, собранной яростью, которую он не имел права выплеснуть в открытую — и именно это делало ее особенно пугающей. Она выражалась не в резкости, а напротив — в безупречном контроле. Рене смотрела, затаив дыхание. По поверхности кожи прошла новая волна дрожи. Ни один придворный не двигался так. Даже звуки леса, казалось, стихли. Только Шарль продолжал дышать — коротко, с натугой. Он не мог видеть Александра, но, судя по всему, чувствовал его приближение. И ждал. Рене не поняла, когда и сама начала идти вперед. Когда обошла графа Манчини, не обратив никакого внимания на его вытянутую в попытке остановить ее руку. Когда поравнялась с кольцом мушкетеров, заслонивших Людовика и Филиппа. Когда оставила их позади. Александр опустился на корточки перед Шарлем и склонил голову к левому плечу. Девушка тут же застыла, наблюдая за ними. — Она… она… — невнятно пробормотал герцог де Лапорт. — Блудница... Вавилонская… С уголка рта мужчины начала медленно скатываться тонкая струйка крови. Она обогнула подбородок. Алая капля сорвалась вниз и упала на ткань светлой рубашки. Александр, не отводя взгляда от поверженного герцога, потянулся и поднял с травы искореженный мушкет. Металл был вывернут наизнанку: ствол раздут, казенная часть расколота. Губернатор наклонился ближе, разглядывая трещины и следы пороховых ожогов. Осторожно провел пальцами по тому, что осталось от оружия, изучая каждую деталь — отстраненно и безразлично. Вероятно, именно так хирурги осматривали больных, которых было заведомо невозможно спасти. Через несколько мгновений Александр коротко хмыкнул и отшвырнул мушкет в сторону. — Переизбыток пороха, — сухо заключил он. — Какая нелепая ошибка для опытного охотника. Удивлен, что Вы допустили подобную. Слова прозвучали бесстрастно и холодно — простой констатацией факта. Казалось, что губернатор говорил о чем-то совершенно банальном — не более, чем об очередном, не представляющем особого интереса происшествии из дворцовой жизни, коих на своем веку он уже повидал немало. — Она… — вновь прохрипел Шарль. — Не стоило оставлять оружие без присмотра, месье. Ни на миг. Ваша супруга лишь воспользовалась шансом. Рене не видела лица Александра, но ей казалось, что мужчина криво усмехнулся и слегка прищурился. — Гортензия… Девушка даже не осознала, что прошептала имя герцогини Манчини вслух. Перед глазами тут же ожил ее трясущийся изящный стан. Хрупкое тело. Синяки на коже. Паника, отчаяние и отвращение к самой себе в ее темных глазах. Женщина силилась что-то выговорить, спотыкалась на каждом слове, каждом звуке, отводила взгляд, словно надеясь спрятаться от реальности. От бездны. Она хотела вырваться из места, где решения принимались не разумом, а страхом и болью. Рене вспомнила, как Гортензия бормотала о грехе, о каре небесной, об искуплении, которого она больше не увидит. Гореть мне в аду…             Гореть мне в аду…                         Гореть мне в аду… Герцогиня Манчини верила. Не по привычке и не по протоколу. По-настоящему. В наказание, в Страшный суд. Возможно, как раз потому, что ее земная жизнь была настолько невыносимой, то единственным утешением стала мечта о безмятежности в загробной. Но она же и подсыпала в мушкет мужа столько пороха, чтобы он не только не убил, но и сам не выжил. Какое же унижение нужно было пережить? Какое бессилие испытать, чтобы решиться рискнуть своей вечностью в Раю ради мгновения мести? Или это была и не жажда расплаты вовсе, а лишь радикальная попытка прервать немыслимое личное страдание, от которого никто не мог помочь избавиться. Желала ли Гортензия наконец-то прервать цепь насилия и выбраться из-под сапога чудовища, с которым ее свел безжалостный свадебный венец? Выполняла ли долг перед государством, пытаясь предотвратить смерть короля? Или же просто хотела уничтожить своего мучителя самым болезненным способом — разрушить его последнюю фантазию о власти, даже ценой падения собственной души? Впрочем, наверное, мотивы герцогини Манчини не были так уж важны. Результат казался гораздо более значимым. Отчаяние одной сломанной женщины уберегло Александра от гибели. Не провидение, не бдительность его шпионов или защита мушкетеров и целой Швейцарской гвардии. Не пуля, вылетевшая из мушкета принца Филиппа. Рене судорожно вдохнула, пробуя эту парадоксальную иронию на вкус. Она горчила. Случайность. Надломленная вера и бесконечная боль, ставшие последним рубежом. Иногда судьбы мира решались теми, чья жизнь успела потерять всякий смысл. Спасение одних всегда оплачивалось страданиями других. Людьми, которые уже не ждали ни счастья, ни покоя, ни прощения. Александр вновь поднялся на ноги — размеренно и изящно, с безразличием человека, который успешно завершил возложенную на него миссию. Шарль каким-то образом уловил и это движение губернатора — герцог вздернул голову. На его лице застыла гримаса ненависти. — Антихрист… все равно будет низвергнут… — голос мужчины становился все слабее. — Даже… если не мной… — Антихрист? — громко переспросил его Александр. — Почему же тогда Бог пощадил его, месье? Почему оставил своего чемпиона? — Пути Господни… неисповедимы… Губернатор тихо рассмеялся. Веселье циника и безбожника. Казалось, что он подвергал сомнению не столько слова герцога де Лапорта, сколько саму идею веры как таковой. И его сложно было винить. Вряд ли в крови, дыму, среди лжи и выстрелов стоило искать божественное вмешательство. Александр знал цену каждой жизни как раз потому, что никогда не прятался за алтарь. Он спасал не абстрактные души, а реальных людей. Вернее, человека. Короля. — Я думаю, Вы ошибаетесь, Ваша Светлость, — промолвил губернатор, наклонившись ближе к обезображенному лицу герцога. — Все выглядит так, будто Господь оставил Вас, потому что Вы — не более, чем самозванец. Словесный выпад Александра был точным и жестоким. Он поцелил в самое уязвимое. В израненную, воспаленную, умирающую гордость, которой Шарль де Ламейере жил. Ради нее он и пошел на немыслимое. Но губернатор не желал позволить ему найти утешение даже в этой иллюзии. — Называйте… как хотите… — ответ герцога