Больничный тайник смертей

Вторая

Феликса в больнице любили все – светлячки, котята. К Хёнджину все тянулись – дети, мертвецы. И даже кровь будто бы сама собиралась со всех углов заполненного потусторонним шёпотом здания на его запястьях, плечах и бёдрах. Ангел и Принц. Ангел и человек. Ангелу, полюбившему смертного, суждено… Феликс не хочет быть ангелом. Ему больше по душе быть Ангелом – таким, как его называет Хёнджин. Просто мальчиком со странной кличкой. Мальчиком, который хочет жить. Жаль, что ни одной его мечте не суждено долететь до звёзд. Феликс выпрыгивает из мыслей и произносит привычную фразу: — Пошли в прачечную. Они уже давно ходят туда не чтобы постирать вещи. Просто это место чувствуется так особенно. Феликс уже привычно усаживается на стиральную машину, забитую запахом кондиционера и дождя. Хёнджин стоит рядом, от него пахнет кипячёной водой и чаем с лимоном. Феликс был слеп с рождения. Но как же много он видел. Да и знал настоящее имя Принца изначально. Просто маленький мальчик так хочет быть особенным хоть для кого-то. Хоть в чём-то. — Принц… Хэй, Хёнджин! – он кричит впервые за всё своё пребывание здесь. Вытаскивает Хвана из омута мыслей, ударяет ногой в плюшевой пижаме по бурлящему боку машинки. Феликс для Хёнджина особенный и без этих дурацких кличек, «которыми больше никто, кроме нас, друг друга не называет». — Хёнджин, меня зовут Феликс. Слышишь? Хёнджин… Хёнджин! – он почти кричит, но голос моментально срывается на хрип, – поцелуй меня. Хёнджин не удивлён. Или настолько в шоке, что разум отказал. Распадается на звонкие ледышки, на выдохе с губ срывается глупость: — Ты похож на небесное дитя. И совершенно безнадёжно целует. Как смешно. Как по-детски. Как смертно. Хёнджин путает пальцы в пергаментных волосах и, кажется, хочет умереть чуть меньше. Феликс прижимается ближе к худому человеческому телу, в его бок упирается острый бумажный угол упаковки стирального порошка, о болтающиеся ноги трётся крышка ополаскивателя «Бархатная нежность», а в животе рождаются медузы, липнут к стенкам желудка и по трахее ползут в глотку. Хочется задохнуться. Но Феликс лишь плотнее льнёт к чужой груди. Надеется, что твари сдохнут там, не дойдя до ротовой полости. В любом случае, он перемолет их зубами. Ему отведено так мало жизни. Жертвовать ради чего-то, чей сути он не знает… Сейчас это звучит так смешно. У Феликса ломаются крылья. Феликса насквозь пронзает стремительной кометой. У Феликса кровоточит нёбо и Хёнджин эту кровь сглатывает. Феликс был рождён на небесах, а теперь лежит на асфальте, где-то посреди жизни. И он счастлив. Как мало надо, чтобы ангел упал. Всего лишь одна глупая, но настоящая влюблённость. — Навсегда? – Феликс отрывается от чужих губ, рвано дышит. Фраза жила в сознании так глубоко, так давно, что он совсем позабыл её. Она щекотала о стенки черепной коробки и о края рёбер, но только сейчас он смог вспомнить. — Навсегда, – клянётся Хёнджин. – Знаешь, мне кажется, что мы знакомы вечность. — Тебе не кажется.

***

Хёнджин собирает цветы из большого открытого окна на первом этаже. Рядом стакан с молочным коктейлем и Феликс с кружкой цветочного чая. А ещё солнце, проткнутое верхушками елей, растёкшееся по небу и земле. Хорошая погода всегда отдаётся тревогой и плохим предчувствием в солнечном сплетении. Хёнджин переплетает тонкие стебельки между собой, образуя из них венок. Немного любуется, а потом тянется к запястьям Феликса – обвивает их эластичной цветочной дугой. Феликс смеётся и смех рассыпается водными шариками в углах комнаты. Мягко и нежно. И смеха этого, кажется, хватит Хёнджину, чтобы свернуть горы. - Я люблю тебя. – Как глупо, ну правда. Но как ценно. Оно слетает с кончика языка капелькой росы, но по ощущениям – сваливается с плеч огромной ношей. — А я.. А я люблю тебя. На цокольном этаже царит прохлада, и даже жар с улицы не вступает с ней в бой. Однозначно проиграет. Духов здесь нет, они прячутся в ванной, на чердаке, в палатах, особенно в 310-й. Везде, где нет взрослых, где детский разум оголён подобно наэлектризованному проводу. Там, где совершались самоубийства. Что странно – всегда только детские. Ни одного взрослого трупа. Хёнджин делится этой догадкой с Феликсом, а тот улыбается и пожимает плечами. Явно что-то знает.