Жизнь и любовь

— Итак, ты познакомился с Виктором, Юри? — спросил Пхичит, разве что не искрясь нетерпением и любопытством. — Скажи, каково это — просто мечтать покататься с ним на одном льду, а потом обыграть, вырвать у него бронзу? Он напрочь сражён тобой, м? Юри вместо ответа безмолвно смотрел на одну фотографию с банкета после финала Гран-при, пока телефон не сел и экран не потух вместе с тенью надежды. Они с Виктором танцевали, и тот выглядел по-другому — ни той безупречной, фальшивой улыбки, ни мягкой, холодной, почти ледяной отрешённости. Виктор держался за него, и пусть был слишком пьян… — Потанцуй со мной, Юри, — тот вдруг, чуть шатаясь, но не отводя взгляда, коснулся чужой руки. Что бы ни было причиной горечи и покрасневших глаз — о, Юри так хорошо знал состояние, когда всё рухнуло, — оно рассеялось. — Но ты… но ты Виктор Никифоров, — прошептал Юри в ошеломлении. — Виктор Никифоров мёртв, — едва слышно сказали в ответ. — Потому что живая легенда не может чре… четыре раза упасть, верно? Ты потрясающе выступил, ты творил музыку своим катанием, вот пч… почему я хочу танцевать с тобой, Ю-ури, — он был пьян, он так очевидно был пьян; Юри вздохнул, и взял его за руку, и потащил в центр, подальше от камер и лишних глаз. — Это… случается, — Юри шагнул ближе, и Виктор тотчас позволил ему вести. — Я проваливал прокаты во много раз чаще, чем что-нибудь удавалось, и я точно знаю, о чём говорю. Твой единственный промах никто не заметит… — Но я больше не собираюсь кататься, — признались ему так уверенно, будто решение уже давно было принято. — В-виктор! Но… — Это бессмысленно. Моё… единственное существо, с кем я был… его б-больше нет, Юри, он умер, в то время как я не был с ним… так давно не был с ним, только гнался за золотом, не имеющим никакого значения. Мне позвонили. И Яков… он тот, кто заставил меня вообще появиться на льду. Я знал, что не смогу ничерта прыгнуть, и я сказал ему, но он надеялся… — Ты катался так, словно не мог вспомнить, как должен, — выдохнул Юри, притягивая его к себе. Он уронил голову на плечо, он дрожал. — Я не знаю, как должен, уже много лет, — Виктор вскоре поднял глаза. — Я… хотел бы быть рядом с тобой, Юри. — Что? Это всё ещё было почти нереальным — всё, что Виктор прямо сейчас говорил. — То, что… кто ты на льду — это то, что достойно победы. — Я просто один раз сумел откататься нормально, — парировал Юри. Ни он, ни ещё кто-нибудь никогда не догнал бы привычного, недостижимого Виктора — будь тот в порядке. — И ты превзойдёшь их всех, если научишься более сложным прыжкам, если твои возможности будут по-настоящему реализованы в твоих программах. Ты мог бы бороться за серебро уже сейчас, знаешь? — Постой, постой, Виктор. О чём ты… — Позволь мне быть… стать твоим тренером, Юри. — … — Я не смогу быть таким же, как Яков, я знаю, что буду неопытен, Юри, но я так хочу показать тебе… — Виктор… — Ты содз… создаёшь музыку, — вновь повторил он что-то, что нельзя было осмыслить. — Я несколько лет на тебя смотрю, Ю-у-ури, и твои дорожки шагов… — Перестань, Виктор! Боже, ты пьян, — Юри мягко остановил их танец, накрыл рукой его губы, пытаясь заставить его прекратить говорить эти вещи. Но то, как он в то же мгновение ткнулся в ладонь, а затем то ли шумно вздохнул, то ли всхлипнул… — Идём, Виктор, идём к тебе, — прошептал Юри, озираясь вокруг, но не видя ни мистера Фельцмана, ни кого-то ещё из команды. Он обнимал Виктора, и, может быть, это выглядело лёгким флиртом, игрой, только вряд ли ещё кто-то видел, как маска его идеальности сильно треснула по краям и грозила рассыпаться целиком. Виктор выдохнул только: — О-останься со мной, — и Юри пообещал ему это, и он опять вжался в чужое плечо, неразборчиво зашептав то, в чём Юри с трудом узнал слова из его «Stammi vicino». Юри довёл его прямо до комнаты, к этому времени кое-как смирившись с мыслью, что перед ним Виктор Никифоров, слишком разбитый утратой собаки, просивший стать тренером и восхищавшийся его катанием. — Я должен при… — икнул, — …ехать к тебе, — бормотал он, едва сознавая реальность. — Япония? Где твой дом, Юри? — В Хасецу, — Юри сумел усадить его на кровать и попробовал снять пиджак и перекошенный галстук. — Но я тренируюсь в Детройте. — Тогда Трей… Дерт… Юри, — беспомощно позвал Виктор, его акцент стал ощутимо сильнее. — Да, я тебя понял, — он не сумел сдержать улыбки. — Ты мой тренер, и ты приедешь в Детройт, — фыркнул, озвучив эту фантазию, позволив ей ещё мгновение остаться в воздухе, а сам задумался, стоит ли снять с Виктора и штаны. — Но тебе нужно кататься, Виктор, — пора было приходить в себя. — Если бы я хотел этого хоть секунду, — услышал Юри что-то столь невероятное, что тотчас вызвало синий экран, сбой в сознании. Он уже говорил что-то подобное, когда они танцевали, но… длилось ли это годами, пока слепая публика им восхищалась? — А ты… ты не хочешь? В глазах Виктора, остекленевших, застывших в одной точке, стояли слёзы. Он замотал головой, пытаясь что-то сказать; Юри справился с его одеждой, оставив рубашку, накрыл одеялом и сжал плечо. — Я не… не знаю, кем должен быть. Я не хочу… продолжать, но я просто не… — Будь моим тренером, Виктор, — слова о той самой фантазии вырвались прежде, чем Юри сумел их сдержать. Виктор тут же поднял глаза, будто ища подтверждения. — Будь собой. Юри в тот момент почти поцеловал его в макушку — в последний миг понял, что только что мог сделать, и лишь коснулся её рукой. Волна паники поднялась с опозданием, и тогда Юри попятился к выходу. У него не было объяснения, что он здесь делает; Виктор не мог говорить всё всерьёз. Юри скованно попрощался, надеясь, что Виктор вот-вот уснёт. И то немногое, что у них было той ночью, разрушилось, лишь едва наступил день. Юри вновь нашёл Виктора, когда тот разговаривал с Юрием Плисецким, товарищем по команде и чемпионом среди юниоров; лицо его было немного помято, движения были немного нечёткими, что так легко объяснялось усталостью, но в остальном это был тот же Виктор, которого знал весь мир. Виктор, который фальшиво сиял лишь для камер и прессы. И Юри окликнул его, прежде чем догадался, что это плохая идея. Он просто хотел сказать несколько прощальных фраз, убедиться, что всё хорошо, и, возможно, поймать что-то тёплое и настоящее в его глазах… — Юри Кацуки, — сказал Виктор, будто знакомился с ним с вежливой отстранённостью. — Мои искренние поздравления, твоё катание было достойным медали. Что ж, Виктор так ясно давал понять, что всего, что случилось вчера, просто не существует, что Юри не мог этого не принять. Виктор был закрыт и совсем на него не смотрел, Виктор не мог подобрать ещё более обезличенных фраз, Виктор мягко-настойчиво отстранял его, может быть, насмехаясь, что Юри и правда надеялся на что-то большее. — Фото на память? — спросил он, как если бы фото и было единственным воспоминанием о Юри, которого он желал. Юри сделал то, что ему оставалось: сбежал, не дожидаясь, пока Виктор снова его оттолкнёт. — …о да, наверняка сражён, — слишком весело ответил Юри, толкнув Пхичита в плечо и пытаясь прогнать тоску. Виктор уж наверняка никогда о нём не вспоминал.