прозвучал натужно. — Свой Рай… я уже заслужил… а вот Вы… Изо рта мужчины катилось все больше и больше крови, но он не мог позволить себе сплюнуть ее наземь. Даже сейчас. Даже в таком состоянии. Превозмогая боль, Шарль с усилием расправил руки в стороны и задрал голову к небу, словно ожидая знамения или божественного голоса. — Боюсь, Ваш Эдем горит в пламени Преисподней, — в голосе Александра просквозило ледяное презрение. — Ад я… проживаю сейчас… и в Небесные Врата… войду как мученик… На миг все вокруг застыло. Только воздух тонко пульсировал — будто бы в ожидании финального аккорда. Было слышно шелест листвы, а еще далекое, беззаботное и такое чужеродное сейчас пение лесных птиц, растворяющееся в глухом звоне стоящего вокруг безмолвия. Рене почувствовала, как внутри нее все сжалось. — Я знаю… Вы не подарите мне… быстрой смерти… месье Бонтан… Герцог издал вымученный смешок, расплывшись в уродливой окровавленной улыбке. Это была попытка сохранить достоинство. Последняя. Он готовил себя к страданию. Более того — желал его. Жаждал боли, чтобы оправдать самого себя перед Небесами. — Верно. Вы не заслужили милосердия, месье, — Александр кивнул, а затем почти скучающе добавил: — Но я слишком устал, чтобы ждать Вашей кончины. Улыбка герцога стала еще более кривой, искаженной судорогой агонии и непонятной, почти безумной радостью. Он медленно сложил руки на груди, будто принимая правильную позу для посмертного покоя, который для него теперь стал ближе, чем когда-либо прежде. Его губы лихорадочно задвигались: — Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли. И в Иисуса Христа, единственного Его Сына, Господа нашего, Который был зачат от Духа Святого, рожден Марией Девой, страдал при Понтии Пилате, был распят, умер и был погребен, сошел в ад… Александр не шелохнулся, слушая слова молитвы. Сначала показалось, что он даст герцогу де Лапорту шанс договорить, но вдруг — коротко и стремительно — рука губернатора метнулась вниз, к голенищу сапога. Его пальцы резко выхватили небольшой кинжал, спрятанный за плотной, чуть потертой кожей. Сталь блеснула, поймав солнечный блик. Без колебаний, без эмоций, без промедления Александр резко и мощно вонзил лезвие в грудь Шарля — именно туда, где должно было биться его сердце. Кинжал вошел глубоко — до самой гарды. Зажатая на рукояти ладонь губернатора ударилась о ребра умирающего герцога. Изо рта Шарля вырвался слабый, едва слышимый выдох, удивленный и освобожденный одновременно. Кровь — темная, густая, переливающаяся бликами на ярком солнце — хлынула плотным потоком, стекая на руки Александра, пачкая материал его сорочки, впитываясь в манжеты рукавов. Мужчина не вздрогнул — держал крепко. Герцог чуть заметно улыбнулся в последний раз побледневшими губами. — Благодарю… губернатор.... Тело Шарля обмякло. Александр осторожно и чуть ли не бережно опустил его на траву. Глупый сантимент. Наверное, просто привычка все делать аккуратно. На чувства герцога ему было плевать. Склонившись над трупом, губернатор одним движением извлек кинжал из груди Шарля де Ламейере и вытер лезвие о бордовую ткань штанов. Идеальный цвет. Тревожные алые разводы затерялись на общем фоне. Спрятав оружие в ножны, прикрепленные к голени, Александр поднялся на ноги. Спокойно и контролируемо, но сердце неистово стучало в груди, а пальцы слегка подрагивали. — Я надеюсь, что Вы все же найдете свой путь к Богу, Ваша Светлость, — тихо произнес губернатор пожелание, которое герцог де Лапорт адресовал ему несколько дней назад под высокими сводами кафедрального собора. Затем Александр опустил взгляд на свои измазанные красным ладони. Очередная жизнь, оборванная по его воле. Вторая — собственными руками. За очень короткий промежуток времени. Мужчина стоял неподвижно, дышал глубоко, чувствовал, как чужая кровь остывает, высыхает на его коже. Франция вновь удержалась в шаге от пропасти. Но чувства внутреннего триумфа не было. Убийство — всегда грязь, всегда что-то низкое и темное, пусть даже во имя родины. Хуже всего то, что ему никогда не удастся отмыться до конца, да и выбора такого никто не давал. Сегодня он снова сделал то, что должен был — защитил порядок, спас государство, задавил хаос на корню, не дал ему воздуха, не позволил искре стать пожаром. И охватить все вокруг. Он убивал, потому что был тем, кому можно. Людовику нельзя — он слишком свят. Королю приходилось прикрываться мушкетерами, гвардейцами, армией, священниками, судами. Мной. Действиями других. Их решениями. Скрываться за зеркалами и отражениями. Тень же короля могла быть свободной в своей безжалостности. Александр хмыкнул. Я — человек без веры. Без чувств. Без эмоций. Или по крайней мере именно таким он должен был представать перед двором. Стать мифом. И чем страшнее будет его репутация — тем лучше. Пусть презирают. Пусть боятся. Пусть ненавидят. Пусть знают, что его личная этика — исключительно точность и неотвратимость. А совесть — результат. Пусть уверятся, что он сам решает, какие жизни нужны, а какие — нет. Иначе рухнет все. Не король и не трон, а нечто несоизмеримо большее. Государство, единство, мир, шаткое равновесие, выстроенное кровью поколений. Люди вроде Шарля де Ламейере, не понимали, что их жертвы — не достойны даже такого громкого определения. Они творили банальные преступления. И их мученичество — не подвиг, а эгоистичная попытка вознестись за счет тысячи сломанных судеб, которые будут перемолоты в жерновах мятежа и государственного переворота. Губернатор читал таких «спасителей» насквозь. Видел раньше, еще когда был ребенком. Знал, чего они стоят. Пассионарии будут появляться раз за разом. Это неизбежно. С сегодняшнего дня начнется привычный отчет времени — Александр будет ждать следующего заговора. Очередной руки, что потянется к горлу Франции, нового безумца, уверенного в своей правоте. Всегда найдутся те, кто посчитает себя выше короля, выше страны, выше ее людей. Губернатор заметил, что его пальцы слегка подрагивают. Его руки всегда будут окрашены кровью. Ему придется пачкать их вновь и вновь, лишь бы предатели не вымазали