Больничный тайник смертей

Первая

Хёнджин так сильно хочет умереть. Хёнджин так сильно ненавидит себя. Но его полумёртвое тело распихали по гипсам, бинтам и одеялам, заставив срастаться. Из белых стен на него смотрели глаза, чьи обладатели уже никогда не вернутся (в этот мир или в больницу?), со стен он считывал чужие переживания, а как-то раз под матрасом даже нашёл чьё-то сердце – рисунки акрилом поверх поэм. Но он убьёт себя. Он будет пытаться, пока не получится. Он так сильно хочет умереть. Он помнит, как стоял на краю, пиная мыском кед цементную крошку. Крыша четырнадцатиэтажника с этими яркими росписями, цитатами классиков и строчками из русского рока выглядела невообразимо красиво в предзакатных сумерках. Он даже захотел её сфотографировать, но фотоаппарат остался в квартире. Двадцать минут назад он оставил записку на кухонном столе, не решаясь войти в комнату родителей, и поднялся на крышу этого дома. Он бывал здесь часто, она стала ему почти родной, и потому знал время, когда здесь никого не будет. Его дом был двухэтажный и прыгать оттуда – идея не из лучших даже в его положении. Группа «Сны твоих мёртвых друзей» меланхолично завывала в проводных наушниках, отходивших от древнего плеера. Ветер дул неравномерно и с очередным более сильным потоком Хёнджин слегка наклонился вперёд. ?????? Когда он открыл глаза, увидев над собой вымученно-белый потолок, то надеялся, что попал в параллельную вселенную. Или переродился. Но это была просто больница. Хотелось выть от отчаяния. С телефона в палате он позвонил домой, попросил привезти камеру. Её передали через дежурного врача. Большего Хёнджин и не ожидал. Вечером какого-то (по ощущениям тысячного) дня, когда он уже собирался заснуть, в комнате запахло вишнёвыми духами – прямо как от его матери. Пришлось зажмуриться, чтобы не стошнило. Этот запах он не переносил. Хёнджин не соизволил и глянуть, но в поле зрения мелькнула белоснежная пижама, такая же, как и у всех, но с какими-то яркими пятнами. (Ими позже оказались перманентные звери). — Хэй, Принц, так и собираешься молчать? – Пижама начала копошиться в одеялах, в конце концов перевернулась на живот и уткнулась взглядом. Тот не чувствовался, как это происходит обычно, и потому Хёнджин повернул голову в сторону голоса. Немного настороженно. Будильник на тумбочке зазвонил разрывающим треском, но никто не обратил на это внимания. На Хёнджина смотрели два белых озера. Почти как творог. Под цвет крыльев ангелов. — Теперь, когда увидел, придумай мне кличку. Не люблю имена. — Ангел. — Принц и Ангел.. Не думаешь ли ты, что это звучит слишком.. завышено? — Нет. — Молодец, я тоже. Хёнджин усмехнулся, прикрывая глаза и кутаясь в одеяла. --- Когда Хёнджин проснулся, Ангел всё так же сидел на кровати: лишь немного сменил позу. Спрашивать его настоящее имя не хотелось, поэтому из-под зубов вывалилась несуразица: — Так и просидел здесь? — Возможно, – по лицу Ангела стекало солнце, заливаясь в пустые глазницы. Те слезились, отчего создавалось впечатление, что их обладатель плачет. – Помоги мне постирать вещи. Я имею в виду… отведи в прачечную. – Он, кажется, смутился, и в своё оправдание похлопал ресницами. Как будто без этого было бы непонятно. — Ну… Пошли, что ли… Хёнджин сполз с кровати, только сейчас замечая, что пижама на нём болтается чересчур выразительно. Недавно вылупившаяся из скорлупы гипса нога болела. Захотелось сжать зубы, но он сдержался. Поздно вспомнил, что этого никто и не увидел бы. Наверное. Неуверенно посмотрел на нового знакомого: — Только я не знаю, где это. — Ничего, я тебе скажу, куда идти. Только возьми меня за руку. — Откуда знаешь? – Хёнджин послушно обхватил его за запястье и тяжело вздохнул. Идти не хотелось. Хотелось умереть. — Запомнил, когда медсёстры говорили. Они прошли по холодному коридору до первого поворота направо, ещё раз десять повернули налево и просочились сквозь два лестничных пролёта с перилами, украшенными трещинами. — А у тебя хорошая память, – восхитился Хёнджин, когда они добрались до нужного места. В прачечной было пусто, тихо и пахло кондиционером. Стены разрисованы рыбами, а в углу под стопкой полотенец спал котёнок. Хёнджин обернулся на Ангела: — Дай вещи. Я положу. / В прачечную они ходили каждый день. — Почему ты здесь? – Ангел успел выучить дорогу и теперь не спеша шагал чуть впереди, заминая в пальцах длинные рукава белой вязаной домашней кофты с ярко-жёлтыми цыплятами. — Я просто хочу умереть, – слегка скрипнул зубами. – А ты? — А я… Я очень хочу жить. Последнее слово упало на пол и Хёнджин в неуверенности затормозил перед ним: — Жить? — Ага. Феликс был слишком чистым. Его хотелось поцеловать. / В прачечной