Весь мир в труху, и плевать на обиженных

Смерть — что это такое? Отсутствие мышления? Темнота? Простое ничего? Академик Сеченов не думал об этом. Ему просто было некогда думать о том, что будет, когда он умрет, попадет ли он в рай, ад или что-то вообще будет чувствовать там. В момент собственной смерти он тоже об этом не думал — ему было некогда. Он переживал — за Сергея, Коллектив, за будущее СССР. За Харитона, тронувшегося головой, возомнившего себя богом. Тем удивительнее было, когда после хруста его шейных позвонков и кратковременной боли, он осознавал себя, как личность. Вокруг ничего не было — лишь его сознание, понимание, что вот он, Дмитрий Сергеевич Сеченов, который до сих пор мыслит, чувствует, думает. И больше ничего. Он не видел, не знал, что происходит, но мыслил. И это его поражало. В какой-то момент — время в этом пустом ничто не существовало в принципе — он начал различать что-то. Лес, старое здание, которое было недостроено, рассвет, озарявший горизонт — все это вначале было размыто, постепенно обретая очертания. Академик не узнавал того, где он находится. Это было похоже больше на глубинку, чем на Семипалатинский район, где находилось предприятие 3826. Когда среди деревьев появился женский силуэт, он, было обрадовался — наконец ему кто-то объяснит, что происходит, где он, и как попасть обратно. Времени, чтобы медлить, у него не было — Захаров мог натворить чего угодно. А со своими ощущениями мыслями он потом разберется — в конце-концов, он же сейчас живой, дышащий человек, явно не мертвый. Сейчас нет ничего важнее его проблемы. Ему должны помочь. Когда прошедшая мимо девушка не услышала его оклика, он направился вслед за ней. Игнорирование в высшей степени — так мог делать только Харитон, занятый очередным экспериментом. Тем удивительнее становилось, когда он прошел вслед за ней, но сквозь стену, и оторопел. Дмитрий не понимал, что происходит — галлюцинация умирающего мозга, или это он так слился с полимерным накопителем, который подчинил себе Харитон? Его новая форма, вроде полимера, которая проходит сквозь стены, или что-то другое? Он подумает об этом, когда на него обратят внимание. Или когда он поймет, что происходит. Девушка вела себя неадекватно — минут пять смотрела на рассвет, с пустым лицом, не обращая на него внимания. Дальнейшие ее действия были еще более странными, Сеченов даже не успел среагировать. Секунда, вторая — девушка с глупой улыбкой оказывается на противоположном конце помещения, накидывает на шею только что связанную петлю, и прыгает в пустоту. Академик успевает вздохнуть, когда прогнивший бетон не выдерживает и тело приземляется на два пролета ниже, распластавшись на лестнице.

***

Полупустая электричка неслась в сторону от Москвы. В пять утра мало кто ехал прочь из шумной столицы, и мало кого могла заинтересовать молодая девушка, сидящая в одном из вагонов, пялящаяся в никуда. Серый пейзаж из года в год не менялся. Все те же деревья, практически голая, не считая пожухлой прошлогодней травы, земля, влажная от сошедшего неделю назад снега. Весна в этот раз пришла в апреле — на улице было все еще холодно, но чувствовалось где-то внутри, что скоро выйдет солнце, через пару недель появятся почки на деревьях. А там и майские праздники, жуки, насекомые, шашлыки, сессия и лето. Яна прикрыла глаза, устало выдыхая. Вроде, все как обычно — но что-то не то. Словно не хватало какой-то части, которая дополняла бы всю картину. Таблеток, например, которые она не взяла с собой. Впрочем, и не нужно ей это — мертвецу они ни к чему. Биполярное расстройство второго типа не лечится. Это вообще не лечиться — откуда у нее только взялись силы встать с кровати, купить билет в один конец, и уехать — загадка. Но одно немного подбадривало — скоро это закончиться. И не будет больше Яны, проблемной дочери, долбанутой сестры, безразличной ко всему девушки и подруги, со своим списком проблем, до которых людям нет никакого дела. В лучшем случае, где-нибудь в Тульской области будет небольшая могилка за кладбищем, которая через пару лет развалится к херам. И мир забудет никому неизвестную двадцатилетнюю Васильеву Яну Дмитриевну, словно ее не существовало — как и остальные миллионы и миллиарды людей, умерших ранее. План прост — уехать на заброшку, стройку, недострой, нужное подчеркнуть, и умереть. Как — неважно. Хотелось простого человеческого — вечного спокойствия, и, откровенно говоря, даже если она превратиться в лепешку, это было лучше бесконечной серости, окружающей ее всю жизнь. Никакой уверенности в завтрашнем дне, которое ей пророчили врачи в психушке — какая уверенность, когда уже год мир находится в девяноста секундах от ядерной войны? Глупо на что-то надеяться после этого. Как сказал в тот день Славик — весь мир в труху. И лучше ей этого не застать — хотя перспектива смерти от ядерного взрыва и была привлекательной, вероятность пережить его и умирать в агонии была выше. «Счастье для всех, даром. И пусть никто не уйдет обиженным». Стругацкие все-таки хорошо писали. Зря она не ознакомилась с их произведениями раньше. Выйдя на знакомой станции, Яна прошла вдоль по тропинке, вглубь леса, надеясь найти что-то вроде заброшки. Места она совсем не знала, но это и не было нужно. План у нее был, и его она придерживалась — в этом районе достаточно много недостроев, заброшек времен СССР, и место для своих последних часов она найдет достаточно быстро. Здание перед ней разваливалось. Оно не было в аварийном состоянии, но девяностые, время масштабных изменений, повлияло серьезно: сооружение никем не охранялось, а голый бетон уже давно покрылся мхом, заплесневел, а где нет — покрылся слоями граффити, старых и свежих. К тому же, оно было достаточно высоким, этажей пять — наверняка строили очередной жилой комплекс, а денег не хватило. Разворовали, сволочи. Впрочем — неважно. Для задуманного оно подойдет, а большего Яне и не нужно. Просто она наконец умрет, и все проблемы исчезнут в один миг. Ветер трепал волосы, где-то на горизонте, за облаками вставало солнце. Наверняка красивое — жаль, что облака не дают этого увидеть. Это была, наверное, единственная вещь, которую любила Яна в своей жизни. Потому что солнце никогда не было серым. Она остановилась на лестничном пролете — там как раз свисал кабель, забытый мародерами, достаточно длинный, чтобы завязать петлю. И с видом на рассвет. О чем еще можно мечтать перед смертью? Яна не знала. У нее все есть: такое любимое солнце, что соизволило разогнать несколько облаков, и посветить ей в лицо напоследок, единственная, почти исполнившаяся мечта, только на шею повязать, и сделать шаг в межлестничное пространство. У нее есть все. Кроме желание оставаться живой. Бросив еще один взгляд на рассвет, она искренне улыбнулась, накинула завязанную петлю и сделала шаг в бездну. Хруст, треск, и болезненное падение на сырой бетон затмила тьма.