в своих великих идеях страну. Отец учил этому. Вбивал под кожу, но почему-то забыл объяснить, что боль после тренировок никогда не закончится, а на душе неизбывно будет мерзко и тяжело. Не от сожалений. Нет. Александра не трогала судьба герцога де Лапорта и ему подобных. Все дело было скорее в этом гадком ощущении горечи от яркого осознания, что другой жизни не будет. Он навсегда заключен в тисках этой. Возможно, отец судил по себе. Вероятно, он даже и не подозревал, что душа может ныть и болеть. Губернатор развел шире пальцы, и несколько темных пятен чужой крови опали на траву. В груди поднималась холодная, засасывающая тоска. Это пустое. Неважное. Александр заставил себя улыбнуться. Нужно жить дальше. С собой. И всеми своими грехами. Как я делал и раньше. Но сегодня что-то изменилось. Другие эмоции. Другие мысли. Опасные. Неправильные. Непривычные. Я должен был умереть. Все к этому шло. Он был готов: его мышцы, его сердце, его дыхание, его разум. Вся конструкция, имя которой — Александр Бонтан, — уже мысленно ушла с шахматной доски. Он не просчитывал дальнейшие ходы, не составлял ни краткосрочной, ни длительной стратегии. Смерть была принята как план. А теперь он стоял здесь. Живой. И именно от этого сбивалось дыхание. Мир, в котором он не должен был остаться, снова открыл ему двери. Губернатор еще раз глубоко втянул носом воздух. Потратил несколько лишних мгновений, чтобы насытиться запахом хвои. Ее свежестью. Ее чистотой. Затем он обернулся. Его встретили изумрудные глаза. В них он увидел любовь. Безусловную. А еще боль. Ее было очень много. Целый океан. Александру хотелось подойти к Рене, упасть перед ней на колени, зацеловать ее тонкие лодыжки и умолять, умолять, умолять простить его за всю глубину страданий, что он принес ей. Возможно, с того самого момента, как появился в ее жизни и привез в этот проклятый дворец. Но здесь, под десятком взглядов, в непосредственной близости от Людовика, губернатор не мог позволить себе даже тени откровенности. Сейчас он должен был играть — холодно, бесстрастно, уверенно. Как самый лучший в мире актер. Он давно приучил себя к этому театру. Лицо — маска. Сердце — под замком. Рене была слишком близко — настолько, что безразличие стоило даже физических усилий. Но если он сейчас сорвется, если хоть на миг допустит демонстрацию неуместных чувств, то их раскроют — а затем все будет уничтожено. Ее репутация. Его служба. Их жизни. Этого он никогда не допустит. А потому губернатору оставалось лишь смотреть сквозь нее, поверх ее боли, надеясь, что Рене поймет все без слов: он держит ее на расстоянии лишь потому, что любит слишком сильно, чтобы разрушить. — Мадемуазель де Ноай. Александр учтиво, но протокольно кивнул ей, обозначив невидимую границу, и прошел мимо — к королю. Девушка покорно склонила голову в ответ: — Месье Бонтан. Он понял по ее осанке, по легкому дрожанию губ, по мгновенно ставшему безучастным взгляду, что теперь и она вошла в роль — ту, которой отныне была обречена следовать неукоснительно. На этой сцене они оба были лицедеями — чужими, равнодушными, непроницаемыми. В спектакле начался очередной акт. Губернатор заставил себя шагать дальше. Мушкетеры расступились при его приближении, являя глазам мужчины Людовика и Филиппа. Принц стоял перед королем, держа мушкет наготове. Казалось, что он, в случае нападения, собирался стать для брата последней линией обороны. Несмотря на все противоречия. Губернатор одарил Его Высочество беглым взглядом и коротко кивнул в знак уважения. Остановившись в нескольких шагах от короля и принца, Александр сложил окровавленные руки за спину и приосанился. Рана под перевязкой на плече неприятно кольнула. Терпи. Придворный этикет требовал стойкости. — Вы в порядке, Ваше Величество? — спросил губернатор, слившись с Людовиком в зрительном контакте. — В полнейшем, месье. Король постарался прозвучать уверенно, однако от внимания Александра не укрылось, как он сдавленно сглотнул. Кадык Его Величества нервно дернулся. Губернатор прищурился, но вида не подал. — Счастлив слышать, сир. Он лишь отвесил Людовику низкий поклон, после чего резко выпрямился и окинул цепким взглядом мушкетеров. Указав сведенными вместе указательным и средним пальцем на троих самых ближних, Александр поманил их к себе. Солдаты без промедления повиновались. — Как можно быстрее отправляйтесь во дворец, — быстро и четко заговорил губернатор. — Я хочу, чтобы вы известили каждую живую душу, что герцог де Лапорт погиб на охоте. Прискорбный несчастный случай. Неаккуратное обращение с оружием. — Будет выполнено, месье Бонтан! — тут же откликнулся один из мушкетеров, приподняв подбородок. Остальные поддержали его твердыми кивками. Чуть улыбнувшись, Александр сделал шаг назад. — Я прошу вас убедиться, чтобы эта информация разлетелась по всему Версалю. О ней должен говорить каждый: и придворные, и слуги, и стража. Отвесив неловкие поклоны, солдаты развернулись и стремительно зашагали прочь. Губернатор пристально смотрел вслед их удаляющимся спинам. Почти. Метка смерти все еще горела над его головой. Но огласка заставит ее выцвести, потускнеть, а затем и вовсе исчезнуть. Коршуны никогда не нарушали собственных правил. Если гильдию убийц и можно было за что-то уважать, то только за это. Именно абсолютное и бескомпромиссное следование своему Кодексу делало их столь устрашающими. Арно убедился в этом на личном примере. Коршунам была чужда мораль или милосердие — они признавали только дисциплину и ясность. Существовали вне нравственных понятий, но у них осталась честь — и о ней они пеклись с незавидной фанатичностью. Возможно, как раз потому, что им было нечего терять, кроме собственной репутации. Как только Коршуны узнают, что герцог де Лапорт мертв — Финальный обет утратит свою силу. Убийцы мгновенно отступят в тень, где им и место. И тогда у меня все-таки появится хоть какое-то будущее. С ней. С Рене. Пусть иллюзорное, пусть хрупкое, пусть насквозь обманчивое и, вероятно, до безумия короткое. Но реальное. Если правильно разыграть имеющиеся на руках карты. В груди губернатора