Argumentum ad hominem

Нечаев от испуга чуть не подпрыгнул на месте. Проводки застыли на ладони в форме вопросительного знака. От былой лёгкой атмосферы не осталось и следа. – Добрый вечер, Дима! А я все гадал, когда ты объявишься? – съехидничал ХРАЗ и мотнул проводками в сторону динамика, притаившегося в одном из углов на потолке. Внутри полимерной сущности в раз разлилось и забурлило всеобъемлющее раздражение. Нечаеву чисто физически было дискомфортно его ощущать. – Дмитрий Сергеевич? – переспросил Нечаев, откинулся от стены и глянул растерянно на зеркало. Сеченов сидел где-то там, за стеклом. Как долго он их подслушивал? – Сынок, здравствуй. Потерпи немного. Из «Павлова» сюда направляется бригада врачей. Мы отключим перчатку и окажем тебе необходимую помощь. Просто позволь пустить к тебе МЕД-6. Он сделает тебе успокоительный укол. Оборонённая Сеченовым фраза, заставила зашевелиться волосы на загривке. Стелил-то Дмитрий Сергеевич, как всегда, мягко, только спалось не очень. Упомянутая им несколько дней назад возможность эвтаназии, рассуждения ХРАЗа – всё это складывалось в очень уж нелицеприятную картину. Да и почему МЕД-6? Боится послать сюда людей или зайти сам? Под ложечкой засосало. – Дима, ты издеваешься?! – встрял ХРАЗ, опередив Нечаева, который только и способен был что-то булькнуть невразумительное, – Твои мордовороты уже оказали нам первую помощь! Подстрелили дротиком с транквилизатором, как бродячую собаку, а потом еще и избили! – Я не... Что? – Голос Дмитрия Сергеевича показался очень растерянным, следом за ним в динамике раздались шорохи помех и щелчок переключателя. Сеченов исчез также внезапно, как и появился. Комната снова оказалась в тишине. Нечаев глянул на ХРАЗа, и тот скомандовал строго: – Сканер. – А как же неприкосновенность частной жизни сограждан Советского союза? – шикнул Нечаев. – Товарищ майор, – зарычали из перчатки, – кто из нас двоих гэбэшник? Я или вы?! Нечаев в кои-то веки не стал спорить и поднял пальцы в знакомом жесте. Окружающее пространство в сетчатке преобразилось в цифровое изображение. Голубые пиксели выстроились в несколько фигур за стеной. Две высокие со сцепленными за спиной руками – близняшки. Рядом ещё две – Сеченов и... Вероятно, кто-то из военных. Судя по отчаянной жестикуляции, Сеченов устроил "Аргентуму" разнос. Выходит, ХРАЗ был прав. – ЧТД, – фыркнули из перчатки тихонько, чтобы только носитель и смог расслышать. У Нечаева в голове тоже вертелись три буквы, но не совсем эти. Разбор полетов продолжался какое-то время, пока фигура военного не отсалютовала и не покинула спешно помещение. Вряд ли это был Аргон – скорее всего тот, кто был назначен на его место командиром. Нечаев вообще очень сомневался, что Кузнецов ещё находился на территории Предприятия. Сеченов двинулся к столу, и Нечаев быстро опустил руку. Вскоре динамик снова зашуршал. – Сынок, ты можешь сесть перед зеркалом? Мне тебя плохо видно, трудно общаться. Конечно, плохо видно. С тем расчетом Нечаев в угол и сел, но все равно сразу же подорвался, собираясь перекинуть свою тушу на койку в центре комнаты. – Не указывай, что ему делать! – подал голос ХРАЗ, – Сиди на месте. И Нечаев застыл, мучительно долго обрабатывая две противоположные по сути команды. – Хочешь говорить с Сергеем лицом к лицу, заходи в комнату! – Может мне сразу себе в висок пулю пустить? Это бы тебя устроило, Харитон?! – Вполне, только выйди к нам, я хочу это увидеть! – Сынок, ты слышал ? Пойдешь на поводу у террориста? Нечаев начинал закипать. – Так, слушайте сюда, манипуляторы херовы! Я