Жизнь и любовь

— Юри. Зимой в Петербурге шёл снег — укрывающий кроны деревьев и крыши, сверкающий в пышных сугробах. Зимой можно было упасть, растянуться на льду — так неловко и глупо, пускай ты хоть сотню раз сделал тот самый флип. Небо касалось земли разноцветным закатом так рано — и белые хлопья летели навстречу, жгли щёки и будто стремились закрыть обзор; в нескольких слоях одежды любой бы стал неповоротливым, просто огромным, и Юри не очень хотел, чтобы Юрио снова назвал его свинкой… — Мой Юри. Зимой Виктор не отпускал его даже на шаг — обнимал в одеялах, цеплялся за плечи, дышал на ладони, едва Юри вздрагивал от уколовшего холода. Юри смеялся, когда тот щекотно касался губами любого участка открывшейся кожи, и сам прижимался ещё ближе — в этой прилипчивости нельзя было не различить самого главного, хотя тревоги нередко звенели в его голове ненавидимыми голосами. Но только теперь Юри снова и снова учил себя не сомневаться в том, кого любил дольше, чем вообще называл это чувство любовью. — Aishiteru, — шёпот коснулся его уха; руки сомкнулись, и Юри шагнул назад, внутрь объятия. Виктор держал его, глядя на снег с тенью скованности, напряжения — будто… будто пытаясь бороться с ним, отвоевать что-то ценное, будто декабрь мог забрать это, скрыть подо льдом, будто… Юри теперь знал, что не был единственным, кто мог поддаться невольному страху. — И я тебя, — он улыбнулся, ответив по-русски, вернув-отразив ему это признание; Виктор вздохнул, Виктор заговорил ещё тише, быстрее, и Юри ещё не мог понять это до каждого слова, но мог его слышать. О матери, умершей точно в конце декабря, когда Виктор единственный раз не катался на чемпионате России, окончив сезон и вернувшись почти через год; об усталости и невозможности остановиться, тоске и сиянии в тысячах камер, о нём, Юри, перевернувшем весь мир и пропавшем тогда же, зимой (Юри тысячу раз извинялся за пьяную версию собственной личности, зная, что Виктор всегда упрекает с весельем и нежностью). Виктор держал его, пряча от этой метели, и Юри к нему обернулся, ловя взгляд, немного блестящий на солнце. — Мы скоро расстанемся, — проговорил в губы; те шевельнулись, ещё раз, ещё, поцелуи мешали продолжить, едва не сбивая с ног, — не отводи… взгляда… — Я не смогу, Юри, — признался Виктор. Ещё поцелуй. — Нет, я должен поехать с тобой, и пусть Яков довольствуется Юрой… Юри зарылся в его серебристые, точно из крошки льда, волосы и притянул к себе, целуя глубже, как будто они разъезжались по национальным сейчас, будто времени не оставалось… — Ты должен забрать своё золото, Витя, — сказал он с укором. — Но вот моё золото, — Виктор лишь кончиком носа провёл по щеке; его губы дрожали, бессильные не растянуться в улыбке. Он вдруг наклонился, коснувшись губами кольца на руке Юри. — Ты моё золото, солнышко, — Виктор бы не был собой, не сказав что-то слишком смущающее, чтобы Юри мгновенно не покраснел, спрятавшись в воротнике. — Ю-у-ури, — тут же позвал он с улыбкой, и в голосе больше не слышалось той застарелой печали. Они оба слишком опаздывали в «Юбилейный», и Юри предчувствовал крики тренера Якова так ясно, как всякую неизбежную бурю, но если его Виктор не отпускал его — он ничуть не возражал. Зимой под танцующим вихрями снегом по-прежнему было тепло.