сдавило. Он будет продлевать отведенное им время так долго, как только сможет, цепляясь за каждое мгновение. Я обещал ей. И это было меньшее, что он мог сейчас сделать. После всего, через что она прошла. — Александр, что происходит? По Вашему, широкая огласка — это верная стратегия? Губернатор моргнул и резко вернулся в настоящее. Людовик вышел из-за спины брата и теперь стоял рядом — всего в нескольких шагах. — Что с моим сыном? — к королю постепенно возвращались былая уверенность и властность, но в глазах по-прежнему роилось непонимание вперемешку со страхом. — Вы действительно нашли его? — Да, сир, — Александр приосанился. — Ваш сын в безопасности. Сейчас он под защитой одного из моих людей. Король едва заметно вздрогнул, его плечи приподнялись, взгляд стал чуть острее, цепче. Он не произнес ни слова. Дышал медленно, глубоко, будто заново учился это делать. Казалось, что Людовик, в отличие от стоящего позади него Филиппа, лицо которого растянулось в широченной улыбке, стоило только словам о дофине зависнуть в воздухе, не желал открыто демонстрировать облегчение, потому что боялся поверить, а затем вновь разочароваться. Но он не мог скрыть легкой дрожи в пальцах. Людовик был отцом — и в этом сейчас крылось больше правды, чем во всех его титулах. — Где он? — спросил король, сделав еще один шаг вперед. Он старался контролировать охватившее его нетерпение и волнение, но вопрос прозвучал жестко. Это был приказ, требующий немедленного ответа. Александр ему подчинился: — В одном из подсобных помещений кухни, Ваше Величество. — Наследника престола держат… среди крупы? — Куркумы, если быть точным. Король не смог сдержать легкого раздражения: его губы изогнулись в кислой гримасе. Людовик так и не научился полностью прятать недовольство, особенно когда дело касалось чести его семьи. Возможно, он даже и не старался. Александр скользнул взглядом чуть дальше и заметил, как принц Филипп, едва заметно качнув головой, одними губами прошептал что-то очень похожее на «будто это имеет хоть какое-то значение». Губернатор не повел и бровью. Он давно привык к королевским капризам. Спорить с Людовиком было контррезультативно, но можно было умело обойти все острые вопросы. Этим искусством Александр владел мастерски. Никто из придворных не смог бы составить ничего похожего на конкуренцию. — Я не желал проявить неуважение к Вам или Вашей семье, мой король, — спокойно ответил губернатор, чуть склонив голову и вложив в свои слова ровно столько раскаяния, сколько требовала ситуация. — И все же Вы это сделали, месье. — За что приношу свои искренние извинения, сир, — баритон Александра прозвучал идеально выдержанно и дипломатично. — Я вынужденно действовал до крайности осторожно. Герцог де Лапорт не был единственным участником заговора, а у стен в Версале есть и глаза, и уши. В идею покушения на Вас вложили большие ресурсы. Не без участия представителей иностранного государства и нескольких местных полезных идиотов. — Иностранного государства? — Англии, Ваше Величество, — губернатор прищурился. — Точнее, та часть ее знати, которая очень хотела бы прибрать к рукам трон Карла II. Людовик резко вскинул голову. В его глазах на мгновение вспыхнул гневный огонь, моментально сменившийся глубоким неверием. Он огляделся по сторонам, будто бы ища у окружающих доказательства незыблемой поддержки, но увидел лишь встревоженные взгляды мушкетеров и мрачное, сочувствующее лицо брата. Растерянность короля постепенно сменилась волнением — тонкой, но явной тенью страха перед неизвестностью. — Ничего не понимаю… — выдавил Людовик сквозь стиснутые зубы. Он явно хотел скрыть свое замешательство за отстраненной маской монаршего достоинства. Голос прозвучал глухо, неуверенно, почти жалобно. Казалось, что еще немного — и короля начнет бить крупная дрожь. Александр успокаивающе приподнял ладонь. — Ситуация уже под контролем, Ваше Величество. Вам откроется полная картина, когда я предоставлю детальный отчет о случившемся, — губернатор прищурился и пробежался глазами по присутствующим. — Без посторонних. — Вы сказали, что в заговоре участвовал еще кто-то из местных, — Людовик сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Я не успокоюсь, пока не узнаю, кто это был. Александр вновь осторожно огляделся. Мушкетеры застыли в ожидании ответа. Их слишком много. Десятки ушей. Недопустимо. Перебор для настолько деликатных тем. Защищать лишь тело короля было недостаточно, стоило оберегать и воздух вокруг него — пространство, наполненное слухами, сплетнями и страхами. Нет, о маркизе де Монтеспан лучше никому не знать. Двор необходимо было контролировать. Управлять его мыслями и содержанием разговоров. Королю воспрещалось выглядеть слабым, ведь он представлял собой всю власть. — В заговоре участвовала та, кто последней видела Вашего сына перед похищением, — Александр смог позволить себе лишь размытую формулировку. Король все понял. И мгновенно застыл. Его взгляд помутнел, будто он только что получил удар под дых — сильный, нанесенный неожиданно и с очень близкого расстояния. Рот Людовика приоткрылся. Возможно, он хотел возразить, закричать, отрицать, но мужчина так и не смог произнести ни звука. Осознание пришло к нему резко и болезненно — предательство оказалось слишком личным, чтобы сохранить самообладание. Его Величество глубоко вдохнул, пытаясь проглотить эту горькую, обжигающую правду, но не выдержал и отвернулся, слишком явно демонстрируя, как невыносимо ему было проживать свое унижение. — Она… — прошипел Людовик. В тоне короля отразилась такая жгучая ярость, что даже стоящие рядом мушкетеры невольно сделали шаг назад. Глаза Его Величества потемнели, налились кровью, челюсть судорожно сжалась, губы превратились в узкую прямую линию. Взгляд метался, и было неясно, чего в нем больше — боли или желания немедленно мстить за пережитое предательство. Расправиться с той, кто еще совсем недавно озаряла своим присутствием королевскую постель. — Она мертва, Ваше Величество, — коротко сообщил Александр. Когда смерть становилась частью работы, говорить о ней можно