сяду на койку, но только потому что у меня уже задница онемела на полу сидеть! – грубо оборвал он их и с кряхтением поднялся на ноги. Пресс снова кольнуло, и Нечаев болезненно сморщился. Схватившись за торс, он прошлепал босыми ногами в центр комнаты. Укутанный в одеяло, грузно уселся на койку и тут же об этом пожалел, чувствуя себя препарируемой лягушкой. У Сеченова (и у кого угодно ещё, кто имел доступ к рубке) он был как на ладони. Он хотел воспользоваться сканером, но ХРАЗ, раздраженный его поступком до болезненного электрического пощелкивания, показательно спрятался под звезду и на команду отвечать отказался. – Хвост не отвалится? Виляет как электровеник! Нечаев не ответил на нападку, но все равно немного расстроился. – Так или иначе. Мы немного подождем, но операцию по отсоединению перчатки провести нужно. Это ради твоей же безопасности, Серёжа, – Сеченов звучал по отечески заботливо, и Нечаев рад бы был купиться по привычке, если бы не обвалившееся на него лавиной количество "но". – Вы знаете, Дмитрий Сергеевич, я наверное воздержусь, – осторожно сказал Нечаев. ХРАЗ показался осторожно, словно не верил в то, что-только что услышал. Пауза. Шуршание воздуха в динамике, как выдох. А следом усталое: – Харитон, что ты ему опять наплёл? На этот раз создавалось впечатление, что Дмитрий Сергеевич еле сдерживал раздражение. Первый день в новой должности, видимо, шел из рук вон плохо. – Я? Сам удивляюсь, но ничего такого! Твой мальчик проявляет чудеса когнитивной индукции и с переменным успехом учится отстаивать свои границы. – Сынок, тебе нужна помощь. Харитон подлатал тебя, но, учитывая санитарную обстановку в комплексе, этого могло быть не достаточно. Посмотри на себя: весь грязный, в крови, – настаивал Сеченов. Нечаев даже оглядел себя: ХРАЗ его, конечно, протёр спиртом, как мог, когда штопал. Но в глобальном смысле это ничего не решило – видок у него был тот ещё, – Тебе нужен длительный отдых! Я бы даже настаивал на полноценной реабилитации с отпуском и психотерапией. Но не здесь! А учитывая взлом «Восхода», было бы очень недальновидно оставлять Харитона у тебя. Нечаев взял паузу. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, как нестабилен и опасен был ХРАЗ. За неполные 72 часа он успел предать его уже дважды, и цепко держал в метафорических руках вагу от такой же опасной и нестабильной марионетки. Вместе с острым озлобленным умом - взрывоопасное сочетание. Не такую силу Нечаев хотел бы выпустить на заре рождения нового мира. И всё же... ХРАЗ стал ему дорог до горечи. Так же дорог, как и Дмитрий Сергеевич. Нечаев не хотел выбирать. – Дмитрий Сергеевич, при всем уважении, – осторожно начал он, тщательно взвешивая слова, – Я дневал в местах и похуже. ХРАЗа я вам не отдам. По крайней мере до тех пор, пока вы не поговорите с ним, как взрослые люди. Сеченов снова изможденно вздохнул. ХРАЗ, напротив, насторожился и притих. – Хорошо, я выслушаю то, что он хочет мне сказать, – сдался шеф и продолжил чуть более спокойно и деловито, – Только недолго. Мне нужно решить дела на Предприятии и вернуться в Кремль. И вот опять. Сеченов никогда не был щедр на подачки. Дежурно справится о делах, улыбнется ласково, да выпнет в мир разгребать за ним бардак. И ведь раньше было в этом что-то естественное, не идущее в разрез с тем миром, что выстроил у себя в голове Нечаев. У собаки есть миска, а иногда добрая рука на ушах, но собака не сидит с хозяином за одним столом. А как иначе? Но сейчас даже Нечаева скривило с той крошечной толики, что Сеченов был готов уделить жизни его когда-то