пахло юностью. И цветами. Феликс сгрёб одежду и пузырьки, лежавшие на стиральной машинке, и залез на их место. Он как-то слишком врождённо смотрелся на их месте. — Слушай, Принц, почему ты так не любишь этот мир? С их разговора на эту тему прошло около недели. — Могу сказать лишь то, что ненавижу слово «почему». Феликс закутал запястья в растянутые рукава пижамы, разукрашенной перманентным маркером и гуашью. Очень по-детски. Вынул из-за уха веточку мимозы, которую ему отдал (подарил) Хёнджин. Смутился, наверное. Повернул голову в сторону Хёнджина, заставив того вздрогнуть. От белоснежного взгляда, среди белых покрывал и пижам, больничных стен в снежных рисунках, вместо привычного тонкого каната жизни под ногами разверзлось необъёмное болото, в которое Хёнджин на миг провалился. Феликс до ужаса чистый. Непорочный. Но рядом с ним можно насовсем пропасть. Или он, наоборот, то самое деревце, за которое хватаешься, чтобы, наконец, выкарабкаться из вечного болота? — И всё же. — Но мне нечего тебе сказать. – Немного погодя добавил, – правда. Феликс в ответ лишь улыбается и болтает ногами. / В ванной комнате пахнет цветочным лугом – незакрытый гель для душа стекает по железным прутьям подставки вместе с лунным светом – Хёнджин резко задёргивает жалюзи. Зачем в ванной окно? Сероватая вода активно брызжет из крана, покрытого коркой мыла, надписями и наклейками. Капли отскакивают от поверхности и остаются высыхать (никогда не высохнут, слишком холодно) на догнивающих флаконах с шампунями и жидким мылом. От воды идёт пар и Хёнджин задумчиво опускается на плитку; чьи-то ледяные фаланги пальцев цепляют его за оголённые участки тела, но он уже не обращает внимания. Привык к ду́хам этого места. Ждёт, когда линия воды дойдет до отметки, вырезанной кем-то из пациентов перочинным ножиком, - ровно в том месте, чтобы, если ляжешь, вода не вытекла через край. Возможно, это сделал тот же человек, чья кровь до сих пор сохнет в углах комнаты. Он заприметил это, когда пришёл сюда в первый раз. Для нормального человека вполне жутко. Но Хёнджин, в общем-то, не совсем нормальный. Нормальные не прыгают с крыш, не видят у стен глаз и пугаются, когда до них дотрагиваются трупы. Из покрытой слизью времени стены высовывается рука и толкает Хёнджина в спину. Он поворачивает голову и покорно впаивает рычажок крана в его изначальное положение – вода дошла до отметки. Надо же, с ним общается Тот Свет. Он сошёл с ума? Вряд ли. Просто всю свою ненужную жизнь он ещё с самого рождения наполовину принадлежал Им – смерть кралась сзади, кусала за пятки. Сворачивалась клубочком ночью под боком. И Хёнджин к ней привык. А со временем захотел стать ближе. В этом мире его, в общем-то, ничего и не держало. Как трогательно. Он встаёт, ложится в ванну в одежде. Вода приятно обжигает уже почти успевшую заледенеть кожу. Хёнджин упрямо смотрит в потолок, чувствуя, что кто-то стоит рядом. С шорохом опускается на колени, кладёт голову на бортик ванны. Тянется к плечу. Хёнджин упорно не поворачивает головы. Смотреть нельзя. Он не боится. Он привык. Но… Из трещин в потолке вот-вот польётся что-то тёмное и липкое. Кровь. Чья? За дверью кто-то нерешительно останавливается. Ангел. Хёнджин моментально цепляется взглядом за расхлябанную задвижку. Не закрыто. Облегчение вываливается из тела вымученным вздохом. У ванны больше никто не сидит. И потолок чистый. Только слишком старый. Феликс заходит без слов, так же молча заползает в воду. Ничего не говорит, только лежит (сидит) на чужом животе. Обнимает за талию. По ощущениям он будто стал раз в десять меньше, чем днём. Хёнджин кладёт руки на его шею – получается странно. Зато искренне. — Я чувствую от тебя запах смерти. Как же ты близок к ней, – и, совсем шёпотом, – мой милый Принц. Феликс топит лицо в чужой шее и крепче обвивает руками за талию: — Знаешь, мне так больно.. Но я всё равно хочу забрать всю твою боль себе. Всю, до самой маленькой частички. Почему.. Почему не получается.. Почему в этот раз не получается? Хёнджин укладывает ладонь на светлую макушку, чувствуя кончиками пальцев сахар. — Потому что в тебе уже нет места для неё. Ты слишком наполнился чужими страданиями. Хватит. Пожалуйста. Феликс плачет, кажется, всю ночь, смешивая слёзы с водой. Он состоит из соды, из льда для кофе, растопившегося в ещё недавно (давно) горячей воде, из рисунков акварелью на пижаме и коже, расплывшихся от кипятка, и мыла, упавшего в воду. Из вишнёвого запаха, ужасно напоминающего Хёнджину о маме. Хёнджин гладит его по спине, а перед тем, как заснуть, лишь тихо произносит: — Мой бедный снежный ребёнок… И даже потустороннее на время отступает. Как же обходительно с их стороны.