было без эмоций. Злость на лице Людовика мгновенно уступила место растерянности и шоку. Злой огонь, что пылал в нем всего несколько мгновений назад, внезапно потух, щеки побледнели, плечи бессильно опустились. Король очень быстро понял, что его гнев был обращен против трупа, а значит — бесполезен и нелеп. Теперь он стоял, не понимая, как вести себя дальше, не находя слов. — Вы… Вы ее… Вы ведь не… — Людовик даже не смог закончить вопрос, сдавленно сглотнув. — Нет. Эта смерть не на моих руках. — А на чьих? Александр повернул голову и сделал легкий небрежный кивок в сторону лежащего на земле тела герцога де Лапорта. Наступила тяжелая, сдавливающая тишина. Глаза всех присутствующих одновременно обратились к поверженному герцогу. Версальская шахматная партия во всей красе. Каждый ход вел к последующему, каждый выбор порождал последствия. В цикле насилия никто не умирал случайно — только в нужный момент, когда этого требовала логика игры. И каждый раз, когда очередная фигура с глухим стуком падала на доску, неумолимая спираль внутреннего отчаянья лишь раскручивался сильнее. — Какой конфуз… — с трудом, возвращаясь к реальности, выдавил из себя Людовик. Он раздраженно провел ладонью по лбу, будто бы стараясь отогнать от себя неприятные мысли. — Как это все теперь объяснить? — король обреченно выдохнул. — Родственники? Сочувствующие? Десятки стервятников, которые начнут кружить над Версалем, заслоняя своей тенью Солнце? — Вы хотели спросить, как это все замять, Ваше Величество? — Александр изогнул бровь, прекрасно осознавая, что его цинизм прозвучит сейчас уместнее любых успокоений. Король сухо кивнул, даже не пытаясь отрицать очевидное. Губернатор хмыкнул. Отравление маркизы, гибель герцога, заговоры, измены — все это не более, чем очередные пятна, которые необходимо срочно смыть со стен дворца и вывести с мантии Людовика. В этот раз тереть, конечно, придется тщательнее, чтобы никто не заметил, как глубоко кровь въелась в сам фундамент Короны. Потому что если не успеть или сделать свою работу недостаточно качественно, то багровых потоков будет столько, что они захлестнут собой все вокруг. И тогда на месте Версаля останется только алое пятно, как напоминание о том, что власть всегда питается чьей-то жизнью. — Все будет улажено, мой король, — произнес Александр без малейшей тени беспокойства. — Смерть герцога де Лапорта — это несчастный случай. Мы ведь все видели взрыв мушкета, господа? Губернатор обвел мушкетеров вкрадчивым взглядом — медленно, не торопясь, давая понять каждому из них, что иного ответа, кроме положительного, быть не должно. Солдаты тут же закивали. Кто-то — неуверенно, с легким сомнением, другие — рьяно, с готовностью поддержать любую официальную версию, явно желая выслужиться. — А в чем была причина взрыва? — спросил Александр с легким, но отчетливым нажимом в голосе, посмотрев на ближайшего мушкетера так, что тот тут же расправил плечи. — Напомните мне, пожалуйста, месье. — Переизбыток пороха, губернатор, — быстро, будто заученно, отрапортовал солдат, нервно облизав губы. — Повторите это хором, — властно и уверенно приказал Александр, не оставляя никакого пространства для сомнений. Мушкетеры начали громко и наперебой озвучивать нужную фразу. Их голоса сливались в единый гул — в слова молитвы под сводами часовни. Александр удовлетворенно кивнул, чуть опустив веки — ровно настолько, чтобы скрыть промелькнувший на лице налет усталости. — Хорошая версия. Подозреваю, что никому со стороны рода де Ламейере не захочется, чтобы огласке была предана иная, — слегка иронично заметил губернатор. — Связи с предателем родины… губительны. Уверен, что граф и герцогиня Манчини поддержат нас в этом великодушном жесте. Александр неторопливо повернулся к Жюлю, устремив на него тяжелый, ожидающий подтверждения взгляд. Капитан мушкетеров нервно поправил манжеты камзола и поспешно склонил голову. — Безусловно, губернатор Бонтан, — отозвался мужчина. — Моей сестре сейчас необходимо лишь спокойствие. — И мы его ей предоставим, можете быть уверены. На мгновение Александр замер, подняв взгляд к далекому синему небу, нависшему над ними. Он вновь почувствовал, как все вокруг ничтожно по сравнению с этой бесконечностью. Изнеможение пробиралось через каждую клетку тела, сдавливало виски, вызывало тошноту от собственной роли, от бесконечного притворства, от жизни, превращенной в спектакль. Ему хотелось отвернуться, уйти, исчезнуть — но нельзя. Пока что нельзя. — Что до мадам... — Александр с трудом сдержал тяжелый вздох, проведя рукой по лицу. — Я свяжусь с ее мужем. Формальности будут решены. Он не останется в обиде. И не заговорит. Людовик все время неотрывно смотрел на губернатора. В его глазах, до этого полных тревоги, медленно разжигался огонь восхищения и признательности. — Ничто не способно пошатнуть Вас, верно, Александр? — тихо, почти благоговейно прошептал он. Глядя на короля, губернатор почувствовал легкое облегчение, смешанное с новым приступом тошноты. Чтобы оставаться на плаву, нужно было стать незаменимым. Тогда ошибки будут прощаться, Людовик закроет глаза на многое. Возможно, начнет даже игнорировать слухи, если таковые вдруг появятся. Он не захочет меня потерять. Ни как советника. Ни как губернатора. Ни как шпиона. Ни как… друга. Мутить стало еще сильнее. Но Александр лишь сжал зубы. Продолжать необходимо было любой ценой. Ради себя. Ради Рене. Возможно, он сумеет выторговать для них чуть больше времени. Месяц, год, несколько лет. В Версале время покупалось именно так — ложью, притворством и бесконечными жертвами. — Нет. Ничто не способно разрушить фундамент Вашей власти, сир, — улыбнувшись, Александр заговорил безупречно мягко и почтительно. — Я лишь покорно слежу за его состоянием. Он снова взглянул на короля и увидел в его глазах именно то, чего и добивался: абсолютное, слепое доверие. Почему же на душе так паршиво? Вместо довольства внутри губернатора разливалась глухая пустота и чувство глубокого отвращения к себе. Александр устал до такой степени, что стоять прямо стало физически тяжело, но он