лучшего друга. – Я?.. – недоуменно переспросил ХРАЗ, и Нечаев готов был поклясться, что никогда не слышал от него такого замешательства. – Например, извинения. За убийство председателя совета министров СССР Егора Молотова и его отряда бойцов из спецподразделения. За убийство Доктора Филатовой! За то что врал моему агенту и манипулировал им, чуть не доведя его до государственной измены и акта терроризма! За то что предал меня, своего единственного друга! Весь этот бардак, в котором я погряз с головой – твоя вина! Твоя – и... Что? Сеченов не закончил мысль. ХРАЗ прыснул, оборвав его на середине фразы, а затем начал хохотать. Внутренности Нечаева скрючило от этого жуткого скрежещущего звука. – Дима, Дима, Дима... Не притворяйся, что смерть госкомиссии не была тебе на руку. Я всего лишь, как всегда, предупредил твой каприз и снова сделал за тебя грязную работу! Можешь не благодарить. – Да как ты смеешь! Я всю ночь подписывал наградные листы, утешал сирот и вдов! – Все вдовы утешены? Сеченов задохнулся от возмущения. ХРАЗ же продолжал, не собираясь изображать и толики сожаления по поводу смерти Госкомиссии, напротив веселясь, как умалишенный. Дурное предчувствие заскребло по сердцу когтистой лапой, как по стеклу. – Ты прекрасно знаешь, что Молотов был покойником как только его "Кондор" сел на территорию нашего Предприятия. Даже если это случилось бы не от моих рук, то через третьи. А может быть даже руками Серёжи. На них даже злобная перчатка присутствует - какая удача! – Я никогда не поступил бы с ним так! – Так - это как? Не дёрнул бы его из покоя? Не привязал бы к триггеру ужасных воспоминаний? Не заставил бы снова сражаться? Так бы не поступил?! Сеченов зарычал в динамике. – Ты как обычно путаешь причину и следствие! Если бы ты изначально не предавал меня, ничего бы этого не случилось! Мы были бы вместе, как прежде! Но ты все разрушил! В чем моя вина, объясни? Ты со мной даже не разговариваешь, да и всех вокруг оттолкнул. Превратился в черт возьми что - в чудовище, не иначе! Только Сереже и соизволил хоть слово сказать за всё это время! Спелись, два сапога пара, ничего не сказать!.. На пару секунд все замолчали. – Ну и сволочь, ты Дима, – угрожающе прошипел ХРАЗ. – Я не... так выразился. Нечаев растерянно заморгал. – Нет. Всё очень даже так, – ХРАЗ хмыкнул едко, – Для тебя все мы лишь ресурс. И даже смерть не избавляет от повинности перед тобой! Даже две или три смерти. Катя – бедная девочка. Заперта в кукле для утех, и даже не способна проявить тень воли. Серёжа - у него после травмы даже психика не успела сформироваться! Он же как маленький ребёнок! В каждом дружелюбном лице ищет родителя, который смог бы его защитить от всего того ужаса, на который ты его обрекаешь. И предан ему чистой и невинной детской любовью. А в каждом недружелюбном – врага на всю жизнь. И ты этим бессовестно пользуешься, отправляешь на бойню. Нечаев постарался абстрагироваться. Дышать ровно, переключиться. Игнорировать. Но слова всё равно продолжали оседать у него в голове и травить. Мышцы лица становилось все труднее контролировать. Вот значит как. Он в самодовольствии своём было решил, что устроил ХРАЗу целительную психотерапию, а оказался сам препарируем и разложен по баночкам и скляночкам. И результат исследования вышел скверным. Не такую правду Нечаев хотел о себе узнать. ХРАЗ не обернулся к нему. Лишь на задворках сознания промелькнул короткий отблеск сожаления. Осталось только понять, что страшнее. Быть чудовищем в глазах Сеченова или несформированным психически инвалидом в глазах