***

Виктор болезненно сжал одеяло, как будто оно могло стать Маккачином, и заглушил слёзы; он должен был снова выигрывать золото, будто финала Гран-при не случилось, но не был уверен, что это не станет ещё более грандиозным провалом, чем в Сочи. Он мог объявить о своём завершении — если бы только знал, что останется, если исчезнет лёд. Если бы кто-то позвал его… Что-то являлось измученному сознанию голосами, которых он не мог узнать, или снами, которых не мог вспомнить. «Будь собой, Виктор». Может быть, там, на банкете, напившись, свалившись в беспамятство и кое-как вернувшись к себе в номер, он всё это выдумал, а теперь просто цеплялся за образ кого-то, кого никогда не встречал. Может быть, на банкете он был не в себе — потому что потом Юри Кацуки, тот, с кем он ещё не был знаком, но за кем пару лет как следил, кто справедливо забрал у него бронзу, потому что его катание было отвратительно, — Юри Кацуки даже не захотел с ним говорить. Может быть, Виктор как-то обидел его — он не знал, не хотел знать; он разочаровал Якова, навсегда потерял Маккачина и оттолкнул человека, который впервые за столько лет был ему интересен. Виктор Никифоров — фальшивый образ — был мёртв, а за ним не было ничего; он оплакивал всё, что исчезло, цепляясь за призраки памяти, падая в пустоту.