держался, не позволяя себе расслабиться. — С Вашего позволения, Mon Roi, сейчас я хотел бы удалиться в свои покои, — губернатор проследил, чтобы в его интонацию не прорвалось ни капли давления. — Мне необходимо немного отдохнуть. Восстановиться. Хотя бы несколько часов. Всеми насущными делами я займусь во второй половине дня. Тогда же подробно посвящу Вас во все детали, если у Его Величества, конечно же, будет на это время и желание. Людовик неосознанно закусил нижнюю губу. Казалось, будто он собирался задать еще десяток вопросов, но удержался. — Конечно, Александр, — король лишь слегка склонил голову. — Я понимаю. Благодарю Вас. — Это честь — служить Вам, Ваше Величество. Александр почтительно поклонился — гораздо ниже обычного. Вина давила на него всей своей тяжестью. Чувствуя, что каждый мускул его тела протестует от боли и усталости, мужчина выпрямился и, сохраняя непоколебимость, ровным шагом направился вперед, чувствуя спиной десяток направленных на него взглядов. В траве валялись его жилет и камзол. Рядом — выброшенный пистоль. Подняв одежду, Александр наскоро нацепил ее на себя. Затем подобрал с земли свое оружие и спрятал за пояс. Он начал быстро шагать дальше, проносился сквозь королевские охотничьи угодья, почти не разбирая дороги. Густая, влажная трава цеплялась за сапоги, будто бы наказывая губернатора за желание вырваться отсюда — спрятаться от ответственности, от последствий и от полуправды. Александр не останавливался — наоборот, темп его ходьбы становился быстрее, жестче, решительнее. Казалось, что с каждым пройденным деревом, с каждым вдохом лесного воздуха, пропитанного терпким ароматом коры и листвы, он пытался избавиться от засевшего в нем ощущения тошноты. Но она следовала за ним неотступно, уже казалась родной — верной спутницей всех, кто научился выживать в Версале. — Мадемуазель де Ноай! Вы куда? За спиной раздался далекий удивленный возглас короля. Он едва прорезал окутывающую Александра тишину. Мужчина мгновенно напрягся, но не замедлился. Он осознал все сразу, без необходимости оглядываться. Рене шла за ним. Неотступно, наплевав на то, как это будет выглядеть со стороны. Глупо, ma belle. Возможно, девушка хотела бы, чтобы он остановился. Дождался ее. Вероятно, желала бы слиться с ним в зрительном контакте. Или вложить свою ладонь в его. Александр покачал головой. Не допущу. Сейчас он мог защитить ее только одним способом — притвориться, что Рене бежит не за ним. Позволить королю, принцу, графу Манчини и мушкетерам решить, что у дочери маркиза просто сдали нервы и она спешит укрыться от происходящего в позолоченных коридорах Версаля, а не стремится так безрассудно к человеку, с которым ее не должно хоть что-то связывать. Ему нужно сделать вид, что между ними нет и не может быть ничего общего, кроме службы Короне. Александр глубоко вдохнул и ускорился. Правда должна была остаться лишь между ними — невысказанной, болезненной, неизбежной. Лес вокруг редел. Ветви постепенно отступали, а густая трава плавно переходила в аккуратно подстриженные лужайки. Еще шаг, еще два — и вот уже деревья полностью остались за спиной, уступая место ослепительным садам окружающим дворец. Миру, который поражал своей выверенной, геометрической красотой: идеально ровные аллеи, утопающие в лучах солнца кустарники, скрупулезно подрезанные живые изгороди и клумбы, пестрящие яркими цветами, похожими на драгоценные камни, которые кто-то так беспечно бросил в траву. Вдалеке виднелись белоснежные статуи нимф и фавнов, застывшие в изящных позах, сияющие в яркости дня. Лево постарался на славу. Александр видел, как по дорожкам прогуливаются многочисленные придворные. Только величие и спокойствие. Обманчивая безмятежность, которая так резко контрастировала с его исцарапанной душой и измазанными кровью руками. Мне нельзя к ним. Ни в ком случае. Не в таком виде. И точно не когда за ним по пятам следует Рене. Слухи были недопустимы. Губернатор резко свернул в сторону, направляясь к боковому дворцовому крылу, где сейчас проводились реставрационные работы. Сады здесь были огорожены от любопытных глаз высоким кованым забором, который казался неприступным — его изящные пики напоминали острые наконечники копий. За пышными разросшимися кустарниками виднелись очертания небольших ворот. И что ты собрался делать дальше? Александр вмиг нахмурился, вспомнив, что ключей у него с собой не было. В одном месте есть прорезь в решетке. В памяти всплыли слова Бонны. Губернатор вновь ускорил шаг. Сердце застучало натужнее. Он прошелся вдоль периметра, выискивая взглядом брешь. Найти ее удалось лишь через несколько минут. Дыра оказалась совсем небольшой. Всего несколько пье в ширину и высоту. Александр с трудом протиснулся сквозь нее. Металл оцарапал камзол и наверняка оставил на нем зацепки. Оказавшись по ту сторону, губернатор прислушался. Чужих шагов он уловить не смог. Одна часть его сознания хотела верить, что Рене все-таки отстала, а значит, у него теперь был шанс затеряться, другая же — желала ждать ее здесь, у забора, лишь бы удостовериться, что она обязательно его отыщет. Александр, как и всегда, пошел на поводу у первой, нырнув в густую зелень. Заброшенный сад выглядел привычно эфемерно. Время здесь будто остановилось много лет назад. Заросшие дорожки покрывали сорняки и высокая трава. Когда-то ухоженные кусты превратились в диковатые, запущенные заросли. Не теряя времени, губернатор зашагал к небольшому пруду с фонтаном, молясь, чтобы сегодня Бонна не искала здесь своего привычного уединения. Ему повезло. У кромки воды никого не было. Лишь ветви одинокой плакучей ивы слегка трепыхались на ветру. Солнце едва отсвечивало в мутной воде, покрытой плотным слоем ряски и опавших листьев. Обогнув водоем, Александр подошел к дворцовой стене. Не мешкая, нажал на знакомый камень с узором в форме бутона розы. Механизм заскрежетал, и панель отодвинулась в сторону, открывая перед ним узкий тайный проход. Он проскользнул внутрь, не оглядываясь и не закрывая за собой. Перед первым поворотом губернатор услышал позади легкий скрип механизма. Затем — отчетливый стук каблуков о каменную кладку. Идет за мной. Александр вдруг осознал, что уже не хочет ее останавливать. Прятаться было бессмысленно, смешно даже. Врать себе больше не получалось — он не желал, чтобы она свернула обратно или потеряла его из виду. Теперь он надеялся, что девушка дойдет до конца — туда, где после сможет всегда его найти. В комнату, о которой почти никто не знал. Мужчина смерил шаг, петлял среди тесных коридоров. Редкие лучи света пробивались сквозь узкие щели и прорези, разбавляя непроглядную тьму. Глаза Александра постепенно привыкали к сумраку. Поворот за поворотом. Поворот за поворотом. Губернатор оказался перед глухой стеной. Он нащупал в камне небольшое углубление, нажал — открылась новая потайная дверь. За ней начиналась узкая спиральная лестница. Александр шагнул вперед. Быстро поднимался наверх. Не смотрел, что происходит за спиной. Он продолжал слышать ее шаги. Сердце билось в такт им. Уже можно было разобрать стук десятков молотков о камень. Еще пара ступеней, несколько коротких коридоров, и вот — очередной камень с высеченным розовым бутоном. Губернатор легко нажал на него. Проем открылся, и мужчина, наконец, вошел в свою скромную спальню. Все здесь казалось прежним и знакомым: простая кровать, покрытая тяжелым бархатным покрывалом, рядом — массивный письменный стол, заваленный бумагами и документами. У противоположной стены стоял сундук, чуть дальше — гардероб из темного дерева, а возле окна, через которое едва пробивались лучи солнца — пара старых стульев. Александр замер, глядя в одну точку. Как же все-таки странно было ощущать себя живым. Дышать этим пыльным воздухом. Игнорировать знакомые звуки строительных работ. Ощущать свое тело. Израненное, уставшее, измученное. Возможно, часть его даже хотела, чтобы все прекратилось. Возможно, на него давил вовсе не Финальный Обет, а сама жизнь. И все обязательства с ней связанные. Шагов за спиной больше не было. Она здесь. Александр ощущал ее присутствие так же ясно, как чувствуют приближение грозы: кожей, затылком, какой-то до обидного примитивной частью себя. Мужчина медленно повернулся. Рене действительно стояла в проеме, за которым начинался тайный проход. Молча. Не двигаясь. Свет из окна падал на нее неравномерно, выхватывая линии ключиц, изгиб шеи, волосы, растрепанные ветром, как у беглянки, как у женщины, которая больше не хотела подчиняться правилам. На лице ее была не ярость и не упрек. Горечь. Тихая, безмолвная, разъедающая. В глазах больше не было обиды — только усталость от необходимости сдерживаться. От того, что ей снова пришлось догонять. Снова быть тенью. Снова молчать о самом важном. Он всматривался в ее черты и как будто видел их впервые: как дрогнули губы, как предательски блеснули небольшие капли на ресницах, как зрачки слегка расширились, словно тело само не понимало, что делать с этой тишиной. В Рене не было более ничего от прежней, нарочито легкой девушки, которую он год назад привез и поселил в этих, полных хищников и пресмыкающихся, стенах. Перед ним стояла женщина, прошедшая через страх. Она ведь почти похоронила меня. Но все равно решила остаться рядом. Александр был уверен: если бы он умер — все было бы проще. Для нее. Рене бы оплакала его тело и душу. Опустила бы на прелестное лицо траурную вуаль. И пережила бы. Нашла бы силы двигаться дальше. В ту жизнь, в которой меня уже не было бы. Возможно, не сразу. Через пару месяцев. Или даже лет, если он не дооценил глубину ее любви. Но смогла бы. Александр цеплялся за эту мысль. Так дышалось хоть немного легче. Его смерть, как бы это ни было жестоко, стала бы для Рене защитой. Чистой границей между прошлым и будущим. Но я остался. И этим уничтожил ее шанс похоронить в себе все ненужное и постыдное — их связь и желание о совместном будущем. Рене сейчас смотрела на него, как на нарушителя. Не закона. Не тайны. А самой смерти. И Александр не знал, что ей дать взамен, кроме самого себя. Тех крох, которые у него остались. Он хотел сказать что-то простое: Простите.             Я жив.                         Вы пришли. Но язык не слушался. Каждое слово казалось слишком мелким для этого мгновения. Все, что губернатор мог — это стоять, неотрывно глядя на Рене. На женщину, которая должна была его потерять, но нашла. И, возможно, уже не знала, что с этой находкой делать. — Зря Вы последовали за мной так демонстративно, мадемуазель, — Александр озвучил то, что велел ему долг. — Такие действия могут вызвать вопросы. И вызовут. Губы девушки растянулись в улыбке. Она было непривычной. Какой-то по-особому колкой. Как острие иглы. Злой даже — и именно поэтому до боли правдивой. — Это то, что Вас сейчас волнует больше всего? — Рене медленно прошла вперед. — Ваша репутация будет волновать меня всегда, — губернатор не отводил от нее взгляда. — О ней стоило подумать раньше. Девушка остановилась напротив него. В одном пье. Ее часто вздымающаяся грудь почти касалась ткани его распахнутого сюртука. Рене вскинула голову. Повисло тяжелое молчание. Время застыло. Секунда. Еще одна. И еще. Затем девушка сорвалась. Ее кулаки врезались в его грудь. Один раз. Другой. Снова. И снова. Беспорядочно. Яростно. — Я ненавижу Вас! — выпалила она, срываясь на крик. Удары были бессмысленными, но резкими, полными слепой, необузданной боли. Приходились уже не в грудь, а куда попало: по плечам, по рукам, по животу. Александр попытался перехватить запястья девушки, но она вырвалась и отвесила ему звонкую обжигающую пощечину. Не обращая внимания на тянущее жжение в щеке, губернатор поймал ее тонкую кисть. Рене забилась в его захвате, не желая сдаваться. Они задыхались. Эмоции, давно вышедшие из-под контроля, переполняли. — Ненавижу! — выпалила девушка, и в этом признании было все: любовь, страх, отчаяние, бессилие. — Боже, как же я Вас ненавижу! Александр видел, как слезы сверкают в ее глазах. Он, наконец, скрутил ее, обхватил обе руки, прижал к себе, и прежде чем она снова успела вырваться, впился в ее губы. Поцелуй был резким, голодным, животным. Без нежности, без предупреждения. Только