Захарова. – И я. Твоя правая рука. Или левая, хех? На меня ты сбрасывал всю самую грязную и аморальную часть работы. Построить летальное оружие? Запросто! Устроить геноцид? Раз плюнуть. Я, Катя, Петров, Штокхаузен, Кузнецов. Все мы умирали ради тебя и для тебя хотя бы по разу – а Серёжа все три! Только чтобы встать и продолжить служить тебе, как личная армия восставших мертвецов! – Ты сгущаешь краски! – зашипел Сеченов в динамик. Нечаев зажмурился до кругов перед глазами, – Все что я делал, это спасал вас. И ты все ещё жив, благодаря мне! – Я – жив? Очень интересно. Это в какой это методологии я жив?! У меня нет обмена веществ! Я не делюсь, не размножаюсь, не адаптируюсь! Я просто перфокарта с информацией о жизни мертвого дурака! – Жизнь есть способ существования белковых тел. Полимер, из которого соткано твое тело, суть белок, – безэмоционально парировал Сеченов, словно надиктовывал машинистке статью. – Дима, тебе, как передовому нейробиологу, цитировать определение жизни из 19 века, просто позорно! Даже если это Товарищ Энгельс!.. Нечаев замотал головой. Еще секунду назад он болезненно понимал слишком многое, хотя и не хотел. А теперь же совсем потерял суть. – Ты высокоорганизованная открытая система. И у тебя есть черты, которые отличают тебя от не-жизни, – раздраженно пояснил голос Сеченова из динамика на стене, – Так что ты тоже своеобразная, неизученная и склонная к излишнему драматизму, но жизнь. И хватит этой софистики, речь совсем не об этом! – Так о чём же тогда речь, просвети меня?! – О том, что ты предал меня! Где то за шорохом помех послышался глухой шум возни и звон. Видимо, Сеченов в сердцах смахнул со стола лампу или что-то подобное. – Что ж, в следующий раз подумаешь, прежде чем воскрешать кого то из мертвых, – сухо заметил ХРАЗ, – Вместе со мной воскрес мой вредный характер. – Я воскрешал друга. Циника и мизантропом с ужасным чувством юмора, но не бессердечного убийцу! – Зато ты всё такой же! Бесхребетный трус! Только и делаешь, что прячешься за чужими спинами! Моей, Сережи, Кати! А теперь целого Союза! Собрался меня убить, так встреться со мной уже лицом к лицу – имей совесть! Внутренности Нечаева скрутило новой вспышкой страха. Не единожды побывав на крючке у ХРАЗа, он не мог не понять, куда это всё ведёт. "Восход" взломан. "Восход" взломан по определенной причине! – Дмитрий Сергеевич, оставайтесь в рубке, – приказал Нечаев, бросив растерянный взгляд на стекло Газелла. Огоньки на ладони шевелись спокойно и лениво, впиваясь взглядом в лицо хозяина. Горло сжала ледяная лапа. – Что, Сергей Алексеевич, не верите мне? А ведь хотели вылепить из меня человека... Иронично, наверное. Хотя и глупо тоже. ХРАЗ чувствовал себя преданным. И боль от этого предательства, саданула неожиданно резко, скрутила что-то внутри, грозилась пролиться и щипала глаза. – Да ты сам, блять, себе не веришь! – нервно прикрикнул Нечаев, и встряхнул левой рукой. ХРАЗ только с надломом рассмеялся, но этот скрежещущий звук резко оборвался. Дверь в лабораторию отворилась нараспашку. Через бортик переступил Сеченов. Ой, дурак... Растрепанный, с кругами под глазами и с топорщащейся во все стороны иглами щетиной он мало был похож на лощеного щеголя, которым знал его весь Союз. Две близняшки выглядывали из темноты дверного проема. Сеченов сделал им знак головой и с силой захлопнул перед их лицевыми пластинами дверь. Зайдя в комнату, он споткнулся о кипу брошенных папок, чертыхнулся и схватился за стойку капельницы. Зачем то поправил ее, а затем пригладил свои волосы и галстук. – Доволен? – шеф обвел руками помещение и хлопнул себя по бокам. – Весьма. Нечаев предусмотрительно вскочил с койки и сделал два шага назад, подальше от шефа. Его топила паника. За Сеченова, что так наивно повелся на манипуляцию, за ХРАЗа, потому что и сам буквально делил с ним одну шкуру. И точка кипения неумолимо приближалась. Нечаев знал наверняка, потому что с ужасом осознал, что ему самому почему-то отчаянно захотелось втащить шефу за все хорошее. Понадеялся только, что эмоция не совсем его. Глупо. Как же всё глупо! ...Но сознание не подернулось радужной дымкой ни сразу же, ни через минуту молчаливых гляделок. Было даже как-то неловко стоять вот так, на исполнительном старте, когда сигнал к началу движения подавать не собирались. – Я очень рад, что наконец-то хоть в чем-то тебе угодил, – пресный тон Сеченова свидетельствовал об обратном, – А теперь будь добр, объясни мне уже, что ты от меня хочешь! – Простого признания, что используешь любые средства, если они оправдываются целью. Я делал всё ради тебя, но когда страшной правды и ответственности стало слишком много, я очень удачно скоропостижно погиб! И все просто сделали вид, что меня и не существовало! Дмитрий Сергеевич, нервно теребящий воротник уже несвежей рубашки, вдруг замер с потерянным лицом и уставился на манипуляторы на руке Нечаева с чистым неверием в глазах. – Ты что, обвиняешь меня в своём убийстве?! – воскликнул Сеченов. – Знаешь, не было возможности убедиться в обратном. Ты же подтер все записи с камер! – парировал ХРАЗ. – Ты, черт тебя дери, присутствовал при своей смерти лично! – Так вышло, что я отвлекся на то, что растворялся заживо! Сеченов замер, словно косуля в свете круглых фар запорожца. Поднял в защитном жесте плечи – явно ожидал услышать от ХРАЗа всё, что угодно, но не такое. И Нечаев решил вступиться. – Так ты же, блять, мог сам это всё додумать!.. Аквалангиста помнишь? Сломанная белуга, аквариум во весь купол потолка выставочного зала. Жмур приказал вытянуть руку вверх и всплывать. Нечаев отсалютовал, подыгрывая, а потом шепотом допытывался у ХРАЗа, мол, а с этим что не так? Тогда-то перчатка и рассказала про нейросетевой посттравматический синдром. Голубые каустические блики, верно, показались незадачливому аквалангисту морем... ...И внутри в раз кольнуло осознание, что-то съёжилось от страха, и взорвалось яростно в неприятии. Отчего-то сильно замутило, и Нечаеву потребовалось схватиться за стену, чтобы не потерять опору. ХРАЗ что-то понял, и это что-то его до чертиков напугало. – Не думайте, что если запомнили пару слов из моих лекций, это делает вас умнее меня, товарищ майор! – срывающимся голосом сказал ХРАЗ Сеченов простонал изможденно и потер переносицу пальцами. ХРАЗ вздыбился на руке, как капюшон атакующей кобры. Нечаев... за неимением лучших альтернатив, решил помолчать, потому что явно сделал только хуже, обострил. Сюрреалистичное предчувствие приближения дурного, но закономерного окончания этого концерта, нагоняло еще больше дурноты. – Это был несчастный случай!.. Ты всё никак не мог установить этот дурацкий штатив ретранслятора. Я отвлекся на секунду, а ты уже... – Зачем ты уничтожал и тасовал данные о моих исследованиях?! Подтер моё соавторство в наших разработках нейполимера, и своё - на реверсанте. Потворствовал напраслине обо мне? – закричал ХРАЗ. – Как ты не понимаешь? Если бы кто-то узнал правду о твоей смерти, проект "Коллектив 2.0" бы завернули. Нейрополимер съел ученого - так себе заголовок в Московском Комсомольце! Кроме того, если бы пресса узнала о боевом реверсанте... - То