голая страсть, первобытное желание дотянуться, зацепиться, спастись. Рене пыталась оттолкнуть его, царапала грудь, упиралась, но сдалась — с рыданием, с мольбой. Она поцеловала его в ответ — так же жадно, так же больно, с той же яростью, с какой только что избивала. Александр прижал ее к себе сильнее. Так, будто хотел раствориться в ней, исчезнуть внутри, выжечь все, что между ними не было сказано. Движения губ становились все более неконтролируемыми и нервными: их зубы стукнулись, кожа горела, дыхание срывалось. Казалось, что они оба забыли, где находятся, кто они такие, и что обязывало их держать дистанцию. Но здесь можно. Здесь мы — в безопасности. Александр стиснул тело Рене еще крепче, почувствовав, как она прильнула к нему — такая хрупкая и разгоряченная. Его легкие начали болеть от нехватки воздуха, и, наконец, он оторвался, неохотно разрывая поцелуй. Прижался лбом к ее, почти лишенный сил, стараясь хоть как-то успокоить сумасшедший ритм сердца. Рене тяжело дышала, ее плечи сотрясались от судорожных вздохов. — Ненавижу! — прошептала она сквозь сжатые зубы. — Почему Вы это сделали? — Потому что я служу своей стране, — произнес Александр глухо, каким-то чужим для себя голосом. Внутри что-то оборвалось. Эта фраза когда-то значила для него все. Была основой, оправданием, ритуалом. А теперь — звенела пустотой. Он пытался убедить в сказанном не себя и не ее. Он даже не оправдывался. Смысл был не в этом. Слова вырвались наружу лишь потому, что другого ответа у Александра не было. Если убрать долг — останется только бесцельная боль. — А я? Вы обо мне подумали? — Рене сглотнула, но слезы все равно прокатились по ее щекам. — Вы думали обо мне, когда ступали на линию огня? — Думал. — Но все равно ступили, — она устало и отрешенно прикрыла глаза. — Я бы умер самым счастливым человеком на Земле. Александр застыл, осознав, что озвучил ту правду, которую с трудом позволял себе проговаривать даже мысленно. Знать, что Рене его любит, — уже радость. Слишком пьянящая, чтобы рассчитывать на что-то еще. Он не заслуживал и этого. И просить о большем не имел права. Пальцы губернатора сомкнулись на запястье девушки, он притянул Рене еще ближе к своему исходящему теплом телу. Начал целовать ее лицо — короткими, лихорадочными касаниями, срываясь с губ на подбородок, затем ниже — к шее, чувствуя, как ее кожей прокатывается дрожь. Александр спустился к ключицам, опаляя их горячим дыханием, словно ставя метку, хотя он прекрасно знал, что Рене никогда не будет принадлежать ему. Губернатор продвигался все дальше — туда, где ее сердце билось быстрее, где ткань платья чуть расходилась. Девушка запрокинула голову, судорожно сжимая пальцами пряди его волос. Страсть волнами накрывала их: они были двумя беглецами, выбравшимися из-под обломков собственных жизней, и теперь хватались друг за друга, будто больше не было ничего настоящего. — Все так, как он и сказал… — едва выдавила из себя Рене. — Кто? — прошептал Александр в ткань ее платья. — Ланселот. — Не слушайте его… — Нет, он был прав! — голос девушки дрогнул в болезненном признании. — Вы на все пойдете ради государства. Всем пожертвуете. Александр не ответил, лишь тихо опустился перед ней на колени, скользнув ладонями по ее талии. Губами приник к животу, словно ища для себя прощения в том месте, где жизнь зарождается и где боль бывает самой сильной. — Нет, не всем. — Лжец! — безаппеляционное возражение Рене прошлось ножом по воздуху. Губернатор поднял на нее голову, встретившись с девушкой взглядом — прямым, чуть затуманенным. Он видел, как она тяжело дышит, как горячим румянцем заливаются ее щеки. Александр чувствовал, что его собственное сердце пропускает удары, отзываясь гулкой пустотой. — Собой пожертвовал бы, не раздумывая, — тихо сказал он, не отводя от Рене глаз. — Вами — никогда. И ни за что. И пусть весь Версаль кричит ему в лицо, что служить Короне нужно без остатка, пусть даже сам Людовик потребует забыть, кто он и кого любит, губернатор знал одно: есть вещи, которые нельзя предать, даже если ты присягнул государству. Это уже не долг. Это суть. Те немногие частицы, которые и делали его человеком. Из плоти и крови. Не мифом. Рене была той непостоянной переменной, что переворачивала все с ног на голову. Она стояла перед ним, зарывшись пальцами в его волосы, рассекая его душу на части и в то же время скрепляя ее воедино. Она была нерушимым приказом. И в этом коротком признании крылась вся его правда. Вся исповедь. Вся цена. Девушка всхлипнула. Тихо, сбивчиво, как будто что-то внутри нее треснуло. Александр вздрогнул — по коже пробежали мурашки. В груди вспыхнуло давящее волнение. То, что вырывалось из горла Рене, с каждой секундой становилось все более нечеловеческим — не плач, не стоны, а какой-то вытянутый, полный боли звук, похожий на то, как воют стены, когда рушится дом. Она осела, почти повиснув на нем, ее ноги подкосились, пальцы вцепились в его плечи. Александр обхватил ее руками — под спину, под бедра. Прижал к себе — и почувствовал одной ладонью теплоту и вязкость. Тело пронзило пугающей догадкой. Губернатор опустился на пол. Положил Рене к себе на колени. Забыв о любых приличиях и куртуазности, рывком начал задирать подол ее юбки, обнажая стройные ноги. По внутренней стороне бедра девушки бежало несколько тонких дорожек. Кровь была слишком алой, слишком живой. Крик плоти. Отказ тела. Дыхание Рене сбилось, живот рвано вздымался и опускался. Она тряслась в его руках, глаза стекленели от боли. Губы стали бледнее. — Лгунья… — прошептал Александр, голос сорвался. Дрожащей рукой мужчина ласково провел по щеке девушки, стараясь стереть соленые дорожки слез и забрать себе хоть часть агонии, вина за которую почти полностью лежала на нем. Губернатор прижал Рене к груди как можно крепче, а затем резко поднялся на ноги. Она слабо застонала. Мужчина быстро прошел ко все еще открытому проему, ведущему в тайный проход. Быстрее. Быстрее. Быстрее. Времени на раздумья не было. Выдвижная панель захлопнулась за его спиной. Осталась только темнота. Боль. Тепло ее тела. И кровь.