бы что? Ты бы уже не смог светить физиономией с экранов всего Союза?! – Ты прекрасно знаешь, что я изначально не хотел в этом участвовать! Полимерный реверсант должен был исцелять! – И кого бы он исцелил? Горстку атомной пыли?! – Да о чём вы, блять?! – не выдержав, гаркнул Нечаев. Просто не мог уже выносить этой пугающей неизвестности. Геноцид, летальное оружие. Секретные разработки, которые вбили клин между Захаровым и Сеченовым. Тот самый Опус Магнум, о котором Захаров предпочел бы молчать. Очередной зараженный скотомогильник. Нечаев , уже совсем не понимал, в чьих эмоция тонет. Чьи боль, гнев и страх затапливает его поделенное сознание. Чего хотелось больше: сомкнуть на шее отца пальцы и переломить ее, как воробьиную? Спрятаться ли в его плече? Расцарапать себе лицо, вырвать из перчатки проводки? Узнать наконец правду, или больше не слышать и слова? Но вместо ответа на вопрос в палате стало предательски тихо. – Коричневую чуму создали мы с Димой, товарищ майор, – по-механически безэмоционально произнес ХРАЗ, когда напряжение в палате достигло пика. Сеченов загнанно выдохнул и отвернулся, спрятав лицо в руках в рваном жесте. – Мы же её... исцелили? – переспросил Нечаев, надеясь что, он неправильно расслышал. – Всё верно. Но перед этим мы её создали. Нечаев опешил. Привычный мир, все убеждения, всё, во что Нечаев верил обрушивались под весом этих двух сухих фактов. Сто пятьдесят миллионов человек погибло только в СССР, сопоставимые потери понесли и другие страны. Что-то внутри ухнуло вниз. Ноги подкосились, словно набитые ватой, не смотря на усиление в виде протезов из СПТ-6. – Доволен собой?! – наконец взорвался Сеченов. Обернулся резко, тыча пальцем в сторону нейрополимерной перчатки на руке своего агента. Нечаев отшатнулся в остром приступе паники. Словно шеф обвинил в военном преступлении его лично. – Неприятно, должно быть, потерять лицо на глазах у родного человека, да, Дима? – самообладание ХРАЗа висело на на тонкой ниточке атакующего сарказма. Нечаеву отчаянно хотелось сбежать. Куда угодно. Просто убраться от этих двоих куда подальше. Они же оба больные на голову! Чего ему в Геленджике не сиделось? – Молодец! Ты мне отомстил. И кому ты этим сделал хуже? – Я лишь дал ему ту правду, о которой он меня просил. Он умный мальчик, тем более – солдат, и поймет, что это было необходимо! – Необходимостью ты оправдаешь что угодно! – Дима, я себе душу выжег, только чтобы защитить твою человечность! – Причем здесь я?! Я никогда не просил тебя о таком! Все свои решения ты принимал сам! Надумал мне какие-то манипуляции, только чтобы договориться с собственной совестью! Ведь проще обвинить во всём меня! И никогда я тебя не отвергал! – Враньё! – Тогда скажи мне, смерть Филатовой тоже была такой важной необходимостью? Я толкнул тебя к ней?! – Дмитрий Сергеевич, – просипел Нечаев, хватаясь за стену с отчаянием, с которым утопающий хватается за соломинку. За грудью жгло, хотелось кричать. Белесый свет от лампы раздробился на радужных бабочек. Он с болью сжал виски, сопротивляясь. – Не смей! – ХРАЗ! – жалобно промямлил Нечаев, чувствуя, что теряет себя. Зная лучше всех, что происходит... – Опять наплел сам себе про то, что так всем будет лучше?! – Заткнись! – Она любила тебя, как отца! А ты убил её! – Заткнись! Заткнись! Заткнись! Бабочки взорвались, замелькали яркими всплохами, разлетелись нежным пухом одуванчиков под лапами. Он и сам был, как одуванчик - такой же белый, пушистый и легкий. Нырнул в это теплое летнее поле, как в омут. Безмерно счастливый, безгранично свободный...